Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Предназначение поэта и тема невыразимого в лирике А.А. Фета

Предназначение поэта и тема невыразимого в лирике А.А. Фета

элементы лирики Фета. С. 48, 52, 41).

Об этом же писали еще первые критики, но они знали лишь раннюю поэзию Фета. Так, В.П. Боткин замечал: "Но мы забыли еще указать на особенный характер произведений г. Фета: в них есть звук, которого до него не слышно было в русской поэзии, - это звук светлого праздничного чувства жизни"( Боткин В.П. Стихотворения А.А. Фета (1857) // Библиотека русской критики / Критика 50-х годов XIX века. М., 2003. С. 332).

Такая оценка фетовской поэзии очень неточна и во многом неверна. В какой-то степени Фет начинает выглядеть так же, как в восприятии Д.И. Писарева и других радикальных критиков, но только со знаком "плюс". Прежде всего, в представлении Фета счастье – "безумное", то есть невозможное и ощутимое только безумцем; это трактовка безусловно романтическая. Показательно, например, стихотворение, которое так и начинается: "Как богат я в безумных стихах!.." (1887). Ультраромантическими выглядят строки: "И звуки те ж и те ж благоуханья, / И чувствую – пылает голова, / И я шепчу безумные желанья, / И я шепчу безумные слова!.." ("Вчера я шел по зале освещенной…", 1858).

Д.Д. Благой указал на то, что "…эпитет "безумный" – один из наиболее часто повторяющихся в его любовных стихах: безумная любовь, безумная мечта, безумные сны, безумные желанья, безумное счастье, безумные дни, безумные слова, безумные стихи" (Благой Д.Д. Мир как красота (О "Вечерних огнях" А. Фета) // Фет А.А. Вечерние огни. М., 1979. С. 608).

Как пишет С.Г. Бочаров о стихотворении "Моего тот безумства желал, кто смежал / Этой розы завои (завитки. – А. Р.), и блестки, и росы…" (1887), "эстетический экстремизм такого градуса и такого качества ("Безумной прихоти певца"), <…> коренящийся в историческом отчаянии" (Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 326).

Представление о "безумии" как об истинном состоянии вдохновенного поэта Фет мог почерпнуть из античной традиции. В диалоге Платона "Ион" говорится: "Все хорошие <…> поэты слагают свои <…> поэмы не благодаря искусству, а лишь в состоянии вдохновения и одержимости <…> они в исступлении творят эти свои прекрасные песнопения; ими овладевают гармония и ритм, и они становятся <…> одержимыми. <…> Поэт может творить лишь тогда, когда сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть этот дар, он не способен творить и пророчествовать. <…> …Ради того бог и отнимает у них рассудок и делает их своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы, слушая их, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят столь драгоценные слова, а говорит сам бог и через них подает нам свой голос" (533е-534d, пер. Я.М. Боровского) (Платон. Сочинения: В 3 т. / Под общ. ред. А.Ф. Лосева и В.Ф. Асмуса. М., 1968. Т. 1. С. 138-139). Эта идея встречается и у других древнегреческих философов, например у Демокрита. Однако в романтическую эпоху мотив поэтического безумия прозвучал с новой и большей силой – уже в изящной словесности, и Фет не мог не воспринимать его вне этого нового романтического ореола.

Культ красоты и любви – защитная ширма не только от гримас истории, но и от ужаса жизни и небытия. Б.Я. Бухштаб заметил: "<…> Мажорный тон поэзии Фета, преобладающие в ней радостное чувство и тема наслаждения жизнью вовсе не свидетельствуют об оптимистическом мировоззрении. За "прекраснодушной" поэзией стоит глубоко пессимистическое мировоззрение. Недаром Фет как увлекался пессимистической философией Шопенгауэра (Артур Шопенгауэр, немецкий мыслитель, 1788—1860, чей главный труд "Мир как воля и представление" перевел Фет. — А. Р.). Жизнь печальна, искусство радостно — такова обычная мысль Фета" (Бухштаб Б.Я. Фет // История русской литературы. М.; Л., 1956. Т. 8. Литература шестидесятых годов. Ч. 2. С. 254).

Совсем не чужда лирике Фета и оппозиция, антитеза скучной повседневности и высшего мира – мечты, красоты, любви: "Но цвет вдохновенья / Печален средь будничных терний" ("Как мошки зарею…", 1844). Контрастно разделены мир земной, материальный и мир небесный, вечный, духовный: "Я понял те слезы, я понял те муки, / Где слово немеет, где царствуют звуки, / Где слышишь не песню, а душу певца, / Где дух покидает ненужное тело" ("Я видел твой млечный, младенческий волос…", 1884). Противопоставлены друг другу и счастливое небо и печальная земля ("Молятся звезды, мерцают и рдеют…", 1883), земное, плотское – и духовное ("Я понял те слезы, я понял те муки, / Где слово немеет, где царствуют звуки, / Где слышишь не песню, а душу певца, / Где дух покидает ненужное тело" - "Я видел твой млечный, младенческий волос…", 1884).

Проблески высшего идеального видны, например, в прекрасных глазах девушки: "И тайны горнего эфира / В живой лазури их сквозят" ("Она", 1889).

Фет неоднократно декларирует приверженность романтическому двоемирию: "А счастье где? Не здесь, в среде убогой, / А вон оно – как дым. / За ним! за ним! воздушною дорогой - / И в вечность улетим!" ("Майская ночь", 1870 (?)); "Мой дух, о ночь! как падший серафим (серафимы - ангельский "чин". – А. Р.), / Признал родство с нетленной жизнью звездной" ("Как нежишь ты, серебряная ночь…", 1865). Предназначение мечты – "к незримому, к безвестному стремится" ("Роями поднялись крылатые мечты…", 1889). Поэт вестник высшего мира: "Я с речью нездешней, я с вестью из рая", а прекрасная женщина – откровение неземного бытия: "<…> смотрит мне в очи душа молодая, / Стою я, овеянный жизнью иною"; этот миг блаженства – "не земной", эта встреча противопоставлена "житейским грозам" ("В страданьи блаженства стою пред тобою…", 1882).

Земной мир с его тревогами – сновидение, лирическое "я" устремлено к вечному:

Сновиденье

Пробужденье,

Тает мгла.

Как весною,

Надо мною

Высь светла.

Неизбежно,

Страстно, нежно

Уповать,

Без усилий

С плеском крылий

Залетать –

В мир стремлений,

Преклонений

И молитв…

("Quasi una fantasia", 1889)

Еще примеры: "Дайте, дайте / Мне умчаться / С вами к свету отдаленному" ("Сны и тени…", 1859); "Этой песне чудотворной / Так покорен мир упорный; / Пусть же сердце, полно муки, / Торжествует час разлуки, / И когда загаснут звуки – / Разорвется вдруг!" ("Шопену", 1882).

Поэт как бы полубог; сначала Фет дает стихотворцу совет "Но быть не мысли божеством", но затем наставляет:

Но если на крылах гордыни

Познать дерзаешь ты, как бог,

Не заноси же в мир святыни

Своих волнений и тревог.

Пари, всезрящий и всесильный,

И с незапятнанных высот

Добро и зло, как прах могильный,

В толпы людские отпадет

("Добро и зло", 1884)

Таким образом, дерзкий полубог противопоставлен "толпе" и самому земному миру, подвластному различению добра и зла; он же выше этого различия, подобно Богу.

Ультраромантическая трактовка предназначения поэзии выражена в речи Музы:

Пленительные сны лелея наяву,

Своей божественною властью

Я к наслаждению высокому зову

И к человеческому счастью.

("Муза", 1887)

Мечты, "сны наяву" выше низкой реальности, власть поэзия священна и названа "божественною".

Конечно, это "устойчивый литературный прием, маркирующий (отмечающий, наделяющий. — А. Р.) фигуру поэта <…> признаками боговдохновенности, причастности к небесным тайнам", характерен еще для античной традиции, а в русской поэзии встречается начиная с первой трети XVIII века" (Песков А.М. "Русская идея" и "русская душа": Очерки русской историософии. М., 2007. С. 10). Однако именно в романтическую эпоху он получает особенное звучание благодаря исполненному серьезности философско-эстетическому обоснованию.

Характерны как отражение романтических представлений Фета высказывания в письмах и в статьях. Вот одно из них: "Кто развернет мои стихи, увидит человека с помутившимися глазами, с безумными словами и пеной на устах, бегущего по камням и терновникам в изорванном одеянии" (Я.П. Полонскому, цитата приведена в письме Фета К.Р. от 22 июня 1888 г.).

А вот другое: "Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с неколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик" ("О стихотворениях Ф. Тютчева", 1859). Впрочем, это скандализирующее утверждение соседствует с замечанием, что поэту должна быть присуще также и противоположное качество – "величайшая осторожность (величайшее чувство меры)".

Романтическое пренебрежение к толпе, не понимающей истинной поэзии, сквозит в предисловии к четвертому выпуску сборника "Вечерние огни": "Человек, не занавесивший вечером своих освещенных окон, дает доступ всем равнодушным, а, быть может, и враждебным взорам с улицы; но было бы несправедливо заключать, что он освещает комнаты не для друзей, а в ожидании взглядов толпы. После трогательного и высокознаменательного для нас сочувствия друзей к пятидесятилетию нашей музы жаловаться на их равнодушие нам, очевидно, невозможно. Что же касается до массы читателей, устанавливающей так называемую популярность, то эта масса совершенно права, разделяя с нами взаимное равнодушие. Нам друг у друга искать нечего". Показательно и признание, выдержанное в романтических категориях, другу И.П. Борисову (письмо от 22 апреля 1849 года) о своем поведении как о катастрофе романтика – о "насиловании идеализма к жизни пошлой". Или такие ультраромантические реплики: "<…> Людям не нужна моя литература, а мне не нужны дураки" (письмо Н.Н. Страхову, ноябрь 1877 г.); "мало заботимся мы о приговоре большинства, уверенные, что из тысячи людей, не понимающих дела, невозможно составить и одного знатока"; "мне было бы оскорбительно, если бы большинство знало и понимало мои стихи" (письмо В.И. Штейну от 12 октября 1887 года).

И.Н. Сухих об этих утверждениях замечает "В теоретических высказываниях и обнаженно-программных стихотворных текстах Фет разделяет романтическое представление о художнике, одержимом вдохновением, далеком от практической жизни, служащем богу красоты и проникнутом духом музыки" (Сухих И.Н. Шеншин и Фет: жизнь и стихи. С. 51). Но эти мотивы, вопреки утверждению исследователя, пронизывают и само поэтическое творчество Фета.

Романтические представления Фета имеют философскую основу: "Философский корень фетовского зерна – глубок. "Не тебе песнь любви я пою, / А твоей красоте ненаглядной" (Здесь и далее цитируется стихотворение "Только встречу улыбку твою…" (1873 (?)). – А. Р.). Две эти строки погружены в вековую историю философского идеализма, платоническую в широком смысле, в традицию, глубоко проникшую и в христианскую философию. Разделение непреходящей сущности и преходящего явления – постоянная фигура в поэзии Фета. Разделяются – красота как таковая и ее явления, манифестации – красота и красавица, красота и искусство: "Красоте же и песен не надо". Но подобно же отделяется вечный огонь в груди от жизни и смерти" (Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 330-331).

К приведенным С.Г. Бочаровым цитатам можно добавить строки: "Нельзя пред вечной красотой / Не петь, не славить, не молиться" ("Пришла, - и тает всё вокруг…", 1866) и высказывание из письма графу Л.Н. Толстому от 19 октября 1862 года: "Эх, Лев Николаевич, постарайтесь, если можно, приоткрыть форточку в мир искусства. Там рай, там ведь возможности вещей – идеалы". Но, с другой стороны, у Фета есть и мотив эфемерности красоты, - по крайней мере, в ее земном проявлении: "Этот листок, что иссох и свалился, / Золотом вечным горит в песнопеньи" ("Поэтам", 1890) – только слово поэта придает вечное бытие вещам; показательно также стихотворение о хрупкости красоты - "Бабочка" (1884): "Одним воздушным очертаньем / Я так мила"; "Надолго ли, без цели, без усилья / Дышать хочу". Таковы же и облака "…невозможно-несомненно / Огнем пронизан золотым, / С закатом солнечным мгновенно / Чертогов ярких тает дым" ("Сегодня день твой просветленья…", 1887). Причем эфемерны не только бабочка, на краткий миг явившаяся в мир, или воздушное облако, но и звезды, обычно ассоциирующиеся с вечностью: "Отчего все звезды стали / Неподвижною чредой / И, любуясь друг на друга, / Не летят одна к другой? // Искра к искре бороздою / Пронесется иногда, / Но уж знай, ей жить недолго: / То – падучая звезда" ("Звезды", 1842). "Воздушна" (эфемерна), подвижна и причастна времени, а не вечности и красота женщины: "Как трудно повторять живую красоту / Твоих воздушных очертаний; / Где силы у меня схватить их на лету / Средь непрерывных колебаний" (1888).

В письме В.С. Соловьеву 26 июля 1889 года Фет высказывал мысли о духовности и красоте, далекие от их платоновского понимания: "Я понимаю слово д у х о в н ы й в смысле не умопостигаемого, а насущного опытного характера, и, конечно, видимым его выражением, телесностью будет красота, меняющая лик свой с переменой характера. Красавец пьяный Силен не похож на Дориду у Геркулеса. Отнимите это тело у духовности, и Вы ее ничем не очертите". По-видимому, жестко связать фетовское понимание красоты с одной определенной философской традицией невозможно. Как заметил В.С. Федина, "стихи Фета в самом деле дают весьма благодатный материал для ожесточенных споров по самым разнообразным вопросам, где удачным подбором цитат легко защищать противоположные мнения". Причина – "в гибкости и богатстве его натуры" (Федина В.С. А.А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике. С. 60).

О платоновской идеалистической основе фетовской поэзии давно написал В.Я. Брюсов: "Мысль Фета различала мир явлений и мир сущностей <…>. О первом говорил он, что это "только сон, только сон мимолетный", что это "лед мгновенный", под которым "бездонный океан" смерти. Второй олицетворял он в образе "солнца мира". Ту человеческую жизнь, которая всецело погружена в "мимолетный сон" и не ищет иного, клеймил он названием "рынка", "базара" <…> Но Фет не считал нас замкнутыми безнадежно в мире явлений, в этой "голубой тюрьме", как сказал он однажды. Он верил, что для нас есть выходы на волю, есть просветы… Такие просветы находил он в экстазе, в сверхчувственной интуиции, во вдохновении. Он сам говорит о мгновениях, когда "как-то странно прозревает"" (Брюсов В.Я. Далекие и близкие. М., 1912. С. 20-21).

В стихах такую же интерпретацию фетовского творчества выразил другой поэт-символист, В.И. Иванов:

Таинник Ночи, Тютчев нежный,

Дух сладострастный и мятежный,

Чей так волшебен чудный свет;

И задыхающийся Фет

Пред вечностию безнадежной,

В глушинах ландыш белоснежный,

Под оползнем расцветший цвет;

И духовидец, по безбрежной

Любви тоскующий поэт –

Владимир Соловьев; их трое,

В земном прозревших неземное

И нам предуказавших путь.

Как их созвездие родное

Мне во святых не помянуть?

("Римский дневник 1944 года. Октябрь. 3", 1944).

(В стихотворении Фет назван "задыхающимся", потому что страдал астмой.)

Вообще показательно воздействие фетовской поэзии на творчество символистов – неоромантиков: "В русской литературе 1880-х гг. определенно выделяются пласты, объективно близкие к "новому искусству" следующего десятилетия и привлекавшие внимание символистов, которые <…> могут быть объединены понятием "предсимволизм". Это – лирика школы Фета <…>" (Минц З.Г. Избранные труды: В 3 кн. <Кн. 2>. Поэтика русского символизма: Блок и русский символизм. СПб., 2004. С. 163).. Еще в 1914 г. В.М. Жирмунский выстраивал преемственную линию: "немецкие романтики – В.А. Жуковский – Ф.И. Тютчев – Фет – поэт и философ В.С. Соловьев – символисты" (см.: Жирмунский В.М. Немецкий романтизм и современная мистика / Предисл. и коммент. А.Г. Аствацатурова. СПб., 1996. С. 205, примеч. 61; ср.: Бухштаб Б.Я. Фет // История русской литературы. М.; Л., 1956. Т. 8. Литература шестидесятых годов. Ч. 2. С. 260).

В конечном счете решение вопроса о мере философичности поэзии Фета и о близости Фета

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: