Александр Блок

62).

Поэтому-то реальной, земной женщине было трудно, а то и просто невозможно узнать себя в таком обличии:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне - и ясен нестерпимо,

И молча жду, - тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты.

О, как паду - и горестно, и низко,

Не одолев смертельныя мечты!

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

"Тревожная, драматическая "история любви", - пишет современный исследователь П. П. Громов, - перестала быть частным случаем, в нее проникло "общее", "мировое", "космическое", она стала одним из проявлений надвигающейся, вот-вот готовой разразиться катастрофы, вселенского, апокалипсического катаклизма"8.

В 1900 году, в разгар студенческих волнений, Блок принес к старинному знакомому семьи Бекетовых В. П. Острогорскому, редактору журнала "Мир божий", стихи, внушенные картинами Виктора Васнецова, где изображались вещие птицы древних русских поверий - Гамаюн, Сирии и Алконост.

"Пробежав стихи, - вспоминает Блок, - он сказал: "Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!" - и выпроводил меня со свирепым добродушием".

Этот эпизод сам поэт назвал "анекдотом", случившимся с ним "от полного незнания и неумения сообщаться с миром" (VII, 14).

Однако, перечитывая ныне стихи "Гамаюн, птица вещая", уже улавливаешь ту тревожную ноту предчувствия грядущих катастроф, которая составляет характернейшую черту всего творчества поэта:

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус9, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых...

Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью!..

Другое дело, что Блок тогда совсем не различал или недооценивал конкретных, земных воплощений тяготившей его тревоги. Многие "токи" времени доходили до него не прямо, а опосредствованно. Юный Блок противопоставляет современной политической жизни иные, грядущие, апокалипсические явления:

Зарево белое, желтое, красное,

   Крики и звон вдалеке,

Ты не обманешь, тревога напрасная,

   Вижу огни на реке.

Заревом ярким и поздними криками

   Ты не разрушишь мечты.

Смотрится призрак очами великими

   Из-за людской суеты.

("Зарево белое, желтое, красное...")

Однако все эти "неверные дневные тени", "тревоги напрасные", будь то брожение в университете или в деревнях возле Шахматова, конечно, в известной мере влияли на строй души поэта. Апокалипсические видения порой причудливо смешаны в его стихах с картинами бунта ("- Все ли спокойно в народе?..", "Старуха гадала у входа...").

Люди внимают гаданью, желая "знать - что теперь", прислушиваются к "какому-то болтуну", не замечая тревожных признаков предстоящих грозных событий.

...поздно узнавшие чары,

Увидавшие страшный лик,

Задыхались в дыму пожара,

Испуская пронзительный крик.

На обломках рухнувших зданий

Извивался красный червяк.

На брошенном месте гаданий

Кто-то встал - и развеял флаг.

("Старуха гадала у входа...")

"Чары", "страшный лик" - это от Апокалипсиса, но "красный червяк" пожара и развеянный кем-то незримым флаг как будто переносят нас на пятнадцать лет вперед - к финалу будущей поэмы Блока "Двенадцать", где опять фантасмагорически сочетаются "мировой пожар" революции и вновь явившийся на землю Христос.

Происходит парадоксальная "подмена" смыслов. Поэт-символист полагает, что утверждает одно: суетность злободневных "гаданий" и "криков" и реальность апокалипсических призраков. Но "символист-действительность" (если вспомнить приведенные выше слова Пастернака) придает этим стихам иной смысл: "из-за мирской суеты" окружавших юного поэта философствующих мистиков "смотрится... очами великими" грозный призрак революции.

И в своей собственной душе поэт не чувствует гармонии. "Приступы отчаянья и иронии", которые, по его признанию, начались у него уже в пятнадцать лет, подчас обесценивают в глазах Блока все, на что он надеется:

Люблю высокие соборы,

Душой смиряясь, посещать,

Входить на сумрачные хоры,

В толпе поющих исчезать.

Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню.

В своей молитве суеверной

Ищу защиты у Христа,

Но из-под маски лицемерной

Смеются лживые уста.

("Люблю высокие соборы...")

Порой он надеется найти спасение от этой "двуликости" в любви.

"Раскроется круг и будет мгновенье, - пишет он Л. Д. Менделеевой 25 декабря 1902 г., - когда Ты, просиявшая, сомкнешь его уже за мной, и мы останемся в нем вместе, и он уже не разомкнется для того, чтобы выпустить меня, или впустить третьего, черного, бегущего по следам, старающегося сбить с дороги, кричащего всеми голосами двойника-подражателя"10.

Но и в любви часто таится для Блока нечто неведомое, грозное ("Изменишь облик Ты!"):

Не знаешь Ты, какие цели

Таишь в глубинах Роз Твоих...

В Гебе таятся в ожиданьи

Великий свет и злая тьма

("Я - тварь дрожащая ")

Любимый поэт блоковской юности Фет писал в своем знаменитом стихотворении "Шепот, робкое дыханье " про "ряд волшебных изменений милого лица", порождаемых игрой лунного света

Метаморфозы лика Прекрасной Дамы иные в них повинны а перемены, происходящие в душе самого поэта, и - "жизнь шумящая".

Вместо носительницы гармонии, вечной мудрости, какой ее хотели видеть друзья молодого Блока, поклонники поэта и философа Владимира Соловьева, вроде Андрея Белого, героиня стихов все чаще становится символом самой жизни со всем ее богатством и драматическими противоречиями Рядом с образом Лучезарной Подруги возникает смутное, несчастное лицо женщины самоубийцы ("Встала в сияньи ")

На страницы "Стихов о Прекрасной Даме" попадает и стихотворение "Фабрика".

В соседнем доме окна жолты

По вечерам - по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам

И глухо заперты ворота,

А на стене - а на стене

Недвижный кто-то, черный кто то

Людей считает в тишине

Я слышу все с моей вершины

Он медным голосом зовет

Согнуть измученные спины

Внизу собравшийся народ

Они войдут и разбредутся,

Навалят на спины кули

И в жолтых окнах засмеются,

Что этих нищих провели

Недаром в первом издании "Стихов о Прекрасной Даме" заключительный раздел книги назывался "Ущерб".

Прежний образ Прекрасной Дамы меркнет "Потемнели, поблекли залы" воздвигнутого для нее в стихах дворца, - все начинает напоминать гаснущее марево или театральную декорацию, готовую вот-вот взвиться вверх, исчезнуть Меняется освещение, кончается сказка, наступают "неверные дневные тени"

По городу бегал черный человек

Гасил и он фонарики, карабкаясь на лестницу

Медленный, белый подходил рассвет,

Вместе с человеком взбирался на лестницу.

Там где были тихие, мягкие тени -

Желтые полоски вечерних фонарей, -

Утренние сумерки легли  на ступени,

Забрались в занавески, в щели дверей

Видя этот "бледный город", черный человечек плачет, но продолжает гасить огни Иногда его плач переходит в насмешку Ожидание Прекрасной Дамы "в мерцанье красных лампад", вера в то, что она откроется, просияв сквозь каменные "ризы" церковных стен, все чаще разрешается трагической иронией, горьким смехом над обманутой надеждой.

В черновых набросках поэта появляются строки:

Так жили поэты - и прокляли день,

Когда размечтались о чуде.

А рядом был шорох больших деревень

И жили спокойные люди.

"Я пробовал искать в душах людей, живущих на другом берегу, - пишет Блок Андрею Белому 29 сентября 1904 года, - и много находил. Иногда останавливается передо мной прошлое... Но я живу в маленькой избушке на рыбачьем берегу, и сети мои наполняются уж другими рыбами" (VIII, 109).

"Пузыри земли" - этим выражением из своей любимой трагедии "Макбет" называет поэт новый цикл стихов.

Земля здесь - не просто шахматовские поляны и болота, подчас буквально описанные в стихах, но и народная жизнь, народная душа, "лес народных поверий и суеверий", "причудливые и странные существа, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья" (V, 37).

Рождаемые в этой глубине образы обладают, при всей своей фантастичности, убедительной конкретностью и своеобразной достоверностью.

Вот "дети дубрав" - "захудалые черти":

И сидим мы, дурачки, -

Нежить, немочь вод.

Зеленеют колпачки

Задом наперед.

Зачумленный сон воды,

Ржавчина волны...

Мы - забытые следы

Чьей-то глубины...

("Болотные чертенятки")

Это очень напоминает вдумчивое стихотворение Баратынского, одного из дорогих Блоку поэтов:

Предрассудок! Он обломок

Давней правды. Храм упал;

А руин его потомок

Языка не разгадал.

Гонит в нем наш век надменный,

Не узнав его лица,

Нашей правды современной

Дряхлолетнего отца.

И для Блока "глупая чернь", как будет сказано вскоре в одной из его статей, - "тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя..." (V, 59).

Даже в скромной студенческой работе Блока о Болотове и Новикове проступают крепнущие симпатии к народному искусству.

"Болотов побывал в театре и смотрел арлекинаду, - пишет он. - В этом скелете многих великих трагедий А<ндрей> Т<имофеевич> усмотрел только "кривлянья, коверканья, глупые и грубые шутки и вранье, составляющее сущий вздор", чтобы "смешить и увеселять глупую чернь..."11

Весь тон изложения выдает несогласие Блока с Болотовым.

Там, где высокомерный взгляд часто доныне, а не только в XVIII веке, видит лишь "кривлянье" и "сущий вздор", Блок подозревает просто иную систему понятий и образов.

Семеновские казармы на Невке, где жил Блок вместе со своей матерью и отчимом-офицером, были со всех сторон окружены фабриками и домами, где обитали рабочие.

Там счастью в очи не взглянули

Миллионы сумрачных людей, -

писал Блок в неоконченной поэме 1904 года. И Андрей Белый, получив эти стихи, сделал пометку на полях: "В общем типично и знаменательно для Блока (поворот к социализму, уже не раз мелькавший)".

Мысль об этой таящейся до поры лаве горя и гнева начинает все чаще посещать поэта в памятном 1904 году:

Поднимались из тьмы погребов.

Уходили их головы в плечи.

Тихо выросли шумы шагов,

Словеса незнакомых наречий.

("Поднимались из тьмы погребов...")

Трагический ход русско-японской войны довершал "пробуждение" поэта к жизни. На полях Маньчжурии очутились его сверстники и недавние однокашники, как, например, часто писавший ему оттуда гимназический товарищ Виша Грек. "Совсем поразил" Блока взрыв броненосца "Петропавловск" на мине. Словно предвестие будущей Цусимы, виделся поэту горестный "муравейник... расплющенных сжатым воздухом в каютах, сваренных заживо в нижних этажах, закрученных неостановленной машиной" (VIII, 99).

Городской пейзаж окрашивается в стихах Блока в тревожные, красные тона.

Пьяный красный карлик не дает проходу,

Пляшет, брызжет воду, платье мочит...

Карлик прыгнул в лужицу красным комочком...

Красное солнце село за строенье.

("Обман")

"Мы - в бунте, мы много пачкались в крови, - пишет Блок, посылая другу стихи "Город в красные пределы..." - Я испачкан кровью" (VIII, 108).

Город в красные пределы

Мертвый лик свой обратил,

Серо-каменное тело

Кровью солнца окатил.

...Красный дворник плещет ведра

С пьяно-алою водой,

Пляшут огненные бедра

Проститутки площадной,

И на башне колокольной

В гулкий пляс и медный зык

Кажет колокол раздольный

Окровавленный язык.

В красном карлике, в бегущих по городу красных струйках современники видели связь с кровью, проливавшейся на Дальнем Востоке. И дотоле мирный колокол теперь не только становится окровавленным, но и приобретает какие-то грубоватые ухватки, в нем проступает яростное выраженье ("кажет... окровавленный язык"), он вот-вот, мнится, разразится гневным "криком" - набатным звоном.

В конце 1904 года Блок работает над поэмой "Ее прибытие". Занятые "тяжелым", "медленным" трудом в "угрюмом порту" люди неясно мечтают о каком-то чуде. Наконец гроза поет "веселую песню", предвещая скорое прибытие "больших кораблей из далекой страны".

А уж там - за той косою -

Неожиданно светла,

С затуманенной красою

Их красавица ждала...

То - земля...

Так, пожалуй, впервые появляется в поэзии Блока образ красавицы родины с ее "затуманенной красою".

"Прибытие Прекрасной Дамы" - называлась поэма в рукописи. Но Блок признавался, что ему "надоело" "обоюдоострое название" героини его прежних стихов, что все это "было пережито раньше" (VIII, 113). "Дальше и нельзя ничего, - писал он уже осенью после одного стихотворного наброска в старом духе. - Все это прошло, минуло, "исчерпано" (IX, 67).

Очевидно, Она в поэме уже не тождественна Прекрасной Даме. Это - символ чего-то высокого, радостного для людей.

"Она девушка!" - когда скажет он бывало о ком, - писал ближайший друг поэта Е. П. Иванов о Блоке, - ...то что-то страшно хорошее, как ставящее... знак плюса над явлением - слышалось в голосе его. "Она девушка" - это сказал он себе о революции... "Она девушка. Это моя невеста!" сказал А. Б<лок> революции и поверил ей..."12 (В тех же черновых набросках Е. Иванова именно к революции относится выражение: "Ее прибытие", позже зачеркнутое.)"

Революционные события 1905 года многообразно отразились в творчестве Блока. Дело даже не в прямых откликах на то или иное из

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: