Основные вопросы и задачи изучения истории русского языка до XVIII в.
А. И. Соболевский отметил следы церковно-книжного смещения ъ и ь, присущего памятникам XV-XVI вв., в словах стогна (до конца XIV в. - стьгна, стегна; ср. стьзя, стезя, до-стигати и т. п.); зодчий (старинное славянское зьдчий), брение, бренный (при старом - до конца XIV в. - бърние, берние, бърньнъ и т. п.) и нек. др.
Не подлежит сомнению, что именно в период второго южнославянского влияния возобладало начальное ю- над у- в таких словах, как юноша, юность, юница, юдоль (при оудоль), юг, юродивый; ср. союз [95] и т. п.
Ср., например, ряд слов, укрепившихся в русском литературном языке в эпоху второго южнославянского влияния: имущест-во, пре-имущ-ecтво, могущ-ество; ср. существо.
В русском литературно-книжном языке XVI-XVII вв. некоторые разряды славянизмов носили на себе отпечаток торжественной, несколько старинной экспрессии. Азбуковники рассматривали их среди ученых малопонятных для широкого круга читателей иностранных слов. Таковы, например, были: жупел, изваянный, истый (праведный, подлинен), ков (лесть), клеврет (сработник), кормило ветреное (парус), нарекание (роптание) и т. п. [96].
М. Н. Сперанский отмечал активизацию специфических приемов cловообразования и словосложения, развившихся у нас под вторым южнославянским влиянием; например образования на -ствие, отвлеченные имена существительные сложного типа, новые формы словосложения и т. д. [97].
Вопрос о разных типах словосложения, распространившихся в древнерусском языке под влиянием старославянского языка, еще недостаточо исследован. В период второго южнославянского влияния процесс образования сложных слов в книжно-славянском древнерусском литературном языке активизируется, возникают и укрепляются новые виды словосложения [98]. По мнению И. И. Срезневского, в русском литературном языке XV-XVI вв. по южнославянским образцам "составлялись новые слова производные и сложные, - и число этих слов увеличило с течением времени состав книжного языка на третью долю, если не более" [99]. М. И. Сухомлинов указывал на рост отвлеченной лексики в русском литературном языке с XV в., т. в. в период второго южнославянского влияния. "Отвлеченность выражения рано проникает в язык и долго, весьма долго выражаете в нем" [100]. Во многих разрядах слов устанавливаются новые формы cooтноношения лексических частей словосложения. На это обратил особенно внимание М. Н. Сперанский, а по отношению к стилю исторической беллетристики XVI в. - А. С. Орлов (ср. в Повести о Динаре: женочревство вместо ласкание жен; в Повести об осаде Пскова злоусердый, гордонапорная и т. п.). Такие слова, как лицемерный, лицемерие, были уже в древнерусском языке непонятны широкому кругу читателей. Характерно в "Златоусте" (по рукописи XVI в.) такое объяснение, следующее за употреблением выражения нелицемерная любовь: "Сие же лицемЬрство нарицается иже богатых дЬя стыдятся, аще неправду дЬют, а сироты озлобляти" [101].
М. Н. Сперанский, отмечая распространение разных типов сложных слов под влиянием южнославянской литературной школы XIV-XV вв., так характеризовал язык Повести о Динаре, относимой им к XV- XVI вв.: сложные слова встречаются "преимущественно для обозначения отвлеченных понятий, причем текст особенно любит при их образовании суффикс "-ство" (реже "-ствiе"); таковы: великозлобство, звЬрообразство, властодержьство, властодержавство (в значении как правления, так и страны), женочревство (значение не ясно; в цитате из нашей Повести в Казанском летописце заменено: ласкание жен), работство (но и: рабство); рядом: звЬрозлобiе, властодержательница (ср. у Миклошича, 67 - властодръжатель), властодержец, властодержавец" [102].
В языке "Истории о Казанском царстве" ярко выражено тяготение к книжно-риторическим украшениям в стиле Макарьевской эпохи. Употребляются новые звучные книжные слова: грямовоение, звяцание и т. п. Образуются искусственные неологизмы по архаическим образцам: от страха сильного грянутия (152); умысли убегжеством сохранити живот свой (71); изведоша его воины... на секательное место (72) и др. под.
В русском литературном языке XVI в. в высокопарном стиле Макарьевской эпохи распространяется прием искусственного словосложения, нередко объединяющего синонимические основы. Например, в "Повести о прихождении короля Литовского Стефана Батория в лето 1577 на великий и славный град Псковъ": храбродобропобЬдный, мертвотрупоты, каменнодЬлъный = оградный; ср. доброувЬтливый, благоздравие и т. п. [103].
Быть может, волной второго южнославянского влияния занесены в русский литературный язык такие слова, как суевер, суеверие, суеверный (ср. старославянизмы: суеслов, суесловие, суемысл, суемудрый и т. п. Срезневский, Материалы..., III, 610 и Дополнения, 250-251; Востоков. Словарь церк.-слав. языка, II, 193); хлебодар (ср. Академический словарь 1847 г., IV, 403; в монастырях: раздаватель печеного хлеба братии. Акты Юридич., 152: При хлебодаре старца Галактиона - Словарь Академии Российской. Изд. 2, VI, 558; ср. у Державина в оде "На рождение царицы Гремиславы", 1, 500, 14: "Ты сердцем - стольник, хлебодар"); рукоплесканье (ср. в древнерусском языке плескати и плеснути руками, но ср. отсутствие слова рукоплесканье в Лексиконе треязычном 1704 г.); гостеприимство, вероломство; земнородный (ср. Срезневский. Материалы..., I, 975; Сборн. Кир. Белозер., XII в.); подобострастный (Срезневский, II, 1040, чин. избр. по списку 1423 г.); громогласный (Срезневский, 1, 597; Стихирарь, XVI в.); любострастный; первоначальный (Срезневский, II, 1764, поуч. митр. Фот. 1431 г.); тлетворный (Срезневский, III, 1078, Менандр XV в.) и др. под. В русском литературном языке XVII в. указаны новые виды словосложения, иногда тройственного (в языке Епифания Славинецкого, Кариона Истомина, Федора Поликарпова и др.) [104].
До сих пор еще не произведено сопоставления русских сложных слов с южнославянскими, примеры которых приводились исследователями среднеболгарской литературы и языка XIV-XV вв. (например, П. А. Сырку [105], А. И. Яцимирским, М. Н. Сперанским и др.).
Очень трудно, почти невозможно пока определить даже приблизительно лексический фонд, которым обогатился русский литературный язык в период второго южнославянского влияния. Размеры пришлой со славянского юга литературной продукции были настолько велики, что исследователи второго южнославянского влияния (например, А. И. Соболевский) считают возможным говорить о расширении состава письменности почти вдвое.
5
Русский литературный язык донациональной эпохи в двух своих видах, а затем и в трех стилях был подчинен разным нормам. Степень обязательности этих норм была различна. Она была сильнее и крепче в славянизированном типе языка и его стилевых оттенках или разновидностях. Но изменения ее здесь были более медленными, хотя иногда и более многобразными. Вызывались они не только внутренними тенденциями развития этих видов литературной речи, но и влиянием народного языка, его диалектов и его стилей. Нормализация же простой речи была гораздо более тесно связана с процессами формирования произносительных и грамматических, а отчасти и лексико-фразеологических норм общенародного разговорного русского языка. Здесь колебания норм до образования национального языка были особенно широкими и вольными.
Одной из важнейших задач истории русского литературного языка, который даже в своей народной основе - явление не столько историко-диалектологическое, сколько культурно-историческое, должно стать всестороннее изучение того процесса, в результате которого развитие и взаимодействие двух видов древнерусского литературного языка - книжнославянского и народного олитературенного, обработанного - привело к образованию трех стилей с единым структурно-грамматическим и словарным ядром, но с широкими расходящимися кругами синонимических и иных соответствий между ними - звуковых, грамматических и лексико-фразеологических.
В русских риториках начала XVII в. уже намечаются функциональные разновидности литературной речи, "роды речей" (например, научающий, судебный, рассуждающий и показующий). Описываются отличия риторической украшенной речи от речи простой, естественной, деловой. В связи с этим риторика противопоставляется диалектике. "Диалектика простые дела показует, сиречь голые. Риторика же к тем делам придает и прибавляет силы словесные, кабы что ризу честну или некую одежю" [106].
Глава "О тройных родах глаголания" в Риторике 1620 г. свидетельствует о том, что в русском литературном языке второй половины XVI - начала XVII в. уже обозначились общие контуры системы трех стилей, трех "родов глаголания". "В 1706 г. Феофан Прокопович включил эту главу в расширенном виде в свою Риторику. Ломоносов на основе эти материалов разработал свое известное учение о трех "штилях" [107].
В этой Риторике 1620 г. уже явственно выступает учение о трех стилях языка. Риторика заканчивается главой "О тройных родах глаголания". В ней перечисляются три рода: смиренный, высокий и мерный. "Смиренный род" соответствует простому слогу, или "низкому штилю" в системе стилей русского литературного языка XVIII в. "Смиренныи род" - это речь, которою пользуется народ в повседневной жизни. "Род смиренный есть, - пишет автор Риторики, - который не восстает над обычаем повседневного глаголания" [108]. "Род высокий" - это система искусственной, украшенной речи, далекой от обиходного языка. "Род высокий есть, - учит Риторика, - который хотя большею частию содержится свойственным гласом, и потом паки еще часты имеет метафоры и от дальных вещей приятых, достаточну размножает. И придав всяких видов, что от разума своего объявляет и показует украшение глагола". К мерному роду относятся обработанные формы письменной речи, послания, грамоты и публицистические произведения: "... таков есть Овидиуш и письма, грамоты и глаголы Кикероновы" [109]. Любопытно, что в компилятивной обработке старых риторик в конце XVII в. выделяется также три рода речей - смиренный, средний и высокий.
Московское государство, естественно, должно было насаждать в присоединенных областях свои нормы общегосударственного письменного языка, языка правительственных учреждений московской администрации, бытового общения и официальных отношений. Феодально-областные диалектизмы не могли быть сразу нейтрализованы московской приказной речью. В 1675 г. (25 марта) был даже издан указ, которым предписывалось: "будет кто в челобитье своем напишет в чьем имени или в прозвище, не зная правописания, вместо о а, или вместо а о, или вместо ь ъ, или вместо iь е, или вместо и i, или вместо о у, или вместо у о, и иные в письмах наречения, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился, и по обыклостям своим говорить и писать извык, того в безчестье не ставить и судов в том не давать и не разыскивать" [110].
К исходу XVI - к середине XVII в. общенародный разговорный и письменно-деловой язык, оформившийся на базе средневеликорусских говоров с руководящей ролью говора Москвы, приобретает качества общерусской языковой нормы. Это - яркое свидетельство начальных процессов образования общенационального разговорного языка.
В тесной связи с вопросами о народно-областных, фольклорных и народно-поэтических элементах в составе русского литературного языка находится и вопрос об общерусском разговорном народном словесном фонде. Само собой разумеется, что грани между областным, диалектным и "общим" в кругу лексики являются подвижными. Многое из того, что было свойственно лишь местным письменным диалектам, - позднее получило общенациональное признание, стало общерусским. С другой стороны, трудно сомневаться в том, что некоторые слова и выражения, некогда бытовавшие в литературной речи и, следовательно, претендовавшие на народную всеобщность, оказались за пределами общерусского языка и стали областными, местными идиоматизмами. Некоторые из них позднее вновь включены были в систему общерусского языка (например, такие слова, как смерч, притулиться, тризна и мн. др.).
Примечания
1. A. Dostal. Staroslovenstina jako spisovny jazyk. "Bulletin Vysoke skoly ruskeho jazyka a literatury", III. Praha, 1959, стр. 138.
2. Ср.: Н. И. Толстой. Роль кирилло-мефодиевской традиции в истории восточно- и южнославянской письменности. - В кн.: "V Международный съезд славистов. Доклады советской делегации". М., 1963.
3. В. Ст. Ангелов. К вопросу о начале русско-болгарских литературных связей. "Труды Отдела древнерусской литературы". М.-Л., XIV. 1958, стр. 138.
4. М. А. Максимович. История древнерусской словесности. Киев, 1839, стр. 447.
5. И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка и других славянских наречий. Изд. 2. СПб., 1887, стр. 32.
6. А. А. Шахматов. В. Ф. Миллер (некролог). "Изв. имп. Акад. наук". Серия 1914, № 2, стр. 75-76 и 85.
7. В. М. Истрин. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе, т. II. Пг., 1922, стр. 227, 246, 250.
8. А. И. Соболевский. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии. СПб., 1910.
9. С. П. Обнорский. Очерки по истории русского литературного языка старшего периода. М.-Л., 1946, стр. 8.
10. Там же.
11. А. М. Селищев. О языке "Русской правды" в связи с вопросом о древнейшем типе русского литературного языка. - ВЯ, 1957, № 4 (перепечатано в кн.: А. М. Селищев. Избр. труды. М., 1968). Ср.: С. П. Обнорский. Русская правда как памятник русского литературного языка. "Изв. АН СССР", Серия VII. Отделение обществ, наук, 1934, № 10.
12. С. П. Обнорский. Русская правда как памятник..., стр. 776.
13. См.: В. В. Виноградов. Изучение русского литературного языка за последнее десятилетие в СССР. М., 1955.
14. См.: Л. П. Якубинский. История древнерусского языка. М., 1953.
15. В. П. Адрианова-Перетц. Древнерусская литература и фольклор. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, 1949, стр. 11.
16. А. И. Соболевский. Русский литературный язык. "Труды Первого съезда преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях". СПб., 1904, стр. 366.
17. R. Jakobson. Vestiges of the earliest Russian vernacular. "Slavic Word", 1952, № 1, стр. 354-355; Н. А. Мещерский. Новгородские грамоты на бересте как памятники древнерусского литературного языка. "Вестник ЛГУ", 1958, № 2, стр. 101.
18. См.: В. В. Виноградов. Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка. М., 1958, стр. 22-24.
19. А. Я. Соболевский. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии, стр. 121.
20. Н. К. Никольский. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры, вып. 1. Л., 1930. См. также: А. В. Флоровский. Чехи и восточные славяне. Прага, 1935.
21. Н. К. Никольский. К вопросу о следах мораво-чешского влияния на литературных памятниках домонгольской эпохи. "Вестник АН СССР", 1933, № 8-9, стр. 5-6.
22. В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы. Пг., 1922, стр. 72-73.
23. Б. М. Ляпунов. Этимологический словарь русского языка А. Г. Преображенского. "Изв. ОРЯС", т. XXX (1925), 1926.
24. С. М. Кульбакин. Лексика Хиландарских отрывков. "Изв. ОРЯС", т. VI, кн. 4,' 1901, стр. 135, 137.
25. A. Vaillant. Problemes etymologiques. - RESl, t. 34, fasc. 1-4, 1957, стр. 138-141 и сл.
26. В. М. Истрин. Хроника Георгия Амартола..., II.
27. А. П. Евгеньева. Язык русской устной поэзии. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, стр. 206; Б. А. Ларин. Проект древнерусского словаря. М.-Л., 1936, стр. 52; Ф. П. Филин. Очерк истории русского языка до XIV столетия. Л., 1940, стр. 81-83.
28. Ср.: В. Н. Бенешевич. Из истории переводной литературы в Новгороде конца XV столетия. "Сб. статей в честь акад. А. И. Соболевского, изданный ко дню семидесятилетия со дня его рождения". Л., 1928.
29. К. Тарановский. Формы общеславянского и церковнославянского стиха в древнерусской литературе XI-XIII вв. "American contributions to the VI International congress of slavists". The Hague, 1968.
30. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 1-2.
31. Там же, стр. 31.
32. Эта часть текста печатается согласно Синодальному списку (Н. Ц. Розов. Синодальный список сочинений Илариона - русского писателя XI в. "Slavia", rocn. XXXII, ses. 2, 1963, стр. 169).
33. П. Слиjепчевиh. Прилози народноj метрици, "Годшньак Скопског филозофског факултета", I, 1930; R. Jakobson. Studies in comparative Slavic metrics. "Oxford Slavonic papers", III, 1952; Он же. Selected writings, IV, 1966.
34. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 6.
35. Там же, стр.