Александр Блок
Не мелькало ли у Блока здесь воспоминание и об иной метели, где спасителем пушкинского Гринева явился еще не знаемый им Пугачев?
"...Потом - сам пойдешь, куда знаешь". Вскоре в знаменитом стихотворении "Все это было, было, было..." Блок будет гадать о своей судьбе:
|
Иль в ночь на Пасху, над Невою, Под ветром, в стужу, в ледоход - Старуха нищая клюкою Мой труп спокойный шевельнет? |
Подлинный смысл этой картины проясняется, если вспомнить страницу пушкинской "Истории Пугачева", где описано, как плыли по Яику - Уралу тела убитых повстанцев: "...Жены и матери стояли у берега, стараясь узнать между ними своих мужьев и сыновей. В Озерной старая казачка каждый день бродила над Яиком, клюкою пригребая к берегу плывущие трупы и приговаривая: "Не ты ли. мое детище? не ты ли, мой Степушка? не твои ли черные кудри свежа вода моет?" и видя лицо незнакомое, тихо отталкивала труп" (курсив мой. - А.Т.).
Знаменательно, что и в следующей строфе блоковского стихотворения возникает похожая картина, рисующая, можно даже сказать, почти ту же участь, только в ее обобщенном, фольклорно-песенном варианте:
|
Иль на возлюбленной поляне Под шелест осени седой Мне тело в дождевом тумане Расклюет коршун молодой? |
Чутьем великого художника Блок знал, где искать "жизненные соки" для своего искусства. В одном из стихотворении цикла "Заклятие огнем и мраком" спасенье от гибельного соблазна самоубийства видится в устремлении к родным просторам с их "волей" и "болью":
|
Бегу. Пусти, проклятый, прочь! Не мучь ты, не испытывай! Уйду я в поле, в снег и в ночь, Забьюсь под куст ракитовый! Там воля всех вольнее воль Не приневолит вольного, И болей всех больнее боль Вернет с пути окольного! ("По улицам метель метет...") |
Это обращение к жизни, к родине, как к путеводной звезде, пусть порой скрывавшейся за туманом, проходит через все творчество Блока.
Даже в пору трагических разочарований и, казалось, самого отчаянного скепсиса у поэта все-таки ненароком пробивается мысль о существовании иных, непреходящих ценностей. Даже в пору "балаганного веселья"
|
...вверху - над подругой картонной - Высоко зеленела звезда. |
Пусть, когда потом, в драме "Незнакомка", звезда сойдет на Землю и обернется прекрасной женщиной, Поэт, мечтавший о ней, не сможет ее найти, узнать, разминется с ней, - но все же она существует, тревожит, тянет к себе.
|
Я часто думаю, не ты ли Среди погоста, за гумном, Сидела, молча, на могиле В платочке ситцевом своем? Я приближался - ты сидела, Я подошел - ты отошла... Но знаю горестно, что где-то Еще увидимся с тобой. ("Твое лицо мне так знакомо...") |
Уже в первых подступах поэта к этой теме ощущается и огромное волнение, и сознание неизмеримости стоящей перед ним задачи, таящихся в ней неожиданностей:
|
Ты и во сне необычайна. Твоей одежды не коснусь. Дремлю - и за дремотой тайна, И в тайне - ты почиешь, Русь. ...И сам не понял, не измерил, Кому я песни посвятил, В какого бот страстно верил, Какую девушку любил. ("Русь") |
В цикл "Фаина" вошли замечательные стихи "Осенняя любовь", подхватывавшие и развивавшие тему "Осенней воли":
|
Когда в листве сырой и ржавой Рябины заалеет гроздь, - Когда палач рукой костлявой Вобьет в ладонь последний гвоздь, - Когда над рябью рек свинцовой, В сырой и серой высоте, Пред ликом родины суровой Я закачаюсь на кресте, - Тогда - просторно и далеко Смотрю сквозь кровь предсмертных слез, И вижу: по репс широкой Ко мне плывет в челне Христос. В глазах-такие же надежды, И то же рубище на нем. И жалко смотрит из одежды Ладонь, пробитая гвоздем. Христос! Родной простор печален! Изнемогаю на кресте! И челн твой - будет ли причален К моей распятой высоте? |
Читая эти стихи, вспоминаешь позднейшие слова Блока о том, что "писатель, верующий в свое призвание, каких бы размеров этот писатель ни был, сопоставляет себя со своей родиной, полагая, что болеет ее болезнями, страдает ее страданиями, сораспинается с нею..." (V, 443).
Примечательно претворение одних и тех же легален пейзажа в зависимости от происходящего вокруг. В "Осенней воле" (1905) красный цвет рябин "зареет издали", как-то обнадеживающе перекликается с тем, что "вдали призывно машет" "узорный... цветной рукав" родины.
"Осенняя любовь" написана в пору столыпинской реакции.
Теперь те же грозди рябины как будто набухли кровью, похожи на кровавые пятна; на всем как бы лежит тень снующего по стране палача; все полно отголосками крестной муки.
Если в "Вольных мыслях" в конкретнейших картинах повседневности начинает проступать какой-то иной смысл, то в написанном год спустя цикле "На поле Куликовом" он выразился с полной определенностью.
Скитания героя "Вольных мыслей" были очерчены со всей бытовой достоверностью ("Я проходил вдоль скачек но шоссе... Однажды брел по набережной я... Так думал я, блуждая по границе Финляндии..."), но за ними сквозили иные, духовные его метания и томления, делавшие ему близкой участь "красавицы - морской яхты", "под всеми парусами" застывшей в вынужденной неподвижности.
В цикле "На поле Куликовом" все также полно символики. Образ героя, по видимости - участника знаменитой битвы, двоится, вбирая в себя мироощущение современника блоковской эпохи, которое в конце концов и становится главенствующим в настроении цикла.
В известном смысле можно сказать, что сугубо конкретные наблюдения и переживания героя "Вольных мыслей" теперь предстают перед нами в обобщенном, "сублимированном", возвышенном освещении и "подтекст" предыдущего цикла становится текстом нового.
В первом стихотворении "Вольных мыслей" - "О смерти" - звучала тайная тоска по действию. Герой, ставший свидетелем гибели жокея, словно завидовал его судьбе, цельности его жизни:
|
Так хорошо и вольно умереть. Вею жизнь скакал - с одной упорной мыслью, Чтоб первым доскакать. |
Эта тоска потом как бы уходила вглубь, а авансцену цикла занимала мертвая зыбь будней.
В цикле "На поле Куликовом", напротив, первое стихотворение открывается картиной полного покоя:
|
Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога. |
На смену несколько изысканным и дробным деталям-символам "Вольных мыслей" (озеро-красавица, "красавица - морская яхта") приходит мощный обобщенно-эпический образ, олицетворенный в типическом русском пейзаже, одном из тех, о которых историк В. О. Ключевский, кстати, чрезвычайно ценимый Блоком, заметил, что путник может подумать, "точно одно и то же место движется вместе с ним сотни верст".
Сотни верст - или лет, - могли бы мы добавить: столь исторически устойчивым кажется этот пейзаж поначалу.
Однако следующие строфы вносят в эту мнимую умиротворенность ноты острейшего драматизма:
|
О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь! |
Исследователи17 верно отмечают, что здесь перед нами снова возникает отголосок стремительного полета гоголевской тройки:
|
И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль... Летит, летит стенная кобылица И мнет ковыль... И нет конца! Мелькают персты, кручи... Останови! |
Налицо резкая смена самого темпа повествования. "Натуралистически" нарисованный вначале мирный пейзаж оказывается только "сном" (образ сна у Блока обычно или, выразимся осторожнее, по большей части имеет отчетливый негативный смысл), обманчивым покровом драматического исторического движения.
За ним - воспоминание и, поскольку история постоянно оборачивается здесь у Блока живейшей современностью, пророчество о грозных битвах, тяжких утратах и поражениях:
|
Светлый стяг над нашими полками Не взыграет больше никогда. Я - не первый воин, не последний, Долго будет родина больна. Помяни ж за раннею обедней Мила друга, светлая жена! ("Мы, сам-друг, над степью в полночь стали...") |
Если в "Вольных мыслях" порыв к жизни, к деянию был отчасти воплощен в смутном и стихийном женском образе ("В дюнах"), конкретные, земные черты которого ("звериный взгляд") норой вступали в явное противоречие с его символическим смыслом, то в цикле "На поле Куликовом" возникает романтически возвышенный, туманный, как видение или вещий сон, и в то же время пронизанный всеми отзвуками живейшей реальности образ:
|
И с туманом над Непрядвой спящей, Прямо на меня Ты сошла, в одежде свет струящей, Не спугнув коня. Серебром волны блеснула другу На стальном мече, Освежила пыльную кольчугу На моем плече. И когда, наутро, тучей черной Двинулась орда, Был в щите Твой лик нерукотворный Светел навсегда. ("В ночь, когда Мамай залег с ордою...") |
В историческом плане это видение ассоциируется с обладавшим для участников Куликовской битвы огромной притягательной силой образом заступницы-богоматери, с атмосферой легенд о чудесных знамениях, предвещавших желанный исход грядущего сражения.
Для значительного большинства блоковских современников, как, возможно, и для него самого, это - образ Родины, России (так же, как просьба помянуть воина в случае его гибели скорее обращена к ней - "светлой жене"; вспомним патетические строки: "О Русь моя! Жена моя!").
Но, разумеется, этот образ играет и живыми красками воспоминаний о совершенно земных женах. Любопытно припомнить в этой связи строки одного из любимых Блоком поэтов, В. А. Жуковского, о Бородинском сражении:
|
Ах! мысль о той, кто все для нас, Нам спутник неизменный; Везде знакомый слышим глас, Зрим образ незабвенный; Она на бранных знаменах, Она в пылу сраженья... ("Певец во стане русских воинов") |
Разумеется, блоковский образ многозначнее и богаче, как и вся рисуемая им картина. "Куликовская битва", которую предчувствует и славит поэт в своем цикле, обозначает не только назревающую в тогдашнем историческом настоящем социальную бурю, но и надежду "свергнуть проклятое "татарское" иго сомнений, противоречий, отчаянья, самоубийственной тоски, "декадентской иронии" и пр. и пр." в собственных душах, как писал Блок в это время К. С. Станиславскому (VIII, 265).
Интересно, что несколько лет спустя Блок говорил об одном из всегда занимавших его русских поэтов: "Темное царство" широко раскинулось в собственной душе Григорьева; борьба г темною силой была для него, как Оля всякого художника (не дилетанта), - борьбою с самим собой" (V, 500).
Эта же борьба отчетливо проступает в четвертом стихотворении цикла, где герой как бы снова оказывается, если можно так выразиться, в ситуации "Вольных мыслей" - в некоей временной отстраненности от исторического "лета":
|
Опять с вековою тоскою Пригнулись к земле ковыли... - |
как будто воскресает меланхолический "заглавный" пейзаж цикла.
|
Умчались, пропали без вести Степных кобылиц табуны, Развязаны дикие страсти Под игом ущербной луны. И я с вековою тоскою, Как волк под ущербной луной, Не знаю, что делать с собою, Куда мне лететь за тобой! |
Здесь звучит отголосок трагических сомнений поэта. "Рядом с нами, - писал он в феврале 1909 года, - все время существует иная стихия - народная, о которой мы не знаем ничего - даже того, мертвая она или живая, что нас дразнит и мучает в ней - живой ли ритм или только предание о ритме" (IX, 132).
|
Опять за туманной рекою Ты кличешь меня издали... ("Опять с вековою тоскою...") |
"Современный художник - искатель утраченного ритма (утраченной музыки) - тороплив и тревожен, - продолжает Блок, - он чувствует, что ему осталось немного времени, в течение которого он должен или найти нечто, или погибнуть".
Признание замечательное, позволяющее нам многое понять в самоощущении и творчестве великого поэта!
Так и в стихах цикла "На поле Куликовом" возникает своеобразный автопортрет, однако теснейшим образом слитый с типическими чертами современника-единомышленника
|
Объятый тоскою могучей, Я рыщу па белом коне... . . . . . . . Вздымаются светлые мысли В растерзанном сердце моем, И падают светлые мысли, Сожженные темным огнем... |
"Темный огонь" - "проклятое "татарское" иго сомнений, противоречий, отчаянья, самоубийственной тоски, "декадентской иронии" и пр. и пр." - с беспощадной правдивостью охарактеризован в стихотворении "Друзьям", написанном в самый разгар работы над циклом:
|
Что делать! Ведь каждый старался Свой собственный дом отравить, Все стены пропитаны ядом, И негде главы приклонить! Что делать! Изверившись в счастье, От смеху мы сходим с ума И, пьяные, с улицы смотрим, Как рушатся наши дома! Предатели в жизни и дружбе, Пустых расточители слов, Что делать! Мы путь расчищаем Для наших далеких сынов! |
По даже это темное, все сжигающее пламя кажется Блоку естественней, чем мертвенный покой, словно зыбучие пески, обступивший героя "Вольных мыслей", Недаром в тот же день, что и стихотворение "Друзьям", пишутся "Поэты", как бы уточняющие авторскую мысль:
|
Так жили поэты. Читатель и друг! Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.
Похожие рефераты: |