Таинственная поэтика «Сказания о Мамаевом побоище»
Четвёртая же молитва была прочитана князем в Архангельском соборе над "гробом" "православных князей и прародитель", и двоичный её строй гармонирует в плане пропорции со структурой первых трёх молитв: "Истиннеи хранители и православию поборници, аще имате дръзновение у Бога, помолитеся о нашем унынии, яко велико въстание приключися нам и чадом вашим! И ныне подвизайтеся с нами!" [189]. (в Распространённой редакции этот текст отсутствует [190]).
Автор "Сказания" в версии У Основной редакции и далее в ходе своего изложения реализует принцип нумерологической организации повествования, видимо, как рефлекс собственного представления о должном церемониальном поведении героя и о его этикетном отношении к соратникам. Подобно сюжетно-композиционной схеме рассказа о духовной подготовке московского князя построен и рассказ о том, что и как происходило после сражения.
В самом деле. Вслед за описанием битвы в исследуемом произведении рассказывается о поисках и нахождении великого князя, которого не оказалось "в полку". И любопытно, что при этом в тексте У воспроизведены четыре речи Владимира Серпуховского, — два вопроса к воинству: "Братиа моя, кто уведа или кто слыша своего пастыря? Аще ли же преже поражен пастырь разведутся овци, кому сиа честь довлеет?" [191] (в тексте О и в Распространённой редакции эта речь разбита на две [192]), "Братья и друзи, аще кто обрящет брата моего жива, то поистинне в первых будет у нас!" [193] и два обращения к Дмитрию Ивановичу: "Радуйся, княже наш… сия же победы честь тебе довлеет!" [194] (в тексте О, а также в Летописной и Распространённой редакциях эта речь от лица всех князей и воевод [195], а не от лица только Серпуховского князя), "Милостию Божиею и пречистыя его Матери и молитвы к Богу сродник наших, святых страстотерпець Бориса и Глеба, и молением святителя Петра и способника нашего и въоружителя Сергия, тех всех святых молитвами побежени суть врази наши, мы же спасохомся!" [196]). Эпизод также содержит четыре речи тех, кто был причастен к обретению великого князя, — литовских князей: "Мы мним, яко жив есть, уязвлен велми. Егда в трупе мертвых будет?" [197]; некоего воина: "Аз видех его в 5 час бьющеся палицею своею железною крепко, после того еще видех бьющеся с четырме печениги, належахуть бо ему велми иные" [198] (в Ермолаевском списке Основной редакции и в Распространённой редакции эта речь разбита на две как принадлежащие разным свидетелям [199]); Стефана Новосельского: "Аз видих его перед самим приходом твоим, пеша идуща с побоища, уязвлена велми, того ради не могох ему помощи — гоним бех треми татарины. Но милостиею Божиею едва от них спасохся, а много пострадах от них!" [200]; Федора Сабура: "Князь великий здрав есть, царствует во век!" 201] (в Летописной редакции текст этой речи сокращён и передан в косвенной, а не прямой форме [202], а в Киприановской редакции опущен [203]). Наконец завершается эпизод четырьмя речами самого, узнавшего о победе, Дмитрия Ивановича, — тремя в виде молитвенных возгласов: "Сий день, иже сътвори Господь, възрадуемся и возвеселимся в онь!" [204], "Вси веселитеся, людие! Велий еси, Господи, и чюдна суть дела твоя: вечер водворится плачь и заутра радость!" [205] (в Киприановской редакции текст этой молитвы значительно распространён[206] ), "Хвалю тя, Боже мой, и почитаю имя твое святое, яко не дал еси нас в погибель врагом нашим, не дал еси похвалы иному языку, но суди, Господи, по правде твоей. Аз же въ веки уповаю на тя!" [207] (в Ермолаевском списке и Летописной редакции этот текст оформлен как два возгласа князя [208], в Киприановской отсутствует [209], а в Распространённой заметно развит [210]) и одной в виде обращения к Боброку-Волынцу: "Воистинну, Дмитрие, не ложь твои приметы! Подобает ти всегда воеводою быти!" [211] (в Киприановской редакции текста данной речи нет [212]).
После этого князь Дмитрий Иванович скорбно объезжает Куликово поле и четырежды останавливается в разных местах, произнося краткие панегирики убитым воинам, — князьям белозерским и Микуле Васильевичу: "Братиа моя, князи рустии, аще имате дръзновение, Господа помолите о нас! Веде бо, яко послушает вас Бог, аще с вами вкупе будем"; Бренку и другим: "Брате мой возлюбленный, мене ради убиен еси! Кто бо таков государя деля сам на смерть дася? Подобен же бе иже от полку Дарьева перскаго, той тако сътвори"; Семену Мелику: "Крепкый мой страж, твердо пасомый есмя тобою!"; Пересвету: "Видите, братья…" (текст приведён выше) [213]. Однако на эти свои четыре прощально-хвалебственных речи к мёртвым великий князь сам же откликается новыми четырьмя речами к живым, выражающими его благодарность, печаль и попечительную заботу, а именно к войску: "Братья моа, князи рустии, бояри местныя и сынове всея Русии, вам подобает служити, а мне вас хвалити и по достоянию почьстити, внегда почести мене Господь Бог. А буду на столе, то имам вас даровати"; к князю Владимиру Андреевичу: "Грозно бо, брате, в то время посмотрити: лежит труп христианский, аки сеннеи стоги, а Дон река кровию текла 3 дни, а река Мечь вся запрудилася трупом тотарским"; к войску же: "Считайте, брате, коликих у нас воевод нету, колко молодых людей!" и опять к войску после подсчёта убитых: "Ныне сиа управим: кождо ближняего своего да сохранит, не дадим в снедение зверем христианскаа телеса!" [214].
Между прочим, в варианте О речи Дмитрия Ивановича перед телами конкретно названных убитых воинов предварены его ещё одним, общим обращением ко всем убиенным: "Братиа, русскаа сынове… Положили есте главы своа… за православное христианство!" [215]. А вот из числа обращений к живым здесь наличествует лишь первая речь князя, причём явно дополненная за счёт четвёртой: "Братиа моа, князи рускыа и боаре… имам по достоанию даровати вас. Ныне же сиа управим: койждо ближняго своего похороним, да не будут зверем на снедение телеса христианскаа!", а также его приказ подсчитать потери: "Считайтеся, братие…" [216]. Такой же — усечённый — состав княжеских речей к живым содержат Ермолаевский список Основной редакции и Летописная с Распространённой редакции [217]. Что же касается Киприановской редакции, то в ней произведены ещё большие сокращения [218].
Иными словами, чётко четверичная структура княжеских монологов (в сущности, подводящих итог битве) отличает только текст варианта У "Сказания".
Ещё более стройна в нумерологическом отношении последняя часть рассматриваемой повествовательной версии, почти полностью оригинальная, как уже отмечалось.
Начинается она опять-таки с воспроизведения четырёх речей Дмитрия Ивановича.
Первая речь князя содержательно выражает его готовность оставить место великой беды и великого торжества. Функционально это отходная молитва: "Слава и ныне, Господь Бог, помилуй нас грешных! А вам, братие… суженое место межи Доном и Днепра, на поле Куликови и на речке на Непрядни. А положили есте головы своя за святыя церкви, и за землю Рускую, и за веру християнскую. Простите, братья, от мала и до велика, в сем веце и в будущем!" [219] (текст этой речи более развит в варианте О [220] и искажён в Ермолаевском списке [221]; в Летописной редакции его уже нет).
Вторая речь Дмитрия Ивановича представляет собой приказ Владимиру Андреевичу: "Поидем, брате, в свою землю Залискую, к славному граду Москве! И сядем, брате, на своем княжении и на своей отчине и дедине! А чести есмя собе укупили, славного имени!" [222]
Третья княжеская речь к Владимиру Андреевичу и литовским князьям воспроизведена в виде учительного афоризма: "Братиа моя милаа, пению время, а молитве час!" [223]
Четвёртая речь к войску, распорядительная: "Аще же кто идет по Рязанской земли, то не един же ни власу не коснитеся!" [224]
Следующие четыре речи князя воспроизведены в тексте У по случаю его встреч с иерархами Церкви и со своей семьей, то есть отражают торжественность имевшего место церемониального акта.
Первая речь к "архиепископу" в Коломне является изъяснительной по содержанию: "Аз бо, отче, велми от них смирихся… но аггели божьи на помощь приидоша ему" [225]. Она рассмотрена выше в связи с четвёртым и последним упоминанием во всём тексте У имени Юлиана Отступника и четырёхкратным повторением в ней имени святого Меркурия.
Вторую речь — так же изъяснительную — триумфатор адресовал митрополиту Киприану в Андрониковом монастыре: "Аз, отче, велми пострадах за веру и за великую обиду. И дасть ми Господь Бог помощь от крепкия своа руки. И молитвою святых страстотерпец Бориса и Глеба и игумена Сергия, въоружителя нашего, въоружением спасохомся" [226].
Третья речь в виде благодарственной молитвы произнесена князем там же, в Андрониковом монастыре, перед образом Спаса Нерукотворного: "Образ Божий нерукотворенный, не забуди нищих своих до конца, не предал еси нас врагом нашим в покорение! И да не порадуются о нас!" [227]
Наконец, встретив "во Фролоскых вратах" княгиню Евдокию и своих детей, князь воскликнул "Яко вы царствуете во веки!" [228], этими библейскими словами (Исх. 15: 18; Пс. 145: 10; Прем. 3: 8; Прем. 6: 21; Лк. 1: 33; Откр. 11: 15; 22: 5) как бы предрекая прочность своего властного наследия.
Далее Дмитрий Иванович, в угоду представлениям составителя варианта У о сюжетно-композиционной симметрии повествования, откликается на собственные молитвенные размышления, с которыми он совсем недавно оставил Москву ради смертной борьбы с Мамаем. По возвращении домой он благодарственно припадает к святыням. Соответственно, в рассматриваемом тексте воспроизведены четыре эвхологических монолога князя. Две молитвы он прочитал в Архангельском соборе, перед образом Архистратига Михаила: "Заступник еси во век!" и перед гробницей его "сродников": "Вы есте наши пособници и наши молебници к общему Владыце! Вашими молитвами велми спасохомся от супостат наших"; и две — в Успенском соборе, перед образом Богоматери: "Госпоже царице, христианская еси заступнице, тобою есмя познахом истинаго Бога!" и перед гробом святителя Петра: "Ты еси, преблажене Петре, спаситель наш крепкый, твоа есмя паствина, и прояви нам тебе Господь Бог, последнему роду нашему, и вжег тя нам свещу неугасимую. И твоею есмя молитвою велми пострадахом и победихом своя враги" [229]. Мистическим образом — в это же "время" — в Троицком монастыре молитвенным речам Дмитрия Ивановича вторили, по свидетельству автора текста У, четыре провидческих речи преподобного Сергия к братии о возвращении русских с победой: "Весте ли, братиа моа…", "Князь великыи здрав есть…", "Братиа, силнии наши ветри…", "Аз есмь вам проповедах…" (полный их текст см. выше).
Остается только отметить, что все четырёхкратно повторяющиеся в "Сказании", особенно по варианту У, монологи довольно последовательно маркированы предваряющим их глаголом "рече". Соответственно, такой неизменный лексический повтор придаёт повествованию своеобразное ритмическое течение и стилистическое постоянство.
Выявленная особенность сюжетно-композиционного построения текста — посредством изоморфной и потому гармоничной в структурном отношении переклички речей и действий разных персонажей, посредством однообразия стилистических приёмов — прекрасно отражает, например, антифонный принцип организации богослужебного последования вообще, которое характеризуется именно ритмичным чередованием разных молитвенных партий в виде возгласов, чтений, стихословий и песнословий. А в целом поэтико-архитектоническая специфика рассмотренного повествовательного варианта со столь планомерно выстроенным комплексом уточняющих, образных, структурно-стилистических повторов, во всяком случае, обличает составителя такового как искусного конструктивиста.
Список литературы
1. См. библиографию к статье: Дмитриев Л. А. Сказание о Мамаевом побоище // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV — XVI в.). Ч. 2: Л—Я. Л.: "Наука", 1989. С. 382-384.
2. Дмитриев Л. А. Литературная история памятников Куликовского цикла // Сказания и повести о Куликовской битве / Изд. подгот. Л. А. Дмитриев и О. П. Лихачева. Л.: "Наука", 1982. С. 347-355. См. также более раннюю работу: Дмитриев Л. А. К литературной истории Сказания о Мамаевом побоище // Повести о Куликовской битве / Изд. подгот. М. Н. Тихомиров, В. Ф. Ржига, Л. А. Дмитриев. М.: "Наука", 1959. С. 426-444.
3. Робинсон А. Н. Эволюция героических образов в повестях о Куликовской битве // Куликовская битва в литературе и искусстве. М.: "Наука", 1980. С. 14, 15, 18, 19, 23, 25, 26, 35, 37, 38.
4. Кусков В. В. Ретроспективная историческая аналогия в произведениях Куликовского цикла // Куликовская битва в литературе и искусстве. С. 44-51.
5. Трофимова Н. В. Древнерусская литература. Воинская повесть XI-XVII вв.: Курс лекций; Развитие исторических жанров: Материалы к спецсеминару. М.: Флинта; Наука, 2000. С. 119-135. См. также соответствующий раздел (в § 2 главы IV) в кн.: Древнерусская литература XI-XVII вв.: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений / Под ред. В. И. Коровина. М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2003. С. 208-214.
6. Петров А. Е. Анахронизмы "Сказания о Мамаевом побоище" // Письменная культура: источниковедческие аспекты истории книги: Сб. ст. / Рос. гос. б-ка. М., 1998. С. 110-130; он же. "Сказание о Мамаевом побоище" как исторический источник / Автореф. дисс. на соиск. уч. степ. канд. истор. наук. М., 1998. С. 16-17.
7. Гардзанити М. Москва и "Русская земля" в Куликовском цикле / Древняя Русь: Вопросы медиевистики. № 1 (23). М., 2006. С. 105-112.
8. Дмитриев Л. А. Обзор редакций Сказания о Мамаевом побоище // Повести о Куликовской битве. С. 449-480.
9. Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1817. Т. 5. Примеч. 65, 70; Лопарев Хр. К литературной истории "Сказания о Мамаевом побоище" // Памяти Леонида Николаевича Майкова. СПб., 1902. С. 115; Шахматов А. А. Отзыв о сочинении С. К. Шамбинаго: "Повести о Мамаевом побоище". СПб., 1906 // СОРЯС. СПб., 1910. Т. 81. № 7. С. 177-178, 181, 195, 203-204; Дмитриев Л. А. О датировке "Сказания о Мамаевом побоище" // ТОДРЛ. Т. 10. М.; Л., 1954, с. 185-199; Мингалев В. С. "Сказание о Мамаевом побоище" и его источники / Автореф. дисс. на соиск. уч. степ. канд. истор. наук. МГИАИ. М.; Вильнюс. 1971; Салмина М. А. К вопросу о датировке "Сказания о Мамаевом побоище" // ТОДРЛ. Т. 29. Л., 1974. С. 124; Кучкин В. А. Победа на Куликовом поле / Вопросы истории. 1980. № 8. С. 7; Скрынников Р. Г. Где и когда было составлено "Сказание о Мамаевом побоище"? // Исследования по древней и новой литературе. Л. : "Наука", 1987.