Христианские основания сонатной формы
Несколько десятилетий назад я пробовал ввести термин «динамический контраст» (от «динамис» — сила). То есть как бы — «силовой контраст». Немного неуклюже.
Можно говорить о сопряженном контрасте. Это уже ближе. Сопряжение родственно пружине, упругости, напряжение. А это все энергийные понятия. Действие сопряжение осуществляется посредством связующей партии. Она дает наибольший разгон движению, поиск и конец ее обозначали знаком двоеточия, символизирующей раскрытость ума и сердца к вопрошанию, в ответ на которое побочная партия приходит как откровение свыше.
А какие термины есть в сфере чисто энергийных взаимодействий? Они весьма скользкие: конфликт, противоречие, диалектическая борьба противоположностей.
Конфликт значит «соударение», «столкновение». Идеей драчливости были заражены марксисты и заражали им Россию. Они хотели приспособить философию к своей жажде власти. Свое политиканство они перенесли во все сферы. Конфликт вместе с противоречиями и агрессивной диалектикой драки мерещился им повсюду. И в истолковании сонатной формы сели на свого излюбленного конька. Апология борьбы противоречий как фактора развития была ложью. Она деструктивна и ведет к распаду. Увы, мы заплатили за эту лживую веру жизнью, истреблением миллионов, возрастанием злобы и распадом великой державы. Нет, все истинное созидается только любовью Божией. И в музыковедении результаты лживой философии были обескураживающими. Наводненному общими рассуждениями о диалектике борьбы, ему не удалось привести ни одного убедительного примера. Их и не могло быть, потому что музыка живет вовсе не ненавистью и злобой, а любовью.
И от кого ждать агрессии борьбы — неужели от нежнейшей побочной партии? Если уж и встречается изредка внешняя противодействующая сила, то уж никак не в ней. Например, в разработке 7 симфонии Шостаковича, в теме нашествия. А если и в ней, то не в собственном ее образе, а во внешнем вторжении в нее в зоне сдвига сил рока (как в «Неоконченной симфонии» Шуберта).
Термин конфликт произрос из драмы. А драма — из греха. Святые как-то хотели поссориться, но не смогли, потому что там любовь и уступчивость. Спор запирает душу в герметическую бутылку и запихивает пробкой. А в момент побочной партии осуществляется прямо противоположное — бутылка самости раскрывается. Душа выходит в простор божественной свободы.
Отношения главной и побочной партий ближе к отношениям содружественности, чем к конфликтности.
А если не конфликт, то что же? Если не диалектика борьбы противоположностей, то что?
Придется нам самим потрудиться в определении сути соотношения главной и побочной партий.
Начнем с гармонии, с соотношения тональностей, которое формировалось ранее заметной дифференциации тем.
Что несет в себе доминанта? Окончания мотивов, фраз, предложений на доминанте мы часто характеризуем как вопросительные. Вопрос — акт смирения. Мы запрашиваем ответа, потому что имеем недоумение. И потому открываем душу для восприятия. Вопрос — жест открывания души, раскрытия, смирения и потому акт роста. Гордецы не вопрошают, а раздают указания. Жест раздвижения души продолжает себя и на уровне тональных планов.
Теоретики XVIII века обозначали каденцию перед побочной темой знаком двоеточия. Жест двоеточия означает жажду объяснения, восполнения своего недоумения. И мы действительно ждем от побочной партии чего-то очень важного.
Чайковский говорил, что переход в доминантовую тональность в побочной партии дает развитию энтузиастический поворот. Слово «энтузиазм» содержит в себе корень теос, бог. Энтузиазм — окрыляющая радость, вдохновение и восторг.
Такова предпосылка полуавтентического сопряжения тональностей.
А что дает тематизм? Он конкретизирует содержание духовной радости.
Испробуем известную мыслительную операцию — абстракцию отождествления: все произведения в сонатной форме, от Скарлатти до Чайковского и Шостаковича, представим как одно сочинение.
Тогда смысловое отношение между партиями можно будет обобщенно описать на привычном светском языке как сопряжение с идеалом, расширяющее и восполняющее душу.
Но несравненно более глубокое и связное понимание логики сонаты дает язык богословия. В понятии идеала есть нечто: а) необязательное и б) распыленно-плюралистическое (ценности и идеалы у людей различны). Следовательно, на теорию сонатной формы, то есть связное видение ее сути рассчитывать не приходится — между как в самой форме вместо холодной плюралистичности мы ощущаем глубочайшую логику. Теория «идеалов» не оставляет надежды на то, чтобы увидеть мощную органичность всей толщи сонатной традиции в веках, и ту высшую логику, которой ради красоты подчиняют себя тысячи сонатных произведений всех веков.
Взгляд веры глубже, ответственней, конкретнее, системнее. Не прихотливые идеалы пред ее взором, а высшая потребность, без актуализации которой человек не может считать себя вполне человеком: потребность в Истине, Красоте, Любви, в бессмертии — в Боге.
Какие же из этих напоминаний Небесной отчизны проявляют себя конкретно? В разных случаях — разное. Мы далее обобщим на новом уровне и введем в систему эти и многие другие случаи, а прежде начнем с конкретностей.
У Скарлатти это может быть игровая беззаботная веселость, некое вдохновение свободного раскрепощенного виртуозного движения (свобода и радостная бодренность музыки — тоже являют собой предчувствие царства благодати, являющееся истинной потребностью души).
У Моцарта — импульс любви, олицетворенный женским образом. Чаще всего в моцартовских сонатах темы главной и побочной партий рисуют соответственно образы мужской и женский. Обе партии разделены внешним контрастом — вторжением бурливого деятельностного начала в связующей партии. Примером может быть соната G dur. Из второй фразы главной темы, юношеской по характеру, рождается побочная, явно женственная.
Почему вначале мужской образ, а потом женский, а не наоборот? Это отражает порядок творения. Женщину Бог создал позже, и не из праха земного, а из живой материи. Для чего? Бог-Троица говорит: сотворим Адаму помощника. Помощника в производственной деятельности? Это в раю-то? Адам получил из уст Божиих заповедь возделывания рая (по латыни «возделывание» — «культура»; греки говорили о «георгии — возделывании — души). По толкованию святых отцов — возделывания святых мыслей Божиих, любви Божией. И в этом-то самом великом деле жизни Бог-Троица и дал ему помощника.
Вот, стало быть, величайшее предназначение женщины. Она — помощник Адаму в познании Бога как Троической Любви. «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному» (Быт. 2:18). Не хорошо, потому что ему, единичному, не соборному, — как познать Троическую любовь Бога? Соборность — отражение Троической любви Божией. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1:27). Соборность предполагает нахождение себя друг в друге и в Боге. «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин. 17:21).
И в нашем падшем мире — разве не такова роль женщины? Она является олицетворением любви как высшего начала жизни. В третью неделю после Пасхи Церковь празднует память святых жен-мироносиц. Очень важен этот церковный «женский день». Любовью побеждая страх, стояли они у Креста до конца. Подобно им — кто все 70 лет советского террора бесстрашно посещал храмы Божии? «Серые платочки», как выразился св. патриарх Тихон. Именно они мужеством любви сохранили преемство веры, а по окончании террора привели с собой в церковь младенцев и мужей.
Единосущность Лиц Божественной Троицы отразилась в единосущности людей. Символом его стало создание Евы из ребра Адама, а не заново из пыли с новым вдуновением Духа Божьего.
Все сказанное имеет самое прямое отношение к тайнам сонатной формы. Единосущие рода людского выразило себя в законе производности побочной партии от главной. Как Ева создана из ребра Адама, так побочная партия интонационно вырастает из главной.
Важна и динамическая их сопряженность. Само это слово — однокоренное с «супружеством». Древняя частица «су-» имеет значение «благое» (как в этимологии слова «счастье»: благая и блаженная участь).
Но и сопряжение основных партий — благое и блаженное: в нем раскрывается душа единого соборного субъекта музыки. Жест раскрытия, расширения души — коренной закон экспозиции и всей сонатной формы. Единство генерального интонационного субъекта произведения особенно ярко выразили романтики: побочные партии устремили его к богочеловеческим добродетелям. Словно следуя закону Рейндольса (освещение в картине давать в теплых тонах при более холодных окружающих красках), зону побочной партии они насыщали теплым светом. Но и у Моцарта персонажная характеристичность партий вовсе не препятствует духовно-личностному единству экспозиции, всей сонатной формы и всего цикла.
Не всегда, но в подавляющем числе случаев побочные партии у Моцарта, Бетховена, а далее у романтиков несут в себе черты женственности. В рассматриваемой соль-мажорной сонате Моцарта перед нами не просто изящный женский образ. В нем полетность, пусть прихотливая, но она окрыляет, и мы радуемся этой легкости и чистоте.
Кто-то возразит: ну, почему обязательно окрыление, свет, духовная свобода, чистота? Просто живая, веселая, беспечно-легкомысленная, игриво-кокетливая музыка. Как Вы докажете высоту духа побочной партии?
Не так надо бы рассуждать. Духовные обертоны, даже в образах, казалось бы, непритязательных, абсолютно необходимы — по двум причинам.
Во-первых (и это главное!), истина всегда в лучшем, а не в худшем. И не просто в лучшем, а в невыразимо прекрасном. Бог ничего не создавал посредственного — только совершенное. И мы должны стремиться к тому же с Его благодатной помощью. Только так рождается величие культуры. Этот фундаментальный закон получил отражение в генеральной функции серьезной музыки («служение славе Божией и освежение духа» — по слову Баха), а она родила установку гениального слуха, ставшего органом поиска небесной красоты. Если предмет прекрасного — в беспредельной вышине, если, по слову Бетховена, в его музыке «каждый звук продиктован Всевышним», то, по удачной формулировке Новалиса, «понять — значить продолжить». Понять Бетховена, Моцарта или любого гения — значит открыть то бесконечное, что витало в их душе и требовало выхода.
Во-вторых, того прямо требовала эстетика XVIII века. «Искусства… обращаются не к грубой чувственности, а к потребностям духа, к той искре божественного, которую таит в себе каждый из нас, не желающий чувствовать себя связанным и ограниченным тем миром, который нас окружает. И чем больше в нашем искусстве этого, тем больше благородства — я сказал бы, божественного — в нем проявляется; вот почему славный титул божественного дается художнику, в котором это превосходство проявляется в наиболее высокой степени», — говорил Дж.Рейнольдс в речи 11 декабря 1786 года.
Что же касается доказательств… Как принуждение упирающихся — это дело безумное. «Отвечать прежде вопроса — безумие», — говорили святые отцы. Сказано также: кто хочет — ищет пути. Кто не хочет — ищет отговорки. Логика пути, спрятанная в прекрасном, подразумевает жажду истины, а упирающиеся создают подложную, обманную культуру, вливая в классические произведения свое духовное равнодушие и лень.
А в сонате D dur (К.284) женственный образ научает иному — совершенной открытости сердца: Пример. Первая фраза воспроизводит в музыке речевую конструкцию эмоционального высказывания, при которой мелодия быстро поднимается ввысь и пребывает на вышине до последнего ударного слога, с которым и падает к исходному уровню (таким способом интонируются фразы типа: «Какая чудная сегодня погода!»).
Бывают у Моцарта и другие решения. В 17 сонате ре мажор (К.576) главная партия контрастна. Изюминка темы: при повторении периода над двумя контрастными мотивами возносится объединяющая их легкая юбиляция, символ духовного ликования. И оно господствует до самой побочной партии. Здесь она — не женский, как обычно, образ. Звучит та же тема главной партии, но в полифонической обработке. В чем же идеал здесь? — В свободе, в освобожденном движении с радостным и несколько игровым содержанием. Но потом все-таки появляется и женский образ — во второй теме побочной партии, вытекающий из женственного элемента главной партии.
Кстати, вы не путаете тему и партию? Партия — территория или страна, а тема — кто живет в них. Например, Западную Европу населяют разные народы. Это как бы деловая беспокойная главная партия со множеством тематических элементов. А Россия — единая побочная партия, зона трансценденции и надежды мира, а в этой единой партии тем-народов тоже много. Сонатная форма истории не дописана до конца, ибо конец или бесконечное развитие зависит от нас. Есть пророчества о том, что океан побочной партии прольется на место главной и празднично подхватит ее, словно лодочку, как это иногда бывает в романтических формах.
Что там, у романтиков? Побочная партия олицетворяет собой жажду мира, покоя, тепла, задушевности, мягкости, свободы, жажды веры и молитвенности. Побочная партия — сфера истинной жизни духа, которой окрыляется интонационный субъект сонаты.
В музыке духовного реализма, у Чайковского, побочная партия олицетворяет высшую свободу духовной жизни.
За всеми этими конкретными содержаниями трех веков сонатной формы легко просматривается абсолютный идеал небесного происхождения, просияние вечного.
Побочная партия стремится быть зоной света, чистоты, милующего сердца, смирения, мира, кротости, мягкости, освобождения от напора страстей, от напряженности, от суеты, даже иногда и от вещественного начала, собирание мыслей в небесном. А это все — богочеловеческие добродетели. Потому от побочной партии так часто веет духовной сладостью и изумлением ума.
Мы осуществили сейчас первый заход в проблему христианского основания сонатной формы. Нам предстоит еще глубже проникнуть в ее духовную сердцевину, еще яснее оценить значимость исходного экспозиционного жеста композиции: расширения души — для всей формы.
Семиотика святых отцов ошеломляюще смело и глубоко определила слово как энергию, величина которой определяется работой по перестройке логистикона, — на современном языке: концептуально-интенсиональной системы смысла.
Но если слово — энергия, то что говорить об интонации и о чисто энергийной магнитно-полевой конструкции сонатной формы! Ее законы очень важно чувствовать исполнителям, которые живут в этом поле силовых взаимодействий.
Чтобы проникнуть в эту логику, имеющую духовную природу, нам потребуется более подробный анализ.
Бетховен, Пятая соната.
Все темы экспозиции, как это часто бывает у Бетховена, соизмерены движением ввысь, к небесному.
Все они имеют общий знаменатель — устремленность к звуку es. Но главная партия словно штурмует этот звук, гармонизованный как терция трезвучия — самый патетический звук аккорда. Главная партия не однозначно действенна; в ней есть и моменты томительного влечения (мотив нисходящей секунды будет использован предыкте к побочной партии и в заключительной партии). Но ревностные деятельные усилия преобладают, и они не приносят плода. Штурм неба в рамках главной партии не удался. Душа не удовлетворена. Не получив небесной пищи, она осталась голодной.
Связующая партия — вновь, но теперь уже томительно и смиренно, возносится к звуку es с некоторым молитвенно-просящим напряжением. Звук es здесь представлен как квинта. Квинта — самый полетный звук в аккорде; небесный, прозрачный, устремленный в чистоту. Ощущение томления рождает воспроизведенная здесь речевая интонационная конструкция эмоционального высказывания (как в приведенном выше типе фразы: «Какая чудная погода сегодня!»). Это конструкция широкой арки. Мелодия скачком возносится на вершину и остается там до главного ударного слога