Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Роман Пути небесные как итог духовных исканий Ивана Сергеевича Шмелева

Роман Пути небесные как итог духовных исканий Ивана Сергеевича Шмелева

вдруг <…> что все эти девушки и старухи выше меня и чище, глубже <…>. Простые слова, самые ходячие слова, сказала матушка Агния, но эти слова осветили всего меня, всю мерзость мою показали мне. Передо мной была чистота, подлинный человек, по образу Божию, а я – извращенный облик этого «человека» <…>. То, темное, вырвалось из меня <…> испарилось от этих душевных слов». Благодаря Дариньке Виктор Алексеевич постепенно входит в мир православной культуры и с удивлением обнаруживает в нем глубину прозрений, точность в понимании человечности. Он рассказывает о Дариньке: «Она пришла из иного мира, не искривленного. Воспитывала ее тетка, дьяконица-вдова, водила ее по богомольям, учила только церковному, Даринька знала все молитвы, псалмы, читала тетке Четьи-Минеи <…>. Эта культура, с опытом искушений и подвигов из житий, с глубинной красотой песнопений … оказалась неизмеримо глубже, чем та, которой я жил тогда. С такой закваской она легко понимала все душевные тонкости и «узлы» у Достоевского и Толстого, после проникновенных акафистов и глубочайших молитв, после Четьи-Миней, с взлетами и томлениями ищущих Бога душ» ( ).

Таким образом, мы видим, что герой Шмелева проходит сложный духовный путь, во многом схожий с восхождением к вере самого автора и характерный для большинства русских интеллигентов того времени. Так, М. Гершензон сравнивает российскую интеллигенцию с евангельским бесноватым, указывает на традиционный путь исцеления – путь смирения и веры. ( ) Именно такой путь и проходит Вейденгаммер, в конце книги становясь истинным христианином.

Другой герой романа – князь Вагаев, с головы до пят джентльмен, имеет все преимущества перед Вейденгаммером, влюбляется в Дариньку и предлагает ей замужество. Даринька срывает с него маску маститого ловеласа и открывает доброго, искреннего, впервые полюбившего мальчика. Он явился средством искушения героини, но глубокая жалость Дариньки к Вейденгаммеру побеждает все сметающую страсть к Вагаеву и в конце романа переходит в оздоровляющую, прочную любовь.

И еще один персонаж, барон Ритлингер, тоже влюбленный в Дариньку, пытается с помощью светской сводни Пани обрести ее склонность сочувствием к ней . дорогими подарками в то критическое время, когда Вейденгаммера, увлеченного певицей, нет рядом с героиней. Но красота неподкупна, и происки барона напрасны. Барон – дьявол в светском облике – играет, казалось бы, почтенную роль благотворителя – патрона сиротского дома для девочек. Его настоящее лицо раскрывается сверхчувствительной Дариньке на балу на один миг, после чего она теряет сознание.

Совершенно особенной является фигура старца Варнава. Встреча с ним героини играет важнейшую роль и в ее судьбе, и в общем действии романа. В критическую минуту, близкая к отчаянию от тяжести собственного греха, Даринька бросается к о. Варнаве, и тот в беседе с нею не только утешает ее, но и распутывает клубок гнетущих ее сомнений и предуказываетет путь – терпеливо нести свой крест, не оставлять Виктора Алексеевича. Слова старца обладают силой, и Даринька свято хранит их в своем сердце. В последующем развитии романа это благословление о. Варнавы поддерживает, вдохновляет и вразумляет Дариньку. Доверие к старцу, послушание ему дают ей силы перенести скорби. Советы старца оказываются очень точны и мудры. Они определяют единственно истинную позицию, не оправдывая беззаконный брак, но призывая обоих героев к терпению и духовной высоте. Понимая это, Даринька отвергает попытки Виктора Алексеевича как-то упростить их смысл, оправдать себя и облегчить свою совесть. Невозможность обвенчаться с Вейденгаммером для Дариньки – постоянноя и огромная мука, но на попытки использования авторитета старца для оправдания незаконного брака следует весьма резкий ответ: «Не благословлял!… - вскрикнула Даринька – Не знаешь ты его страданий за мой грех! Не знаешь, почему так… но так надо… почему-то надо! Это после откроется, почему так!. <…> он знает седрцем! … он провидит…»

Как лейтмотив проходит через весь роман проходят образы неба, звезд, «космической бездны», подчеркивается красота, бесконечность, непознаваемость тайны мироздания. Через это показывается ограниченность возможностей человеческого разума, науки.

Таким образом, в романе рассматриваются типы людей, различные по своим духовным и нравственным взглядам. Через их искания, надежды, радости и разочарования писатель показывает непростой, многоступенчатый путь к Богу и приводит читателя к выводу о том, что только этот путь является единственно правильным

Раздел IV. Проблематика.


Роман «Пути небесные» - итог нравственных и религиозных исканий И.С. Шмелева. В нем доминирующими являются важнейшие вопросы духовной жизни: мотив пути, мотив молитвенного служения, смирения, Промысла Божия, искушения и греха. Центральное место принадлежит образу пути, одному из основополагающих в христианской философии (религии). Шмелев в своем романе опирается на традиционные для христианства представления о пути: «Укажи мне, Господи, пути Твои и научи меня стезям Твоим. Направь меня на истину Твою и научи меня, ибо Ты Бог спасения моего; на Тебя надеюсь всякий день» (Пс. 24, 4-5), «На пути откровений Твоих я радуюсь, как во всяком богатстве. О заповедях Твоих размышляю, и взираю на пути Твои» (Пс. 118,14-15), «Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших». (Ис. 55, 8-9)

«…Велики и чудны дела Твои, Господи Боже Вседержитель! Праведны и истинны пути Твои, Царь святых!» (Откр. 15,3)

Шмелев отыскивает выход из земных тупиков к путям небесным, к путям Божиим. Крайние точки того пути, который одолевают герои романа, Даринька и Виктор Алексеевич, обозначены ясно: тьма и свет, грех и духовная чистота. Писатель сознал сопряжение этих крайностей в душе человека еще в романе молодости («История любовная»). В письме П.Д. Долгорукову от 3 марта 1941 г. он указал как на важнейшее в романе: «…всего главнее – ищущая и мятущаяся душа юной Дариньки и обуревающие страсти – борьба духа и плоти». Это же высказано в самом романе словами Виктора Алексеевича: «Не раз находил я ее в беспамятстве в ее моленной. Мне иногда казалось, что в ней как бы рождался новый человек… как бы звено – от нашего земного – к иному, утонченному, от плоти – к душе».

Этот роман – во многом уникальное явление в русской литературе. В нем показана жизнь человеческой души, руководимой божественным Промыслом и ведущей «духовную брань» с силами зла. Социальность, хотя и отчетливо выраженная, играет вторичную, внешнюю роль; роман также невозможно определить ни как философский, ни как психологический. Вместо столь привычного для классики психологизма, мы встречаем здесь отражение именно духовной жизни души. (Согласно христианской антропологии, человек состоит из телесной, душевной – ее и отражает психология – и духовной сфер).

В основе раскрытия судеб и характеров героев лежит святоотеческая духовная культура, православное аскетическое мировоззрение – те традиции, которые оставались чуждыми для секуляризированной светской культуры XIX – XX вв.

Весь художественный мир «Путей небесных» пронизан атмосферой монастырской жизни, ориентирован на нее. Героиня романа, Даринька – сирота, с детства воспитывавшаяся в строгой церковной дисциплине, ставшая послушницей Страстного монастыря в Москве. Хотя она и вышла из обители, связав свою судьбу с Виктором Алексеевичем, но и в миру осталась по сути «без ряски, а монашка». Это определяется не только тем, что она сохранила глубокую любовь к своей обители, часто навещает матушек и наставниц или совершает паломничество в Троице-Сергиеву Лавру. Дело в самой сути ее духовной жизни, ее внутреннего мира. В православии монашество и жизнь в миру направлены к одной цели – соединению с Богом, имеют один идеал. «Каждый христианин должен, если того пожелает Господь, отказаться от любых земных связей и привязанностей, и даже от своей жизни. <…> Монашеская жизнь отличается поэтому от общехристианской не каким-либо особым качеством, а только особой, не всем доступной напряженностью в устремлении к Богу», - утверждает епископ Александр (Семенов Тян-Шанский) в своем «Катехизисе». И в этом смысле каждый православный, ищущий Царства «не от мира сего», является в какой-то степени «монахом без ряски», иноком (т.е. «иным» этому миру), или, как говорят о Дариньке, живет «и без обители в обители».

Архитектонически роман представляет собою вполне законченное целое. Правда, Шмелев хотел написать и третью часть, где должно было происходить моральное совершенствование героя и героини, на что намекает концовка II т. романа: «С того часу жизнь их получает путь. С того глухого часу ночи начинается «путь восхождения», в радостях и томлениях бытия земного».

Фабула романа, как всегда у Шмелева, захватывающая, полная неожиданностей и совпадений, становится для верующего человека предначертаниями.

Воцерковленное бытие впервые широко вошло в литературу в книге Шмелева «Лето Господне». В «Путях небесных» оно получает углубленное выражение. Для Дариньки молитва становится первым и главным делом жизни. Она стремится к тому, чтобы иметь постоянное «памятование Бога», хотя до достижения этого ей еще очень далеко. Молитва в романе Шмелева представлена не как сентиментальные вздохи, жалобы на обстоятельства жизни или средство самоутешения. Попытки классиков показать молитвенные состояния человека (например, романы Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина) были неудачны именно потому, что подменяли подлинный духовный христианский опыт психологическими схемами. Молитва в «Путях небесных» раскрывается как труднейшее дело, как настоящий подвиг. Даринька вспоминает: «В ту ночь сколько я становилась на молитву, но не могла побороть мечтания»; «Матушка мудро меня наставила. <…> «А ты повздыхай покорно, доверься Господу, даже и не молись словами… оно и отметется». И я получила облегчение».

Но Даринька знает и другой, противоположный опыт: «…мысли не отметались, мучили. И чем напряженней молилась, не разумея слов, налетали роями мысли, звуки. Она гнала их, старалась заслонить словами, напрягалась, - и слышала голоса и пение: все, что видела эти дни, повторялось назойливо и ярко. <…> И, помня, - «егда бесы одолевают помыслы», стала читать «запрещальную». <…> Горячо молилась, страстно, но страстные помыслы одолевали до исступления». Здесь мы видим одно из замечательных по точности описаний внутренней борьбы человека с искушающими помыслами. Пожалуй, ни в каком другом художественном произведении не раскрыта столь глубоко и точно суть православной аскетики – науке о невидимой борьбе со страстями и помыслами, с тяжестью плоти и мирскими соблазнами.

Шмелев на протяжении всего романного действия прослеживает, как в событиях жизни человека действует соблазн, и как ведет человека промыслительная воля. Даже попущение соблазну, греху становится необходимым: как побуждение к тем внутренним усилиям, без которых невозможно достижение «путей небесных» (Мф. 11,12). «Не грех тут, а нужно так, для чего-то нужно».

Красноречивы названия глав первого тома «Искушение», «Грехопадение», «Соблазн», «Наваждение», «Прельщение», «Злые обстоятельства», «Обольщение», «Метание», «Дьявольское поспешение», «Отчаяние», «Прелесть» … А с другой стороны - «Вразумление», «Послушание», «Преображение»… Сами названия эти непреложно утверждают: жизнь человеческая постигается только через религиозные понятия. Шмелев вновь использует здесь свой любимый прием: кратким напоминанием какого-то текста раскрыть смысл повествуемого через воспоминание этого текста. Несомненно, он заставляет, например, вспомнить утреннее молитвенное правило (молитву св. Макария Великого): «.. и молюся Тебе: помози ми на всякое время , во всякой вещи, и избави ны от всякия мирския злые вещи и диаловьского поспешения, и спаси мя, я введи в Царствие Твое вечное». Введение в царство – совершается лишь «путями небесными».

Но вначале одолеваются пути «земные», пути вхождения греха в душу человека. Грех – Шмелев показывает это в подробностях – проходит все стадии, от «прилогов» через сосложение, внимание, услаждение, пожелание… «Дело в том, - писал, обобщая святоотеческую мудрость, архимандрит Киприан (Керн), - что грех не приходит к нам «вдруг», «откуда ни возьмись», «неожиданно». Он проходит свою «естественную стадию развития» в душе человека, точнее зарождаясь в уме, он проникает во внимание, в чувства, в волю и, наконец, осуществляется в виде того или иного греховного поступка». Именно это мы видим в первом томе «Путей небесных».

Начальный подступ ко греху вполне невинен: «Она полюбовалась на рысака, на низкие беговые саночки - игрушку, новенькие, в лачку, на завеянного снежной пылью статного черномазого гусара, в алой фуражке, в венгерке-доломане, расписанного жгутами-кренделями, с калымажками на штанах, - подмятая шинель мела рукавом по снегу, - невиданное праздничное пятно. Это был чудесный «игрушечный гусарчик», какими, бывало, любовалась Даринька в игрушечных лавчонках, только живой и самый настоящий». Оказывается, этому прилогу был еще дальний «знак» - в детстве.

После глубоко духовного переживания в Рождество – Даринька оказалась отданною во власть искушений: «С того дня Рождества Христова, - писала она позднее, - начались для меня испытания наваждением, горечью, соблазном сладким, дабы ввести меня, и без того грешную и постыдную, в страшный грех любострастия и прелюбодейства». (1,5,86) «ей стало чего-то стыдно» (5,88), когда красивый гусар прислал ей на дом прекрасные цветы.

Затем начинается сосложение: соблазнительные речи Вагаева привлекают Дариньку, занимают ее чувство: «Дариньке было страшно и приятно слушать, она на него взглянула, молящим, пугливым взглядом». (1,5,103) Затем все более растет внимание к искушению, отдающее душу в его власть. Она вспоминает после: «Грех входил в меня сладострастной истомой. И даже в стыде моем было что-то приятное, манившее неизведанным грехом. Ослепленная, я не хотела видеть знаков сберегающих. А они посылались мне. Я чувствовала их, но не хотела видеть, мне было неприятно видеть».( 1,5,110) Это уже то, что на языке аскетов именуется «услаждением», порабощающим душу.

Этому состоянию сопутствует предчувствие недоброго, но тяга к греху уже слишком сильна. Настолько сильна, что препятствует молитве, мешает всему, прежде привычному и успокоительному: «…В этом что-то захватывающее, ликующее, сладко- томящий грех. Неприятное еще будет, будет, - томило сердце.

Даринька заставила себя войти в «детскую», помолиться. Затеплила угасшие лампадки, прочла зачинательные молитвы, - и не могла молиться: что-то мешало ей. Спрашивала с мольбой, растерянно, - «Господи, что со мной?» - но мысли бежали от молитвы. Взглянула истомленно на зачатую по бархату работу – вышивание – на неоконченный василек синелью, плат на ковчежец с главкой великомученицы Анастасии – Узоразрешительницы, подумала – не сесть ли за работу? – и не могла. Томило ее укором: какая стала!» (1,5,117)

После новых встреч с гусаром Даринька – во власти пожелания: «Даринька не молилась на эту ночь. Не раздевалась, она пролежала до рассвета, в оцепенении, в видениях сна и яви, сладких и истомляющих».

Искушение достигло кульминации: «Вагаев обнял ее и привлек к себе. Она, словно не слышала, - не отстранилась, почувствовала его губы и замерла. Что он шептал ей – не помнила. Помнила только жаркие губы, поцелуи. Светились редкие фонари в метели, пылали щеки, горели губы. У переулка она сошла, долго не выпускала его руку, слышала – «завтра», «завтра», и повторяла – «завтра»…» (1,5,209)

Даринька вошла в состояние прелести, того состояния, когда в самообольщении человек мнит себя достигнувшим высокого духовного состояния, по истине же – совершает падение. Даринька вообразила себя, как бы «духовно повенчанной». Ну да, с Димой. Тут сказалась восторженная ее натура, ее душевное исступление. Подобно ей, юные христианки радостно шли на муки, обручались Небесному Жениху. Тут духовный ее восторг мешался с врожденной страстностью. И вот, искушающая прелесть, как бы подменилась чудом. В метельной мгле, как она говорит, - «без темноты и света, будто не на земле, а в чем-то пустом и НИКАКОМ, где хлестало невиданным снегом, как бы уже в потустороннем, ей казалось, что она с Димой – Дария и Хрисанф, супруги-девственники, презревшие «вся мира сего сласти», и Бог посылает им венец нетленный – «погребстися под снежной пеленою, как мученики-супруги были погребены «каменем и перстью». Восторженная ее голова видела в этом «венчании» давно предназначенное ей. Да, представьте … и она приводила объяснения! Ей казалось, что Дима явился ей еще в монастыре, в лике …Архистратига Михаила! В метели, когда она забылась, вспомнился ей, - совсем живой, образ Архистратига на южных вратах у клироса … Воевода Небесных Сил, в черных кудрях по плечи, с задумчиво-томными очами, в злато-перистых латах, верх ризы киноварь, испод лазоревый… - вспомните лейб-гусара: алое – доломан, лазурь – чикчиры! – с женственно-нежной шеей, с изгибом чресл <…> - привлекал взор Дариньки. Она призналась, что в этом духовном обожании было что-то и от греха. Раз она даже задержалась и прильнула устами к золотому ремню на голени. И вот, этот «игрушечный гусарчик» и крылатый Архистратиг – соединились в Вагаеве, с в метели открылось в Дариньке, что назначено ей судьбой «повенчаться духовно» с Димой!» (1,5, 209-210)

Само чувственное влечение к Архистратигу – сродни тем экзальтациям, которые мы знаем по жизнеописаниям некоторых католических святых (Тереза Авильская). Только православная Даринька не может не ощутить в том «что-то от греха». И как удивительно соединились в соблазне детская греза об игрушке ( вот когда стал понятен тот «знак») и влечение к чувственному изображению Архистратига – породивши прелесть. Лишь от «поступка» оказалась ограждена Даринька промыслительным «случаем».

Постоянно напоминается автором: все совершается по некоему «Плану», во всех событиях действует и ощущается «благостная Рука». Хотя человек то не всегда сознает, сознавание же дается но силе веры. «Эта ночная встреча на Тверском бульваре стала для Виктора Алексеевича переломом жизни. Много спустя, перед еще более важным переломом, он признал в этом – «некую, благостно направляемую Руку». Но в то раннее мартовское утро, на Страстной площади, случившееся представилось ему только забавным приключением». (1,5, 31)

Позднее, осмысливая происшедшее, он не сомневаясь признает: «Меня вело. Иначе нельзя и объяснить того, что со мной случилось».( 1,5, 35)

Старая монахиня, призревшая Дариньку в трудное для той время, разъяснила герою смысл этого «ведения» и этого «пути».

«Он сказал, обращаясь к матушке Агнии, что он очень рад, что благой случай устроил все. Старушка поправила: «Не случай, батюшка, а Божие произволение … а случай – и слово-то неподходящее нам… - и улыбнулась ласково». (1,5, 39)

Даринька это ощущает более чутко: «Я поняла, что это Господь велит мне не покидать его, больная у него душа, жаждущая Дух» (1,5, 54)

Вот смысл всего: дать утоление жажды Духа: человек несет ее в себе, да сам своими усилиями прояснить для себя то не может. И обретает то и через духовные радости, и через печали, искушения.

«Только много спустя познал я, что по определенному плану и замыслу разыгрывалась с нами как бы божественная комедия, дух возвышающая, ведущая нас к духу Истины… творилась муками и страстями, и темные силы были попущены в игру ту» (1,5, 149)

«Все эти дни складывались так, чтобы смутить душу Дариньки, оглушить: события налетали и кружили, не давая одуматься, - «сбивали ее с пути». А невидимо для нее складывалось совсем иное, - выполнялось назначенное, «чертился план» (1,5, 167)

С развитием событий смысл становится все проясненнее:

«Во всем, что случилось с ним и с Даринькой, виделся ему как бы План, усматривалась «Рука ведущая», - даже в грехопадениях, ибо грехопадения неизбежно вели к страданиям, а страдания заставляли искати путей» (1,5, 183)

Шмелев не устает напоминать именно об этой таинственной предначертанности бытия, развитие которого постоянно подправляется разными средствами, включая попущение темным силам:

«В те дни он еще и не думал о Плане, о «Чудеснейших чертежах», по которым творится жизнь, и о тех силах, которые врываются в эти «чертежи» или попускаются, чтобы их – для чего-то – изменить. Но даже и в те дни чувствовалось ему, что совершается что-то страшное» (1,5, 248)

Вот смысл одного из попущений: Виктор Алексеевич вызывается в Петербург по делам и различными «случайностями», в том числе и попущенным греховным увлечением, удерживается там надолго, тогда как Даринька остается наедине со своими искушениями: «Теперь в этом вижу я некое попущение. Надо было удержать меня в Петербурге. Надо было, чтобы Даринька была предоставлена в борьбе с искушениями только одной себе». (1,5, 251)

И начало сознавания смысла всего начинается в тот момент, когда Даринька рассказывает Виктору Алексеевичу о своих соблазнах и борьбе с ними, а он – «как будто видел состязание и игру сил в этой «божественной комедии», где разыгрывалось по чьей-то воле, по внутреннему невидимому плану – страдание о счастье, и темные силы были попущены в ту игру. Эта «игра», как выяснилось потом определенно, была необходима, чтобы направить шаткие жизни … к определенной цели, - направить «небесными путями». (1,5, 254)

Если Даринька борется с соблазнами, с грехом, то Виктор Алексеевич прежде должен одолеть свое маловерие, которое вначале постоянно подчеркивается автором во многих подробностях: у него в доме нет икон, он лишь из снисхождения к Дариньке исполняет те или иные обряды и т.д. В его судьбе точно отразилась соловьевская схема: в детстве живший церковно, он затем стал никаким по вере» (1,5, 19) и только под влиянием Дариньки, направляемый Промыслом, он возвращается на «пути небесные».

В осмыслении начальной судьбы Виктора Алексеевича Шмелев соприкасается с давнею для русской культуры проблемы – с противостоянием рационального начала и веры в человеке.

Увлечение искусственными науками привело к нигилизму, доводившему его «до кощунства, до скотского отношения к религии» (1,5, 19) Рассудок не мог привести к иному результату, как только к возрастанию в гордыне: «В нем нарастала, по его словам, - «похотливая» какая-то жажда – страсть все решительно опрокинуть, дерзнуть на все самое-то священное… духовно опустошить себя». Он перечитал всех борцов за свободу мысли, всех безбожников – отрицателей, и испытал как бы хихикающий восторг» (1,5, 19)

Шмелевский анализ точен: гордыня ведет к жажде деятельного самоутверждения, реализуемого через отвержение всего самого священного, и по истине это становится только бесовскою тягою к духовной пустоте. На такие прозрения был способен прежде один Достоевский. А вот этот – «хихикающий восторг» - образ, свидетельствующий о глубочайшем проникновении в бездну душевную.

Результатом всех этих «хихиканий», отвержений и опустошений – стала его собственная семейная драма: наслушавшись рациональных рассуждений о «физиологическом зове отбора», жена Виктора Алексеевича вскоре осуществила теорию на практике, нарушив супружескую верность, тогда как он сам оказался не на высоте «передовых идей» и разорвал отношения с нею.

Увлекшись затем астрономией, невер-скептик пережил однажды некое подобие смутного прозрения в какую-то неведомую небесную тайну, неясное ощущение существования особых небесных путей, «бездонной бездны бездн»:

«… В блеске раздавшегося неба огненно перед ним мелькали какие-то незнакомые «кривые», живые, друг друга секущие параболы… новые «пути солнц», - новые чертежи небесной его механики. Тут не было ничего чудесного, конечно, - рассуждал он тогда, - а просто – отражение света в мыслях: мыслители видят свои мысли, астрономы – «пути планет», и он, инженер-механик, мог увидеть небесные чертежи – «пути». Но еще иное, иное, увидел он: «бездонную бездну бездн», - иначе и не назвать». (1,5, 23)

Эта «бездна бездн» стала для него тем неразгаданным еще намеком, который раскрылся лишь впоследствии.

Вейденгаммер терпит поражение в поисках «причины всех причин». Его разум, получивший выучку научного скептицизма, не позволяет ему назвать эту «причину» Богом, Всемогущим Создателем. Как Фауст при видении Духа Земли, Вейденгаммер теряет сознание, когда ему открывается бездна бездн. Если Фауста от самоубийства спасает хор ангелов, апостолов и мироносиц во время пасхальной службы, Вейденгаммер как бы оживает при ударе колокола Страстного монастыря, зовущего к ранней обедне.

В своих сомнениях и недоверии к Богу и церкви Вейденгаммер в начале романа сродни Ивану Карамазову, в конце же, в заключительной сцене, он испытывает чувства, похожие на ощущения Алеши Карамазова, который, размышляя о будущем, любуется Млечным путем (после смерти отца Зосимы), а Вейденгаммер восхищается звездным ливнем..

Нет ничего случайного и несущественного в сознании мастера. «Первые догадки, первый толчок к дальнейшему – получил герой после наблюдения за звездами. И недаром позднее он вдруг внял небесную Тайну, постиг промыслительную предначертанность своей жизни – слушая в храме, а затем повторяя и вне его, - слова Рождественского тропаря: «…звездою учахуся… Тебе кланятися, Солнцу Правды…» (1,5, 83)

Как последовательный нигилист, он вскоре скептически отверг смутно забрезжившее в сознании: «Ничего не откроется, а … «лопух вырастет». Верно сказал тургеневский Базаров!…» - проговорил он язвительно». (1,5, 26)

Более того – даже грех, начало «темного счастья» Виктора Алексеевича и Дариньки, имел промыслительный смысл. «Сияющее утро моя, когда случилось «неповторимое и роковое», - Виктору Алексеевичу только впоследствии открылось, что это было роковое, - явилось в его жизни переломом: с этой грани пошла другая половина его жизни, - прозрение, исход из мрака. Уже прозревший, много

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: