Основные вопросы и задачи изучения истории русского языка до XVIII в.
36. А. В. Соловьев. Заметки к "Слову о погибели Рускыя замли". "Труды Отдела древнерусской литературы", XV, 1958, стр. 88.
37. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 13.
38. Там же, стр. 14.
39. Н. Н. Зарубин. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. Л., 1932, стр. 11.
40. Там же, стр. 14-15.
41. Там же, стр. 69.
42. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 16.
43. И. Н. Зарубин. Указ, соч., стр. 61.
44. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 17.
45. Н. Н. Зарубин. Указ, соч., стр. 72-73.
46. И. Н. Жданов. Соч., т. I. СПб., 1904, стр. 359.
47. В. П. Адрианова-Перетц. Основные задачи изучения древнерусской литературы в исследованиях 1917 - 1947 гг. "Труды Отдела древнерусской литературы", VI, 1948, стр. 12.
48. И. Д. Еремин. Киевская летопись как памятник литературы. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, стр. 69.
49. Там же, стр. 72-73.
50. И. М. Ивакин. Князь Владимир Мономах и его Поучение, ч. I. M., 1901, стр. 112.
51. Там же, стр. 286, 290.
52. В. П. Адрианова-Перетц. Древнерусская литература и фольклор, стр. 12.
53. М. Н. Сперанский. Девгениево деяние. Пг., 1922, стр. 61.
54. См.: Н. А. Мещерский. "История Иудейской войны" Иосифа Флавия в древнерусском переводе. М.-Л., 1958, стр. 75-132.
55. Примеры взяты из работы М. Н. Сперанского о "Девгениевом деянии", стр. 61-76.
56. А. С. Орлов. О некоторых особенностях стиля великорусской исторической беллетристики XVI-XVII вв. "Изв. ОРЯС", т. XIII, кн. 4 (1908), стр. 346.
57. Там же, с. 361 и др.
58. В. П. Адрианова-Перетц. К истории русской пословицы. "Сб. статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова". Л., 1934, стр. 59-65.
59. "Песни, собранные П. В. Кириевским", вып. 3. М., 1861, стр. 46.
60. И. И. Срезневский. Статьи о древних русских летописях. СПб., 1903, стр. 24-25.
61. Б. М. Ляпунов. А. А. Кочубинский и его труды по славянской филологии. Критико-биографический очерк. Одесса, 1909, стр. 65.
62. Д. С. Лихачев. Новгород Великий. Л., 1945, стр. 40.
63. А. С. Орлов. Древняя русская литература XI-XVII вв. М. - Л., 1945, стр. 194.
64. "Повести о житии Михаила Клопского". Подготовка текста и статья Л. А. Дмитриева. М.- Л., 1958, стр. 50-51.
65. В. О. Unbegaun. Язык русского права. "Selected papers on Russian and Slavonic philology". Oxford, 1969.
66. Там же, стр. 313-314.
67. Д. С. Лихачев. Повести русских послов как памятники литературы. - В кн.: "Путешествия русских послов XVI-XVII вв. Статейные списки". М,-Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 319-320.
68. В. О. Unbegaun. Указ, соч., стр. 315.
69. Там же, стр. 316.
70. Там же, стр. 317-318.
71. Д. С. Лихачев. Повести русских послов..., стр. 320.
72. Там же, стр. 320, 321.
73. См.: Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.-Л., 1947, стр. 370 и сл.
74. См., например: С. О. Шмидт. Заметки о языке посланий Ивана Грозного. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIV.
75. М. Д. Каган. Легендарная переписка Ивана IV с турецким султаном как литературный памятник первой четверти XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIII, 1957, стр. 262.
76. См.: А. Н. Робинсон. Из наблюдений над стилем поэтической повести об Азове. "Уч. зап. [МГУ]", вып. 118. "Труды кафедры русской литературы", кн. 2, 1946; Он жe. Жанр поэтической повести об Азове. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII. Ср. также: А. С. Орлов. Особая повесть об Азове. М., 1907; Он же. Древняя русская литература XI-XVII вв., стр. 330; Н. И. Сутт. Повести об Азове. "Уч. зап. кафедры русской литературы [МГПИ]", вып. II, 1939. - Изучению языка, главным образом лексики и фразеологии Азовских повестей, посвящены работы Дж. А. Гарибян: "Лексика и фразеология Азовских повестей XVII века". Автореф. канд. дис. М., 1958; "Из истории русской лексики" ("Уч. зап. [Ереванск. гос. русского пед. ин-та им. А. А. Жданова]", т. VI, 1956); "Несколько лексических уточнений". - Изв. [АН АрмССР]", 1956, № 11.
77. В. В. Данилов. Некоторые приемы художественной речи в грамотах и других документах русского государства XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XI, 1955, стр. 210.
78. Там же, стр. 212.
79. Там же, стр. 213-214.
80. Там же, стр. 210-211.
81. См.: А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси XIV-XVII вв СПб., 1903, стр. 42-44.
82. В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы, стр. 82.
83. "Slavia", rocn. XXV, ses. 1, 1956, стр. 98.
84. Д. И. Абрамович. Из наблюдений над текстом "Слова Даниила Заточника*. - "Сб. статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова", стр. 140-141.
85. И. Серебрянский. Древнерусские княжеские жития. М., 1915, стр. 62. См. также: А. И. Соболевский. Год крещения Владимира св. "Чтения в Историческом обществе Нестора-Летописца". Киев, 1888, отд. II, стр. 11.
86. М. Vasmer. Ein russisch-byzantinisches Gesprachbuch. Beitrage zur Erforschung der alteren russischen Lexicographie. Leipzig, 1922.
87. Г. Ильинский. [Рец. на кн.]: М. Vasmer. Ein russisch byzantinisches Gesprachbuch "Изв. ОРЯС", т. XXIX (1924), 1925, стр. 395-396.
88. А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси..., стр. 36.
89. "Повести о житии Михаила Клопского", стр. 80.
90. Д. С. Лихачев. Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России. М., 1958, стр. 28.
91. Там же, стр. 64.
92. О. Ф. Коновалова. К вопросу о литературной позиции писателя конца XVI в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIV, стр. 211, 206.
93. См.: Д. С. Лихачев. Средневековый символизм в стилистических системах Древней Руси и пути его преодоления. "Акад. В. В. Виноградову к его шестидесятилетию. Сб. статей". М., 1956, стр. 170.
94. См.: А. И. Яцимирский. Григорий Цамблак. Очерк его жизни, административной и книжной деятельности. СПб., 1904, стр. 388.
95. Ср. замечания А. В. Михайлова о различии списков книги Бытия XIV-XVI вв. в этом отношении: А. В. Михайлов. Опыт изучения текста книги Бытия пророка Моисея в древнеславянском переводе, ч. 1. Варшава, 1912, стр. X.
96. Ср. "Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым", т. II. СПб., 1885.
97. См.: М. Н. Сперанский. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960.
98. Ср.: В. И. Пономарев. К истории сложных слов в русском языке (сложные существительные в "Лексиконе" Федора Поликарпова 1704 года). "Докл. и сообщ.. [Ин-та языкознания АН СССР]", т. IV, 1953.
99. И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка..., стр. 78.
100. М. И. Сухомлинов. Исследования по древней русской литературе. СПб., 1908, стр. 530.
101. Там же, стр. 429.
102. М. Н. Сперанский. Повесть о Динаре в русской письменности. "Изв. ОРЯС", т. XXXI, 1926, стр. 51. (Примечание).
103. А. С. Орлов. О некоторых особенностях стиля великорусской исторической беллетристики XVI-XVII вв., стр. 362-363.
104. См.: С. Н. Браиловский. Один из пестрых XVII столетия. СПб., 1902; Он же. Федор Поликарпович Поликарпов-Орлов. - ЖМНП, 1894, октябрь, ноябрь.
105. П. А. Сырку. Евфимия патриарха Терновского служба препод. царице Феофане... СПб., 1900.
106. Д. С. Бабкин. Русская риторика начала XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", VIII, 1951, стр. 333.
107. Там же, стр. 353.
108. Там же, стр. 348.
109. Там же.
110. "Полное собрание Законов Российских", I, 1830, № 597, стр. 960.
Ошибка! Неизвестный аргумент ключа.
В. В. Виноградов
ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ И ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ РУССКОГО ЯЗЫКА ДО XVIII В.
(Виноградов В. В. Избранные труды. История русского литературного языка. - М., 1978. - С. 254-287)
1
В IX в. в истории славянства уже существовали все основные предпосылки для возникновения и распространения своей славянской письменности и литературы. Отвлекаясь от гипотез, допускающих у разных славян существование письменных форм речи до Кирилла и Мефодия, целесообразно принять 863 год как дату начала славянской письменности, славянской книжности и литературы, древнерусского или старославянского литературного языка.
Чешский славист А. Достал так писал о начале старославянского литературного языка: "Наиболее распространен взгляд, что старославянский язык стал языком литературным уже впоследствии, главным образом в церковнославянский период, когда церковнославянский язык признан межславянским литературным языком (славянская латынь). Однако необходимо признать литературность старославянского языка уже в период почти с возникновения старославянских памятников, так как с самого начала на этот язык были переведены тексты, очень важные для своего времени, и с самого начала в них исчез характер местного языка. Константин и Мефодий, наоборот, первые же тексты написали для западной славянской области и задумывались о создании большой славянской литературы" [1]. В XI в. славянские языки или наречия, мнению А. Мейе, Н. С. Трубецкого и Н. Н. Дурново, были еще настолько структурно близки друг к другу, что сохраняли общее состояние праславянского языка позднего периода. Вместе с тем очевидно, что старославянский язык, даже если принять его диалектной основой говор македонских, солунских славян, в процессе своего письменного воплощения подвергся филологической, обобщенной обработке и включил в себя элементы других южнославянских говоров. Согласно выводам наиболее авторитетных славистов, старославянский язык уже при своем образовании представлял тип интернационального, интерславянского языка [2]. Это свидетельствует о высоте отражаемой им общественной культуры и о собственной внутренней структурной высоте.
Сложные культурные влияния соседей, их литератур, их литературных языков, особенно языка греческого и старославянского, содействовали - вместе с созданием восточнославянской письменности - образованию русского литературного языка. Язык богослужебных книг и связанная с ним литература литургического творчества принесли к восточным славянам богатую традицию христианской теории, догматики, духовной поэзии и песни. Переход на письмо восточнославянской бытовой речи самого разнообразного информационного характера повлек за собой развитие русской деловой письменности, закрепление норм и практики обычного права, возникновение и производство летописей, оформление договоров, распространение государственных документов, грамот и граматиц.
Заслуживают внимания идеи о том, что успешному и быстрому оформлению и движению древнерусского литературного языка сильно способствовали устные переводы с греческого (В. М. Истрин) и знакомство с памятниками древнеболгарской поэзии и письменности еще до крещения Руси (М. Н. Сперанский, В. Ф. Миллер, В. И. Ламанский, Б. С. Ангелов и др.). "Русская письменность и литература, - пишет Б. С. Ангелов, - до официального принятия христианства Русью была уже связана со славянской письменностью Болгарии, в частности западной Болгарии и Македонии, откуда шли на Русь, естественно, в ограниченном количестве, древнейшие памятники церковной письменности, по всей вероятности, писанные глаголицей, обычным письмом этого времени в Македонии и западной Болгарии: отсюда же идет, по-видимому, и некоторое знакомство русской письменности с глаголическим письмом, вскоре смененным кириллицею" (автор ссылается здесь на исследование М. Н. Сперанского "Откуда идут старейшие памятники русской письменности и литературы"). Отсюда рано усваивается и категория литературности письменного языка. "Такая постановка вопроса о начале русско-болгарских литературных связей в большой степени объясняет причины быстрого развития русской литературы и русской культуры вообще в период непосредственно после принятия христианства на Руси в конце X в." [3].
Устная народная поэзия в разных ее жанрах и элементах быстро проникает в книжно-письменные восточнославянские произведения. Еще М. А. Максимович выдвинул такую формулу, что "церковнославянский язык не только дал образование письменному языку русскому..., но более всех других языков имел участие в дальнейшем образовании нашего народного языка" [4]. Структура народной восточнославянской речи, если оставить в стороне произносительные различия, приведшие вскоре к созданию особого "церковного произношения" (согласно открытию А. А. Шахматова) , была очень близка к старославянскому языку как в грамматическом строе, так - в значительной степени - и в области словаря. И. И. Срезневский в своих знаменитых "Мыслях об истории русского языка и других славянских наречий" пришел к выводу, что русский народ, приняв христианство, "нашел уже все книги, необходимые для богослужения и для поучения в вере, на наречии, отличавшемся от его народного наречия очень немногим" [5]. Теми сферами, где происходило наиболее глубокое и разнообразное взаимодействие церковнославянского языка и русской народной речи, были сферы исторического и летописного творчества, с одной стороны, и стихотворно--поэтического - с другой. А. А. Шахматов отметил церковнославянское влияние на русскую народную поэзию в рецензии на работу В. А. Аносова "Церковнославянские элементы в языке великорусских былин". Эта мысль А. А. Шахматова находилась в связи с защищаемыми В. Ф. Миллером положениями, что "наши былины представляются определенным видом поэтических произведений, сложившимся и установившимся в своей внешней форме и технике в среде профессиональных певцов" и что "профессиональные певцы сосредоточивались вокруг князя и его дружины; такое заключение объясняет нам и присутствие в нашем эпосе книжных элементов и международных сюжетов; среда профессиональных певцов не могла быть чуждою книжной образованности" [6].
В. М. Истрин в своем исследовании Хроники Георгия Амартола высказал интересную мысль о том, что древнерусский литературный язык в переводе этой Хроники обнаружил богатство и разнообразие словаря, семантическую сложность и гибкость, способность тонко передавать смысловую сторону языка такой высокой культуры, как греческая. В греческом оригинале Хроники Георгия Амартола насчитывается 8500 слов, в переводе - 6800. Следует вспомнить, что в лексическом фонде классических старославянских текстов отмечено 9000 славянизмов и 1200 грецизмов (не считая многочисленных калек). В. М. Истрин приходит к выводу, что русские книжники-переводчики XI в. свободно владели всем словарным составом старославянского языка, удачно пополняя древнерусский литературный язык новообразованиями (очевидно, по старославянским образцам), но вместе с тем они широко вовлекали в свою книжную речь народные выражения из живых восточнославянских говоров для обозначения бытовых и обыденных явлений [7].
Сделанный В. М. Истриным анализ перевода Хроники Георгия Амартола очень убедительно показал, как протекал процесс проникновения народной восточнославянской лексики в состав церковнославянского языка русской редакции, как осуществлялось взаимодействие русских и церковнославянских элементов в аспекте древнерусской литературнности. В сущности В. М. Истрин здесь углублял и обобщал наблюдения А. И. Соболевского над категориями и разрядами народных русских слов и выражений в церковнославянской переводной литературе восточтославянского происхождения [8]. Процесс слияния и взаимодействия русской и церковнославянской стихий в сложной структуре вновь складывавшегося древнерусского литературного языка вырисовывается на фоне материала очень последовательно и планомерно.
Исследование С. П. Обнорского "Очерки по истории русского литературного языка старшего периода" в силу пестроты и разнотипности привлеченного им древнерусского материала (из жанров деловой письменности и народного поэтического творчества) не могло показать и не показало "объективную мерку церковнославянизмов в нашем языке" [9]. Вопреки предшествующим историко-лингвистическим исследовавши С. П. Обнорского (например, в области русского исторического церковнославянского словообразования - сб."Русская речь". Новая серия, вып 1. Л., 1927), по априорно-идеологическим и патриотическим соображениям ему стало казаться, что прежние представления о церковнославянизмах, о их количестве и их функциях "у нас преувеличены" [10]. Согласно новым взглядам С. П. Обнорского, русский литературный язык старшего периода был чисто русским языком во всех элементах своей структуры (в произносительной системе, в формах словоизменения и словообразования, в синтаксисе, в лексическом составе).
Не подлежит сомнению, что только скудость и тенденциозная подобранность речевого материала могла привести С. П. Обнорского к такому одностороннему и антиисторическому выводу о возникновении и развитии древнерусского литературного языка. Это очень внушительно было показано уже А. М. Селищевым [11]. Для критического сранителъно-исторического сопоставления с взглядами С. П. Обнорского на историю древнерусского языка могли бы быть привлечены с большой наглядностью материалы из истории сербского языка вплоть до реформы Вука Караджича. Ведь С. П. Обнорский утверждал, будто русский литературный