Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Предназначение поэта и тема невыразимого в лирике А.А. Фета

Предназначение поэта и тема невыразимого в лирике А.А. Фета

мечты" ("Ее величеству королеве эллинов", 1888); "И когда этой песне внимаю, / Окрыленный восторгом, не лгу" ("Рассыпаяся смехом ребенка…", 1892). Крылата песня: "с крылатою песней / Будем вечно и явно любить" ("Запретили тебе выходить…", 1890).

Вот как объяснял природу этой метафоры Фета Б.Я. Бухштаб: "Резкое отделение будничной, обыденной жизни от мира вдохновения, искусства и красоты – один из главных источников метафор Фета. Поэтический восторг, созерцание природы, наслаждение искусством, экстаз любви поднимают над "миром скуки и труда". Отсюда темы подъема и полета. Душа, мысль, сердце, дух, мечты, звуки, сны поднимаются, летят, мчатся, парят, реют, уносят…" (Бухштаб Б.Я. А.А. Фет: Очерк жизни и творчества. Л., 1974. С. 119, анализ примеров – на с. 119-121).

Образ, обозначающий природный мир, - травы, их "неясный запах". Трава как знак природы (очевидно, с подразумеваемым противопоставлением мира земного горнему), ее состояний встречается в стихотворениях Фета неоднократно: "Дул север. Плакала трава…" (1880 (?), двадцать пятое стихотворение третьего выпуска "Вечерних огней"), "Травы в рыдании" ("В лунном сиянии", 1885, пятнадцатое стихотворение из третьего выпуска "Вечерних огней").

Восприятие природы через ее запахи, в обонятельном коде, также присутствует и в других стихотворениях Фета: "Я давно хочу с тобою / Говорить пахучей рифмой" ("Язык цветов", 1847); "Я назову лишь цветок, что срывает рука, / Муза раскроет и сердце, и запах цветка" ("Е.Д. Д-ъ", 1888).

Образ орла, с которым сравнивается поэт, привносит в текст оттенки значения ‘царственность, избранность стихотворца’. Орел – царственная геральдическая птица и служитель верховного римского бога громовержца Юпитера. Среди параллелей уподобления поэта орлу – пушкинские "Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы" ("Пророк") и "Душа поэта встрепенется, как пробудившийся орел" ("Поэт"). Контрастная параллель, оспариваемая Фетом: строки "Зачем от гор и мимо башен / Летит орел, тяжел и страшен, / На чахлый пень?", включенные в поэму "Езерский" и повесть "Египетские ночи". У А.С. Пушкина орел, опускающийся на ничтожный пень с царственных высот, символизирует поэта его свободе – в том числе в свободе быть как все. Фетовская же трактовка предназначения поэта – ультраромантическая: творчество ассоциируется только с миром небесным и божественным.

Истинный поэт ассоциируется с орлом также в стихотворении Фета "Псевдопоэту" (1866): "Не возносился богомольно ты (псевдопоэт. – А. Р.) / Ты в ту свежеющую мглу, / Где беззаветно лишь привольно / Свободной песне да орлу".

Молния, божественный разящий огонь, обозначает вдохновенное поэтическое слово. В письме графу Л.Н. Толстому от 16 апреля 1878 года Фет так определил поэтическое вдохновение – "молния, которая приходит и уходит".

Метр. Синтаксис. Мелодика

Стихотворение написано шестистопным ямбом, который в начале XIX в. шестистопный ямб начинает использоваться в философской лирике (см. об этом: М.Л. Очерк истории русского стиха: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М., 1984. С. 111). Поэтому написание "Как беден наш язык! – Хочу и не могу…" - стихотворения философского – шестистопным ямбом естественно. Метрическая схема шестистопного ямба: 01/01/01/01/01/01 (для третьей, шестой, девятой и двенадцатой строк в стихотворении Фета, имеющих женскую рифму: 01/01/01/01/01/01/0). "0" обозначает неударные слоги, "1" — ударные. Для этого размера характерна обязательная цезура после шестого слога, делящая стих на два равных трехстопных полустишия. Есть она и у Фета: "Как белен наш язык! – / Хочу и не могу" (6 + 6 слогов) или: "Что буйствует в груди /прозрачною волною" (6 + 7 слогов).

Для стихотворения характерно использование переноса: "крылатый слова звук / Хватает"; подлежащее и сказуемое выделены посредством межстиховой паузы, благодаря чему особенное смысловое ударение приходится на лексему "звук". Также используется изменение привычного порядка слов: "ложь роковая", а не: роковая ложь; "крылатый слова звук" вместо привычного: крылатый звук слова (при восприятии стихотворения на слух образуется как бы единый "словозвук"), "Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах" вместо правильного: неся в верных лапах сноп молнии. (Грамматически правильным было бы "молний".)

Мелодически стихотворение, в отличие от большинства других лирических произведений Фета, отличается не напевной, а декламационной интонацией, ориентировано на ораторскую установку. Такая мелодика диктуется особенностями синтаксиса (разбивка первого стиха на два предложения, распространенные предложения, переходящие из строки в строку, риторическое обращение к певцу, межстиховой перенос).

Непривычный порядок слов напоминает о высоком слоге, об одической поэзии, в которой он был распространен. Так стихотворению придается дополнительная торжественность.

Звуковой строй

Акцентированы звуки "р" и "л" – не только благодаря своим фонетическим свойствам (собственно – звучности), но и потому, что оба встречаются в ключевых словах текста: "не передать", "в груди", "прозрачною", "волною", "томление", "сердец", "ложью", "роковою", "бред", трав", "Юпитера", "орел", "молнии" и др.

Показательно, что первая строка, говорящая о бедности языка, лишена этих богатых, ярких звуков.

Теперь обратимся к другому стихотворению Фета — "Одним толчком согнать ладью живую…".

"Одним толчком согнать ладью живую…"

* * *

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков,

Одной волной подняться в жизнь иную,

Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,

Упиться вдруг неведомым, родным,

Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,

Чужое вмиг почувствовать своим,

Шепнуть о том, пред чем язык немеет

Усилить бой бестрепетных сердец –

Вот чем певец лишь избранный владеет,

Вот в чем его и признак и венец!

(28 октября 1887)

Стихотворение впервые было напечатано в журнале "Русский вестник", 1888, № 1, с. 106. С изменением (седьмая строка "Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам" вместо первоначального варианта: "Дать сердцу жизнь, дать сладость тайным мукам" оно включено в состав прижизненного сборника поэзии Фета: Вечерние огни. Выпуск четвертый неизданных стихотворений А. Фета. М., 1891. В составе четвертого выпуска "Вечерних огней" стихотворение "Одним толчком согнать ладью живую…", четвертое по счету, входит в своеобразный формально не выделенный "цикл" или пласт стихотворений, посвященных теме призвания поэта и поэзии. Из пятидесяти трех поэтических текстов выпуска к нему относятся также стихотворение "Поэтам" (1890), непосредственно предшествующее ему (идущее третьим в сборнике), "На пятидесятилетие музы" (1888), "На пятидесятилетие музы. 29 января 1889 года" (1889), отчасти "Его императорскому высочеству в. к. Константину Константиновичу" (1890), "На юбилей А.Н. Майкова. 30 апреля 1888 года" (1888), "Quasi una fantasia" (1889), (сорок третье стихотворение в составе сборника), комплиментарно-дружеское "Я.П. Полонскому" (1890). Развитие темы в композиции сборника динамично: от программно-декларативных "Поэтам" и "Одним толчком согнать ладью живую…" - своего рода литературных манифестов Фета к глубоко личностным стихотворениям на собственное пятилетие, первое из которых окрашено трагически предчувствием и ожиданием близкой смерти ("Нас отпевают", "Живым карать и награждать, / А нам у гробового входа, - / О, муза! нам велит природа, / Навек смиряяся, молчать"), а второе радостно, мажорно; затем комплиментарные посвящения двум поэтам – великому князю Константину Константиновичу (К. Р.) и А.Н. Майкову, ближе к концу сборника – вновь программное стихотворение с утверждением принципов "чистого искусства" ("Радость чуя, / Не хочу я, / Ваших битв) "Quasi una fantasia". И в конце – снижение накала темы в поэтическом обращении к другу – стихотворении "Я.П. Полонскому".

Сквозной мотив ряда из этих стихотворений – устремление ввысь, в небо, полет: "В ваших чертогах мой дух окрылился" ("Поэтам"); "Одной волной подняться в жизнь иную" ("Одним толчком согнать ладью живую…"); "А певца по поднебесью мчать / Лебединые крылья все будут" ("На юбилей А.Н. Майкова. 30 апреля 1888 года"); "Без усилий / С плеском крылий / Залетать - // В мир стремлений, / Преклонений / И молитв" ("Quasi una fantasia"). Мотив причастности поэта вечности, звучащий в "Одним толчком согнать ладью живую…", еще более отчетлив в стихотворении "Поэтам": Этот листок, что иссох и свалился, / Золотом вечным горит в песнопеньи. // Только у вас мимолетные грезы / Старыми в душу глядятся друзьями, / Только у вас благовонные розы / Вечно восторга блистают слезами".

В плане неосуществленного нового издания, составленном Фетом в 1892 г., "Одним толчком согнать ладью живую…" включено (наряду, например, со стихотворением "Поэтам" в раздел "Элегии и думы", чем подчеркнут его философский характер; в составе раздела стихотворение, конечно, относится к "думам".

Композиция. Мотивная структура

Стихотворение, как и большинство строфических лирических произведений Фета, состоит из трех строф, каждая из которых объединена перекрестной рифмовкой: АБАБ. Границы строф не совпадают с границами больших синтаксических единиц – периодов. Стихотворение состоит из девяти инфинитивных предложений (конструкций "сделать / почувствовать что-то") и двух заключительных изъяснительных предложений традиционной структуры "подлежащее + сказуемое", вводимых посредством дважды повторенной частицы "вот". (Во втором из них опущен глагол-связка: "Вот в чем [есть] его и признак, и венец!") Две заключительные строки звучат как разъяснение и обобщение сказанного прежде. В первом четверостишии три предложения, во втором – пять, в третьем – четыре. Благодаря такому построению текста создается эффект ускорения, убыстрения темпа. Первое предложение занимает целых две строки ("Одним толчком согнать ладью живую / С наглаженных отливами песков"), словно выражая инертность, косность непоэтического бытия, которое с некоторым усилием преодолевает стихотворец; преображающий, творящий дар поэта выделен в третьей строке второй строфы, включающей целых два предложения ("Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам"). В третьей строфе, где границы предложений совпадают с границами строк, происходит как будто бы гармонизация, упорядочение экстатического поэтического порыва.

Первую строфу отличает от двух последующих условная, метафорическая "предметность": она содержит иносказательную картину (ладья, морские берега – "этот" и "иной"). В последующих двух "предметность", даже метафорическая, исчезает, развоплощается: дух поэта словно уже оторвался от всего земного.

И.С. Тургенев назвал Фета "жрец чистого искусства" (письмо Фету от 5-7 ноября 1860 г.). Стихотворение "Одним толчком согнать ладью живую…" – одно из самых впечатляющих подтверждений этой характеристики. Повседневность, непоэтическое существование в фетовском произведении оценены как "тоскливый сон", как земное бытие, противопоставленное высшему, небесному миру, приобретающему почти религиозный смысл (это "жизнь иная", в которую, как в небо, надо "подняться"). Обыденность скучна и однообразна, ее метафорическое обозначение: "наглаженные" (ровные, невыразительные) "отливами пески"; мир поэзии плодотворен, его метафорический знак – "цветущие берега".

Метафорическим именованием поэзии, как и в других произведениях Фета, является "звук",обладающий чудотворным воздействием, способный развеять "тоскливый сон" обыденности. Поэт принадлежит двум мирам – реальному и идеальному. Именно эта идея порождает высказывание, построенное на логическом противоречии, на оксюмороне: "Упиться вдруг неведомым, родным". Как земное существо, поэт чужд идеальному миру, который для него "неведомый" (это, как сказано двумя строками ниже, "чужое"); но как гений, дух, рожденный в высшем, идеальном бытии, он знает или помнит о вечных сущностях вещей, идеальное для него "родное".

Эстетические принципы поэта, "утверждающие служение красоте как высшую цель свободного искусства, давали возможность Фету отъединить поэтическое творчество от практической деятельности. И так было всегда, от начала и до конца пути. Идейная и художественная эволюция Фета, обогащение его лирики философской проблематикой, новые открытия в области поэтического языка происходили в пределах одной эстетической системы" (Розенблюм Л.М. А.А. Фет и эстетика "чистого искусства" // Вопросы литературы. 2003. № 2. Цитируется по электронной версии: magazinesss/voplit/2003/2/ros.html).

Для Фета неизменно искусство было именно воплощением идеального. Так, он писал графу Л.Н. Толстому 11 апреля 1863 г.: "Я <…> против отсутствия идеальной чистоты. Венера, возбуждающая похоть, - плоха. Она должна только петь красоту в мраморе. Самая вонь должна благоухать, перешедши в durch den Labirint der Brust [через лабиринт сердца; нем. – А. Р.]". Эта же мысль настойчиво высказана в статье "Из-за границы. Путевые впечатления (Отрывок)": "Когда в минуту восторга перед художником возникает образ, отрадно улыбающийся, образ, нежно согревающий грудь, наполняющую душу сладостным трепетом, пусть он сосредоточит силы только на то, чтобы передать его во всей полноте и чистоте, рано или поздно ему откликнутся. Другой цели у искусства быть не может, по той же причине, по которой в одном организме не может быть двух жизней, в одной идее – двух идей". Она же звучит в статье "О стихотворениях Ф. Тютчева" (1859): "Поэзия, как вообще художество, есть чистое воспроизведение не предмета, а только одностороннего его идеала <…>".

Непоэтическое, свойственное "тоскливому сну" повседневности, это, по Фету, во-первых, идеологическое, практическое, утилитарное, - всё то, от чего поэзия должна отворачиваться: "…Прибавлю от себя, что вопросы: о правах гражданства поэзии между прочими человеческими деятельностями, о ее нравственном значении, о современности в данную эпоху и т. п. считаю просто кошмарами, от которых давно и навсегда отделался" ("О стихотворениях Ф. Тютчева", 1859). Во-вторых, это обыденные заботы, быт. Н.Н. Страхов вспоминал о Фете: "Он говорил, что поэзия и действительность не имеют между собою ничего общего, что как человек он — одно дело, а как поэт — другое. По своей любви к резким и парадоксальным выражениям, которыми постоянно блестел его разговор, он доводил эту мысль даже до всей ее крайности; он говорил, что поэзия есть ложь, и что поэт, который с первого же слова не начинает лгать без оглядки, никуда не годится" ("Заметки о Фете Н.Н. Страхова. III. Еще несколько слов памяти Фета" // Страхов Н.Н. Литературная критика: Сборник статей / Вступ. ст. и сост. Н.Н. Скатова, коммент. В.А. Котельникова. СПб., 2000. С. 427]).

Незадолго до смерти, 17 марта 1891 года, Фет писал начинающему поэту П.П. Перцову: "Вот с этим-то чутьем, различающим должное от недолжного, поэзию от прозы, следует всякому обращаться крайне бережно. Кто захватает нечистыми руками колоду карт, тому лишнее пятно незаметно, и в конце концов он играет грязными картами".

Те черты характера Фета, которые выразительно запечатлел друг его юности А.А. Григорьев, описавший молодого Фета под именем Вольдемара в рассказе "Офелия. Одно из воспоминаний Виталина. Продолжение рассказа без начала, без конца и в особенности без морали" (1846), были порождены отчуждением от жизни, осознанием трагического разрыва между миром идеальным и реальным. Вот этот, может быть, субъективный, но в главном, по-видимому, точный психологический портрет: "Он был художник, в полном смысле этого слова: в высокой степени присутствовала в нем способность творения…

Творения – но не рождения – творения из материалов грубых, правда, не внешних, а изведения извнутри (так! – А. Р.) порождений собственных.

Он не знал мук рождения идей.

С способностью творения в нем росло равнодушие.

Равнодушие – ко всему, кроме способности творить, - к божьему миру, как скоро предметы оного переставали отражаться в его творческой способности, к самому себе, как скоро он переставал быть художником.

<…>

Этот человек должен был или убить себя, или сделаться таким, каким он сделался… Широкие потребности даны были ему судьбою, но, пущенные в ход слишком рано, они должны были или задушить его своим брожением, или заснуть как засыпают волны, образуя ровную и гладкую поверхность, в которой отражается светло и ясно все окружающее".

В целом "тоскливый сон" обыкновенной жизни – это все непоэтическое. Мотив отчуждения от повседневности имел для Фета, не оцененного и не понятого как поэт, особенное значение; к концу жизни непонимание его стихов читателями возросло. "Вечерние огни" выходили, когда издание 1863 г. было все еще не раскуплено, они воспринимались, по свидетельству современника, всего лишь "как новый вариант молодых стихов их автора" (Перцов П.П. Литературные воспоминания. 1890-1902 гг. /

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: