Проблема истории в художественном мире А.С.Пушкина
История и отдельных народов, и человечества не подчинена закону непрерывного морального совершенствования. Завоевания в одних областях не предполагают завоеваний во всех прочих. Поэтому наряду с нравственными достижениями возможны и нравственные утраты. Кассий и Брум – выразители традиционной римской доблести, республиканских достоинств – не удержали в прежнем русле хода вещей, споспешествовал Цезарю – “честолюбивому возмутителю” “коренных постановлений отечества /11, 46/. Как раз потому, что не всегда нравственная доблесть соединяется с силою обстоятельств”. /11, 43/.
Моральный фактор – не единственный фактор среди тех, которые действуют в истории. Это не значит, что позволительно сбросить со счета. Движениями людей руководят разные побуждения, и нравственные представления здесь играют немалую роль. Но эти представления подвижны. Брут не выиграл дела не потому, что явился “защитником и мстителем коренных постановлений отечества”, а потому, что в глазах большинства они утратили этот смысл и уже не выражали общего мнения. Иначе говоря, Брут сражался за благородные идеи, которые потеряли значение реальной силы.
По убеждению Пушкина, история нуждается не в моральной оценке, а в правильном объяснении.
Народ воспитывается собственным историческим опытом. Дело писателей заключается в том, что бы облегчить этот тяжелый опыт, предупредив возможные издержки исторического процесса глубоким анализом настоящего, тех социальных его тенденций, которые пробивают себе дорогу уже теперь и могут стать реальной силой в ближайшем или отдаленном будущем. Ведь не все эти тенденции, выступающие как обычно, под лозунгом общего блага и справедливости, действительно отражают народные требования и соответствуют народным идеалам.
Понятно, почему с конца 1820-х годов внимание Пушкина так настойчиво привлекала не только русская история, но и история Западной Европы. Начиная с эпохи Петра I и позднее, когда Россия вследствие наполеоновских войн была вовлечена в круговорот европейских событий, она вступила в новый фазис существования. “По смерти Петра I, – писал Пушкин, – движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалась… Среди древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезли” /11, 14/. Завершился период более или менее обособленного развития, и восточнославянское государство явилось на европейскую сцену в качестве новой и мощной державы. Поражение Наполеона и влияние России на политическую ситуацию в Европе показали это со всей очевидностью:
Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Но бог помог – стал ропот ниже.
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
/6, 522/.
С этого момента проблемы настоящего и будущего России не могли рассматриваться иначе, как в контексте общеевропейских проблем. Отсюда вся особенность его европеизма – важнейшей черты создаваемой им литературы. Европейский характер русской литературы Пушкин понимал как необходимость, как задачу времени, как обязательное условие искусства, которое хотело бы оставаться на почве реальной действительности. Теперь настала пора, когда Россия и могла, и должна была принять самое деятельное участие в умственной жизни Европы. Речь шла о полноправном участии творческого гения России в постановке и решении общих вопросов настоящего и будущего всей европейской цивилизации, которая с недавним появлением победоносной славянской страны на европейской сцене тоже утрачивала свою западную исключительность и отныне волей-неволей обнимала европейский Восток.
Во французской литературе Пушкин не видел идей, которые были бы в размер прежде всего ее собственному историческому опыту, недвусмысленно указавшему значение народа: “Мы не полагаем, чтобы нынешняя раздражительная, опрометчивая, бессвязная французская словесность была следствием политических волнений. В словесности французской свершилась революция, чуждая политическому перевороту, ниспровергавшему старую монархию Людовика XIV” /12, 70/. Пушкина отталкивала “близорукая мелочность нынешних французских романистов” /19, 9/ /По мнению Б.В. Томашевского здесь имеется ввиду Бальзак/ и, главное, отсутствие положительных идей, которые могли бы служить надежным ориентиром на трудных исторических путях европейского человечества. “Цель искусства художества есть идеал, а не нравоучение” /12, 70/.
Пушкин не видел в современной ему западной литературе принципиально важных, новых идей, отвечающих духу и смыслу революционной эпохи. Далеко не случайно у него мелькнула мысль: “Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудка аристократии. В других странах верят в аристократию, одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т.д. В России ничего подобного. В нее не верят” /12, 207/. Аристократия здесь означает замкнутую обособленность, противопоставление части целому, противопоставление интересов и верований немногих интересам и верованиям большинства. Под освобождением здесь следует понимать освобождение именно от аристократии, какой бы она ни была, следовательно – от любых предрассудков породы богатства, таланта и от любых корыстных интересов в пользу интересов народа и его идеалов. Этим путем и пошла реалистическая русская литература, тем более приближаясь к народу, чем более она приближалась к гению великого поэта. Народность и историзм стали общим и отличительным принципом русского реализма. Чтобы охарактеризовать специфические особенности пушкинского историзма, как он сложился ко времени наиболее зрелых его произведений, необходимо рассмотреть на протяжении всего творческого пути Пушкина обращения к исторической теме, его трактовку исторических фактов, его исторические взгляды в эволюции, равно как их взаимоотношение с общей системой творчества Пушкина.
Если обращаться к Пушкину и его биографии, то мы заметим, что и самый его интерес к истории возрастал на протяжении всей его жизни и постепенно концентрировался на тех исторических эпохах, какие ему представлялись узловыми в судьбах русского народа, и самое понимание исторического процесса и отношение к историческим вопросам видоизменялись и прогрессировали, пока не превратились в неотъемлемую основу его творческого мышления.
В лицейские годы мы не замечаем особого интереса Пушкина к истории. Собственно исторические сюжеты почти совершенно отсутствуют.
Но у Пушкина мы всегда находим удивительное соединение личного и общего, исторического. Уже лицеист Пушкин, воспевший победу русского оружия, в борьбе с наполеоновским нашествием и утверждение мира на земле, представляет собой человека, способного выразить стихию больших чувств, имеющих общий, национальный смысл и значение: “Этот мальчик, прозванный в Лицее “французом”, знает, оказывается, дивное, великое русское слово “мир”, которое по-русски означает и “покой”, и “тишину”, и “вселенную”, и “свет”, и “согласие”, и “общество”, и “крестьянскую общину”... Откуда же знал молодой поэт то великое слово - мир? Где подслушал его? В русской природе, в русской деревне, в русской стихии, в русском народе. Вот почему оно так свежо, так сильно зазвенело в лицейской мраморной зале среди римских значков” .
В 1815 году в русской печати впервые появляется имя: Александр Пушкин. Так подписаны “Воспоминания в царском Селе” в “Российском музеуме”, где их сопровождало необычное редакционное примечание о “молодом поэте, талант которого так много обещает”. А через год общество любителей отечественной словесности включает 2 стихотворения многообещающего автора в свое “Собрание образцовых русских сочинений”. 17-летний Пушкин уже включен в круг отечественных классиков. С 1816 г. он готовит для печати сборник своих стихов. Среди них такие жемчужины, как “Лицинию”, “Воспоминания в Царском Селе”, “Певец”.
Лицейские записи Пушкина поражают разнообразием своих тем, идей, образов, жанров, строф и размеров. От эпиграмм и шутливых поэм до элегий и патриотических од здесь испробованы все основные лирические виды, в т.ч. и такие своеобразные, как ноэль, кантата, моя эпитафия, мое завещание и дp. Юноша Пушкин с одинаковой уверенностью владеет легким, игривым размером / “Леди смеется”/ и гневным, коварным и гремучим стихом / “Квириты гордые под иго преклонились”/.
Все это соответствует разнообразию лирической тематики Пушкина: дружеская шутка и заунывный романс пишутся почти одновременно с гражданским воззванием и военным гимном. Беспечные песенки о “страсти нежной” и “кубке янтарном” сменяются тревожными раздумьями о великих политических событиях, как пожар Москвы или битва под Ватеpлоо. В “римской” негодующей сатире звучит протест против царского деспотизма. Сквозь античную мифологию прорывается современная политическая тема, напрягающая юношеский стих и сообщающая ему первый боевой закал.
Это брожение различных поэтических стилей не заслоняет все же основного стремления начинающего автора к жизненной правде, к точному отражению мира, к живописи отчетливой и верной. Сущность пушкинского реализма - в сочетании жизненной правды с облагороженным и очищенным восприятием мира. Жизнь прекрасна на взгляд великого художника, и он передает ее правдиво и восхищенно во всей ее подлинности, во всем очаровании.
Творческая отзывчивость поэта обращает его к печальным явлениям окружающего быта, воспринимаемого часто через исторический материал. В 1815 г. поэт написал политическую сатиру - стихотворение “Лицинию”, одно из наиболее зрелых достижений лицейского периода:
Любимец деспота сенатом слабым правит,
На Рим простер ярем, отечество бесславит...
Впервые в поэзии Пушкина назван “народ несчастный”, котоpый останется до конца его главной темой. В стихотворении остро поставлены проблема порочной власти, разрешенная в духе резкого гражданского протеста: “Я сердцем римлянин, кипит в груди свобода”. Освободительная идея здесь облечена в яркие пластические образы. Гражданскую патетику усиливает и мужественная энергия стиха. Ощущение римского негодующего красноречия достигается не механическим воспроизведением античного размера, а внутренней интонацией речи, сообщающей “александрийцам” XVIII века звучание коварных формул классической латыни.
В июне 1816 года в лицей приехал старый вельможа и видный поэт Юрий Нелединский-Мелецкий, автор знаменитой песни “Выйду ль я на реченьку”. Он получил во дворце повеление написать кантату в честь бракосочетания великой княжны Анны Павловны с принцем Вильгельмом Оранским. Но престарелый лирик, не рассчитывая на свои силы, обратился за помощью к Карамзину, который и направил его в лицей к племяннику Василия Львовича.
Поэт-лицеист искренне любил Нелединского, который считался предшественником Батюшкова и даже числился в почетных рядах “Арзамаса”. И этот сладкозвучный лирик склонялся перед молодым дарованием. Можно ли было уклониться от такого предложения?
Нелединский сообщил тему и наметил ее возможное развитие. Приняв предложенную программу, поэт сейчас же написал чрезвычайно мужественным и живописным стихом исторические стансы, в которых беглыми штрихами очерчены события наполеоновского эпилога - пожар Москвы, Венский конгресс, “Сто дней”, Ватерлоо. Некотоpые строфы, выдержанные в условном стиле декоративного Батализма XVIII в., великолепны по своим образам и силе стиха:
Гpозой он в бранной мгле летел
И разливал блистанье славы.
Пушкин весьма удачно применил здесь прием, который и впоследствии служил ему при вынужденной разработке официальных приветствий: он обращался к историческим картинам или к портретной живописи, только в заключении сдержанно произнося необходимую хвалу.
Лектоpы лицея не сумели возбудить в своем самом живом и восприимчивом слушателе глубокого интереса ни к одному предмету, вне собственной любознательности их ученика, и даже не смогли по-настоящему поддержать его творческие запросы в соответствии с его громадным талантом.
Увлекаясь русским прошлым, задумывая поэмы об Игоре, Ольге, Владимире, начинающий поэт не встретил в лицее достойного наставника, способного правильно направить его живые исторические запросы. Адъюнкт - профессор Кайданов проводил в своих лекциях официальный курс, резко противоречивший слагающимся воззрениям его блестящего слушателя.
Как будущий великий историк Пушкин в лицее не имел учителя. Рост Пушкина перерастал опыт его лучших учителей и бурно обгонял проблематику школьных программ. Он стал величайшим писателем не благодаря лицейским педагогам, а вопреки их системе, поверх которой не переставал подниматься своими замыслами и видениями этот “отрок с огненной печатью, с тайным заревом лучей” /как прекрасно сказал о нем его друг Вяземский/.
С 1816 года поэт начинает сходится с Карамзиным. В эту пору Карамзин выступал с публичными чтениями еще не изданной истории, нередко обсуждавшейся его учеными слушателями. Для молодого поэта такие собеседования были исключительно ценны. Интерес старших поэтов – Жуковского и Батюшкова – в эпохе князя Владимира отразился и на творческих замыслах их ученика. Но мотивы русской древности Пушкин думал развивать не в торжественной эпической форме, а в излюбленном жанре комической поэмы, задуманной им еще в 1814 году. Необычайные приключения витязей в манере веселых повестей и волшебных сказаний, казалось, открывали ему путь для живого рассказа в духе его любимых шутливых и народных поэтов.
После “Толиады”, “Монаха”, “Бовы” – целого ряда неоконченных опытов – Пушкин снова берется за этот ускользающий от него и соблазнительный жанр. Для насыщения забавного рассказа характерными чертами прошлого он запоминает из чтений Карамзина героические эпизоды древности и живописные подробности быта. Глубоко чуждый монархическим тенденциям историографа, юный поэт увлекается преданиями о подвигах киевских витязей и запоминает архаические славянские термины и редкие варяжские наименования. Всё это отразилось в песнях большой поэмы, которую Пушкин начал писать в последний год своей лицейской жизни.
У Карамзина летом 1816г. Пушкин встретил гусарского корнета Чаадаева. Чаадаев приходился внуком известному историку и дворянскому публицисту екатерининского времени князю Щербакову, видному собирателю рукописей и книг, автору “Летописи о многих мятежах” и “Повести о бывших в России самозванцах”. Карамзин широко пользовался материалами “Истории Российской” Щербатова и с неизменной приветливостью принимал у себя внука своего видного предшественника.
Сам Чаадаев, несмотря на свою молодость – ему было в то время 22 года, - уже принимал участие в крупнейших событиях современной истории: сражался под Бородином, Кульмом, Лейпцигом и Парижем. Военные походы не прерывали его напряжённой умственной работы. Знакомство с ним Пушкина оказало огромное влияние на формирование мировоззрения поэта.
26 марта 1820 года была закончена последняя песнь “Руслана и Людмилы”.
В эпоху создания поэмы чрезвычайно расширился круг исторических представлений Пушкина. Шестая песнь “Руслана и Людмилы” уже даёт первый очерк истолкования поэтом судеб России: подлинный герой для него прежде всего