История развития психологии
Преобразование сигнала (исполняющего сигнальную функцию) в знак (исполняющий сигнификативную функцию) влекло за собой качественно новую организацию поведения. Оно превращалось в психически регулируемое. Сигнал различает и управляет. Знак же обозначает, т.е. является носителем значения. Последнее же в переводе на категориальный язык психологии воплощает категорию образа, чувственного или умственного. Становясь детерминантой поведения знак-значение управляет им лишь в том случае, если принимает на себя присущую сигналу функцию управления.
В свое время, до революции, работавший в Психоневрологическом Институте Бехтерева Франк, не удовлетворенный установкой на выведение особенностей поведения всех живых существ из одних и тех же биологических принципов, говорил, что в противоположность Руссо у Гёте природа не отрицает, а требует “вертикального положения человека”. Имелось в виду, в противоположность движению к первобытности, движение вверх, к возрастанию человечности. В одном из докладов Выготский сказал: учение об условных рефлексах рисует “горизонталь” человека. Кто же рисует его “вертикаль”? Сперва Выготскому представлялось, что теория сверхкомпенсации Адлера. Однако вскоре он трактует эту проблему перехода к “вертикали” в ином ракурсе.
Что такое человек? - спрашивает Выготский в одной из неопубликованных рукописей. Для Гегеля - логический субъект. Для Павлова - сома, организм. Для нас - социальная личность, совокупность общественных отношений, воплощенная в индивиде”. Он вновь рассматривает павловскую схему под углом зрения отличий поведения человека от ориентации в среде животных. Павлов сравнивал механизм коры больших полушарий с телефонной станцией, где идет переключение связей от одних абонентов к другим. Выготский считал, что в открытый Павловым механизм саморегуляции следует включить “телефонистку” как реальную и высшую силу.
Он понимал под ней целостную личность, придающую поведению особый “тип организованности”. “Я, - писал он, -хочу только сказать, что без человека (телефонистки) как целого нельзя объяснять деятельность его аппарата (мозга), что человек управляет мозгом, а не мозг человеком, что без человека нельзя понять его поведения”.
Павлов объяснил аппарат. Перед Выготским встала задача объяснить телефонистку, не подменяя ее душой или другим загадочным агентом, изнутри управляющим поступками человека. Эти детерминанты Выготский искал в совокупности общественных отношений. Но очевидно, что сама по себе апелляция к социуму была недостаточной, чтобы определить вертикаль, которую принято называть сознанием или личностью человека.
Социологический редукционизм столь же непродуктивен для психологии, как и биологический. Выготский говорит о социальных отношениях, воплощенных в индивиде. Но индивид не простой субстрат этих отношений. Они преломляются в нем соответственно его собственной психической организации. Поведенческий уровень этой организации, который Выготский в первый период своего творчества хотел преобразовать введением понятия о речевом рефлексе и трактовкой сознания как “рефлекса рефлексов”, он вскоре признает лишь фундаментом психической жизни. Но по фундаменту, замечает он, еще нельзя судить, что на нем будет выстроено. Замена условного сигнала знаком и неотвратимо присоединенным к этому знаку значением стала одной из линий перехода от “горизонтали” (от условных рефлексов) к “вертикали” (человеку, который управляет мозгом, как условно рефлекторным аппаратом). Другая линия шла параллельно с первой и вела не к развитию познания, а к развитию эмоциональной (по Выготскому, аффективной) сферы. Это была сфера побуждений, мотивов, эмоциональных потрясений, переживаний.
Подобно тому, как Выготский перешел от науки о поведении к психологии, сменив словесный сигнал (рефлекс) на диаду: знак-значение, он перешел от науки о поведении к психологии и на другом пути, идя от простейших эмоций к высшим, возникающим на человеческом уровне и образующим сферу переживаний. Он склонялся к тому, чтобы, преодолевая расщепленность когнитивного и эмоционального, признать основным элементом сознания не значение как таковое, а переживание, приобретавшее в самых последних его текстах смысл целостности, интегрирующей эмоциональное и интеллектуальное.
Таков был вектор движения Выготского к “вертикали” личности.
ПСИХОЛОГИЯ В РОССИИ В СОВЕТСКИЙ И ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОДЫ (Политическая история психологии)
Традиционно история психологии своим предметом имела развитие научных исследований и школ, творческий путь выдающихся ученых, их вклад в психологическую науку. При этом, разумеется, принимались во внимание экономические условия, в которых осуществлялась деятельность психологов. Нельзя представить существование науки в социальном вакууме. Она всегда отвечала на вызов времени. Промышленная революция, автоматизация производства стимулировали становление бихевиоризма с его интересом к проблеме “стимул -реакция”. Однако это не означало, что государство, базирующееся на капиталистическом укладе экономики, напрямую управляло развитием науки, хотя оно и могло выделить материальные средства на ее поддержку.
Исключение составляют тоталитарные государства, деформирующие общественную жизнь, культуру, науку, образование. Приход в Великобритании к власти лейбористов или консерваторов ничего не менял в содержании научных исследований и был почти неспособен отразиться на жизни университетов и научных организаций. Ничего не изменилось в строе научной мысли, когда после президентства республиканца Буша президентом США стал демократ Клинтон.
По-иному складывается ситуация в науке в государствах с тоталитарным режимом. В Германии в годы правления Гитлера психологи были обязаны выявлять преимущества “арийского характера”, что, по существу, свидетельствовало о вырождении научной мысли, которая за десятилетие до середины 30-х годов была одной из определяющих доминант развития мировой психологической науки. Психология в России до и после смерти Сталина, до и после начала “перестройки” различается по принципиальным основаниям и характеристикам.
Все это в данных обстоятельствах требует обращения к изучению связи политики и науки. Следовательно, есть основания говорить о политической истории психологии как особой области исследования.
Предметом политической истории психологии является зависимость психологической науки от политической конъюнктуры, которая складывается в обществе.
Политическая история психологии сосуществует с традиционно понимаемой ее историографией и находится в сложном взаимодействии с последней. Нельзя представить психологическую науку советского периода исключительно как жертву произвола сталинизма, но и нельзя ее исторический путь рассматривать как логическое развитие научной мысли, подчиненное лишь одним внутренним закономерностям. Идеологические репрессии, которые обрушились на психологию (как, впрочем, и на другие, главным образом гуманитарные, науки), не остановили, а только существенно затормозили и деформировали ее развитие. Именно поэтому в последующих частях учебника есть возможность показать позитивные результаты работы не только зарубежных, но и российских психологов. К трудам И.П. Павлова, В.А.Вагнера, Л.С. Выготского и других ученых, чья деятельность была завершена к середине 30-х годов и о чем было уже сказано, примыкают ценные исследования С.Л. Рубинштейна, А.Р. Лурии, Б.М. Теплова, Д.Н. Узнадзе, А.Н. Леонтьева и многих других. История психологии характеризует их научные достижения. Политическая история психологии объясняет те трудности, с которыми они сталкивались, и освещает пути и методы их преодоления.
Правильное понимание развития психологической науки в советский и постсоветский периоды в России настоятельно требует обращения к ее политической истории.
ОСОБЫЙ ПУТЬ СОВЕТСКОЙ ПСИХОЛОГИИ
Развитие психологии в России в советский период приобрело драматический характер.
В условиях тоталитарного режима культивировалась версия об “особом пути” марксистской психологии как “единственно верной” отрасли знания. На этот путь она вступила в начале 20-х годов и на протяжении нескольких десятилетий не имела возможности свернуть с него. Все факты и концептуальные построения советских психологов 20-50-х годов должны рассматриваться с учетом данных обстоятельств.
Только к концу 50-х годов появляются признаки того, что психология в СССР получила возможность развиваться в общем контексте мировой науки. Железный занавес, ограждавший отечественную психологию от мирового научного сообщества, если не исчез, то приподнялся. Советские ученые начали участвовать в международных конференциях и конгрессах (на протяжении двадцати лет подобное было невозможно), переводились книги зарубежных психологов, оказалось возможным развивать отрасли науки, которые считались заведомо реакционными (к примеру, социальную психологию), стали впервые за многие годы доступными книги Л. Выготского, М. Басова, П. Блонского и других.
До Октябрьского переворота у российской психологии, имевшей существенно значимые естественнонаучные традиции и интересные философские разработки, не было принципиальных отличий от развития науки на Западе. Были все основания рассматривать отечественную науку как один из отрядов мировой научной мысли. Вместе с тем, отражая специфику социальных запросов России, психология в этой стране отличалась рядом особенностей.
Философам-психологам, стоявшим на позициях идеалистической философии (А.И.Введенский, Л.М.Лопатин, Н.О. Лосский, С.Л. Франк и др.), противостояло естественнонаучное направление (“объективная психология”, или “психорефлексология” В.М. Бехтерева, “биопсихология” В.А. Вагнера), развивавшееся в тесной связи с идеями И.М. Сеченова. Получила развитие экспериментальная психология (А.Ф. Лазурский, А.П. Нечаев и др.), видную роль в ее становлении сыграл организатор Московского психологического института Г. И. Челпанов, тяготевший в общетеоретических построениях к идеалистической психологии.
В первые годы после октября 1917 г. в психологической науке ведущую роль играло естественнонаучное направление, провозглашавшее союз с естествознанием (биологией, физиологией, эволюционной теорией) и выступавшее с идеями построения психологии как объективной науки. В развитии этого направления важнейшее место принадлежало учению И.П. Павлова о высшей нервной деятельности. В работах В.М.Бехтерева и К.Н. Корнилова определились черты ведущих направлений психологии тех лет - рефлексологии и реактологии.
На I Всероссийском съезде по психоневрологии (1923) в докладе Корнилова впервые было выдвинуто требование применить марксизм в психологии, что явилось началом идеологизированной “перестройки” психологической науки. Вокруг Московского психологического института, возглавлявшегося с 1923 г. Корниловым, группировались молодые научные работники, стремившиеся реализовать программу построения “марксистской психологии” (Н.Ф. Добрынин, А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия и др.); видная роль среди них принадлежала Л.С. Выготскому. Эти психологи испытывали значительные трудности при определении предмета психологии: в реактологии и рефлексологии сложилась механистическая трактовка ее как науки о поведении.
Уже в начале 20-х годов, став объектом жесткого идеологического прессинга, психология в советской России обрела черты, которые не могут быть поняты без учета политической ситуации, в которой оказались как теоретики, так и практики психологии. То, что произошло с психологией в 20-е годы, выступило в качестве своего рода прелюдии к ее дальнейшему репрессированию.
Первая волна репрессий ударила по психологии на рубеже 20-30-х годов и сопровождалась физическим уничтожением многих ученых (Шпильрейн, Ансон и др.), в середине 30-х годов, она имела своим апофеозом объявление педологии реакционной лженаукой, а психотехники - так называемой наукой. Была проведена жестокая чистка рядов психологов. Укоренилось подозрительное отношение к педагогической и детской психологии как отрасли науки и практики, “возрождающей педологию”.
Вторая волна репрессирования психологии пришлась на конец 40-х - начало 50-х годов: борьба с “безродным космополитизмом” (погромные выступления против С.Л.Рубинштейна, М.М.Рубинштейна и др.), попытки вытеснения психологии и замена ее в научных и образовательных учреждениях физиологией высшей нервной деятельности (ВНД). В результате на протяжении 30-35 лет в психологии сложилась своеобразная тактика выживания, которая учитывала систематический характер репрессий и во многом определялась ожиданием новых гонений. С этим связана демонстративная присяга психологов (как и представителей всех других общественных и естественных наук) на верность “марксизму-ленинизму”. Вместе с тем психологи стремились использовать в марксистском учении то, что могло послужить прикрытием конкретных исследований (главным образом связанных с разработкой психогносеологической и психофизической проблем, с обращением к диалектике психического развития). Использовались взгляды и работы многих зарубежных психологов под видом их идеологизированной критики.
Навязанные политической ситуацией специфические условия выживания и сохранения кадров ученых и самой науки оказались основным препятствием на пути ее нормального развития. Это выразилось прежде всего в отказе от изучения сколько-нибудь значимых и актуальных социально-психологических проблем. До начала 70-х годов исследования межличностных отношений и личности фактически исключались из научного обихода. Отсюда полное отсутствие работ по соци-anirion, политической, экономической и управленческой психологии. Идеологическое табу уводило психологию в сторону от социальной практики и ее теоретического осмысления.
Используя метафору, можно сказать: в научном “кровотоке” возник идеологический “тромб”. В результате образовались “коллатерали” (обходные пути, минующие затромбированный сосуд). Изучение личности заменяли идеологически нейтральные исследования типов нервной деятельности, темпераментов и способностей (Теплов, Мерлин, Небылицын и др.). Развитие личности путем “двойной редукции” было сведено к развитию психики, а последнее - к развитию познавательных процессов (памяти, внимания, восприятия, мышления и т.д.). Фактически все наиболее заметные результаты работы видных психологов (Леонтьева, Смирнова, Запорожца, Зинченко, Эльконина и др.) локализованы в сфере “механизмов” когнитивных процессов.
Тактика выживания спасла психологию, позволив ученым внести значимый вклад в ряд ее отраслей. В то же время она во многом деформировала ее нормальное развитие.
Марксизм в советской психологии Марксизм известен как идеология, всесветно пустившая глубокие корни. Ему присуща, как и любой идеологии, философская подоплека (своя версия о предназначении человека в социальном мире). Если отвлечься от кровавой реальности политических реализаций марксизма и обратиться к науке, то его притязания на научность общеизвестны. “Сертификатом” научности служил уже рассмотренный выше принцип детерминизма, а применительно к истории - постулат о закономерном переходе от одних социальных форм к другим. В марксизме этот постулат оборачивался выводом о том, что капитализм сменяется социализмом с неотвратимостью смены времен года.
Психология в силу уникальности своего предмета изначально обречена быть, говоря словами Н.Н. Ланге, двуликим Янусом, обращенным и к биологии, и к социологии. Экспансия марксизма в конце XIX - начале XX века совпала со все нараставшей волной социоисторических идей в психологии.
Известный американский психолог Д. Болдуин, в частности, назвал в 1913 г. “Капитал” Маркса в числе работ, под воздействием которых произошел коренной переворот во взглядах на соотношение индивидуального и общественного сознания. Это было сказано Болдуином не попутно, а в книге “История психологии”, сам жанр которой предполагал общую оценку эволюции одной из наук. В книге речь шла только о западной психологии.
Нельзя ничего сказать по поводу того, оказал ли марксизм влияние на дореволюционную психологическую мысль, хотя его всеопределяющая роль в движении России к 1917г. изучена досконально. Нет заметных следов увлечения им в предсоветский период и молодыми учеными (Л.С. Выготский, П.П. Блонский, С.Л. Рубинштейн, Д.Н. Узнадзе и др.), которым предстояло вскоре стать главными фигурами в новой психологии.
Рефлексология В новой Росси воцарялась новая духовная атмосфера. В ней утверждалась верав то, что учение Маркса всесильно не только в экономике и политике, но и в науке, в том числе психологической.
Даже Г.И. Челпанов, директор Московского психологического института, заговорил о том, что марксизм и есть то, что нужно его институту. Правда, Челпанов оставлял на долю марксизма только область социальной психологии, индивидуальную же по-прежнему считал глухой к своему предмету, когда она не внемлет “голосу самосознания”. Между тем, вопрос о том, каким образом внести в психологию дух диалектического материализма, приобретал все большую актуальность. К ответу побуждал не только диктат коммунистической идеологии с ее агрессивной установкой на подчинение себе научной мысли. Ситуация в психологии приобрела характер очередного кризиса, на сей раз более катастрофического, чем предшествующие. Это был всеобщий, глобальный кризис мировой психологии.
Еще в 1926 г. Л.С. Выготский, осознавший себя приверженцем марксистской реформы психологии, написал свой главный теоретический трактат, в котором попытался объяснить общеисторический (а не только локально-русский) смысл психологического кризиса. Молодая поросль советских психологов, к которой Выготский принадлежал (это было поколение двадцати - тридцатилетних), с энтузиазмом восприняла в идейном климате начала 20-х годов, когда повсеместно шла ломка старого, призыв преобразовать психологию на основах диалектического материализма. Лидером движения стал К.Н.Корнилов, в прошлом сотрудник Г.И.Челпанова. Не имея фундаментального философского образования, он перевел ряд сложных положений марксизма на уровень тогдашней “политграмоты”.
Впервые в истории психологии марксизм приобрел силу официальной и обязательной для нее доктрины, отказ от которой становился равносильным оппозиции государственной власти и тем самым караемой ереси. Очевидно, что ситуация в данном случае существенно отличалась от описанной американским психологом Болдуином. Анализируя положение дел в психологии, последний отметил, что под влиянием Маркса наметился поворот в понимании вопроса о соотношении индивидуального сознания (как главной темы психологии) и социальных факторов. К этому западных психологов направляло знакомство с “Капиталом” Маркса, а не с комиссарами и чекистами, вернувшимися с полей гражданской войны, чтобы в социалистической, а затем в Коммунистической академии и других учреждениях партийного “агитпропа” воевать за новую идеологию.
Уже тогда заработал аппарат репрессий, и высылка в 1922 г. большой группы ученых-гуманитариев (в том числе автора книги “Душа человека” С.Л. Франка, профессора психологии И.И. Лапшина и др.) стала сигналом предупреждения об остракизме, грозящем каждому, кто вступит в конфронтацию с марксистской философией. Это вовсе не означало, что пришедшая в психологию молодежь (воспитанная в чуждом марксистской философии духе) встала под освященное властью государства знамя исключительно из чувства самосохранения. В действительности она искала в новой философии научные решения, открывающие выход из контроверз, созданных, как было сказано, общим кризисом психологической науки, а также специфической ситуацией в России. Здесь сложившееся в дооктябрьский период восходящее к Сеченову естественнонаучное направление переживало в послеоктябрьские годы великий триумф, выступив в виде наиболее адекватной материалистическому мировоззрению картины человека и его поведения (учения И.П. Павлова, В.М. Бехтерева, А.А. Ухтомского и др.). Под именем рефлексологии оно приобрело огромную популярность.
В свете рефлексологии навсегда померкли схемы интроспективной концепции сознания. Но именно эта концепция традиционно идентифицировалась с психологией как особой областью изучения субъекта, его внутреннего мира и поведения. Возникла альтернатива: либо рефлексология, либо психология.
Что касается рефлексологии, то учеников Павлова и Бехтерева (но не самих лидеров школ) отличал воинствующий редукционизм. Они считали, что серьезной науке, работающей объективными методами, нечего делать с такими темными понятиями, как сознание, переживание, акт души и т.п. Их притязания, получившие широкую поддержку, отвергла небольшая (в несколько человек) группа начинающих психологов. Признавая достоинства рефлексологии, для которой эталоном служили объяснительные принципы естествознания, они надеялись придать столь же высокое достоинство своей науке. Вдохновляла их версия диалектического материализма, которая рассматривала психику как особое, нередуцируемое свойство высокоорганизованной материи (версия принадлежала, кстати, не марксизму, а французскому материализму XVIII века). Эта версия воспринималась в качестве обеспечивающей перед лицом рефлексологической агрессии право психологии на собственное место среди позитивных наук и утверждающей собственный предмет.
В ситуации начала 20-х годов, которую определяла альтернатива - либо рефлексология, либо субъективная эмпирическая психология, именно обращением к марксизму психология обязана тем, что не была сметена новым идеологическим Движением, обрушившимся на так называемые психологические фикции (среди них значилось также представление о душе). Казалось, именно учение о рефлексах проливает свет на истинную природу человека, позволяя объяснять и предсказывать его поведение в реальном, земном мире, без обращения к “смутным” воззрениям на бестелесную душу.
Это была эпоха крутой ломки прежнего мировоззрения, стало быть, и прежней “картины человека”. Рефлексологию повсеместно привечали как образец новой картины, и ее результаты вовсе не являлись в те времена предметом обсуждения в узком кругу специалистов по нейрофизиологии. Рефлексология переместилась в центр общественных интересов, преподавалась (на Украине) в школах, увлекала деятелей искусства (к примеру, В. Мейерхольда, а павловская физиология высшей нервной деятельности - К. Станиславского). По поводу нее выступали и философы, и вожди партии (Н. Бухарин, Л. Троцкий).
Защищая отвергнутую рефлексологами категорию сознания, ее немногочисленные приверженцы надеялись наполнить ее новым содержанием. Но каким? К марксизму обращались с целью “примирить” три главных противопоставления, сотрясавших психологию и воспринимаемых как симптомы ее грозного кризиса. Споры вращались вокруг вопроса о том, как соотносятся телесное (работа организма) и внутрипсихи-ческое (акты сознания), объективное (внешне наблюдаемое) и субъективное (в образе, данном в самонаблюдении), индивидуальное (поскольку сознание неотчуждаемо от индивида) и социальное (поскольку личное сознание зависит от общественного). Эти антитезы возникали перед каждым, кто отважился вступить на зыбкую почву психологии.
Реактолоия Взятое К.Н. Корниловым из арсенала экспериментальной психологии понятие о реакции определялось попытками примирить указанные антитезы под эгидой диалектического материализма.
Реакция и объективна, и субъективна, и телесна, и нематериальна (хотя способность материи являть особые нематериальные свойства - это нечто рационально непостижимое). Она индивидуальна и в то же время представляет собой реакцию на социальную (точнее, “классовую”) среду. Таким образом, разъятые и противопоставленные друг другу ряды явлений сцеплялись в общем понятии (с расчетом на то, что они не утратят при этом своей специфики). В таком подходе усматривалось преимущество марксистской диалектики, одним из стержневых начал которой служит принцип диалектического единства. С тех пор ссылка на диалектическое единство стала “палочкой-выручалочкой” во всех случаях, когда мысль не могла справиться с реальными трудностями выяснения связей между различными порядками явлений. Термин “единство” в лучшем случае намекал на неразлучность этих связей. Но сам по себе он не мог обеспечить приращение знаний об их динамике и логике, детерминационных отношениях.
Именно реактология идентифицировалась в тот период (середина 20-х годов) с марксизмом в психологии. Наряду с ней процветала, как сказано, рефлексология, освященная великим авторитетом В.М.Бехтерева. Обе они совместно с учением И.П.Павлова воспринимались на Западе как “русские психологические школы”. Так их назвал в известной книге “Психологии 1930” К. Марчесон, предоставив в ней слово, наряду с Адлером, Келером, Жане и другими знаменитостями, Павлову, Корнилову, а от имени рефлексологии Бехтерева (к тому времени, как тогда, да и позднее, предполагали, отравленного по распоряжению Сталина за поставленный диктатору психиатрический диагноз) - А. Шнирману.
И.П. Павлов шел своим путем. Но и его затронули веяния времени. Своими соображениями о второй сигнальной системе он явно вводил фактор, указывающий на решительное отличие человеческого уровня организации поведения от животного, притом фактор, который представлял социальный мир и его порождение - язык. Сохранились намеки на интерес Павлова к диалектике.
Среди рефлексологов появилась энергичная молодежь, также потребовавшая замирения с психологами. Она призывала, обращаясь к сторонникам реактологии, уточнив понятие реакции, “полностью преодолеть субъективную психологию”, а рефлексологов - открыто признать свои ошибки.
Однако единения, на которое рассчитывали обе стороны, не получилось. Вопреки их клятве в верности диалектическому материализму, они были на рубеже 20-30-х годов изобличены в измене ему и разгромлены с истинно партийных позиций в специально организованных так называемых рефлексологических и реактологических дискуссиях.
Педология и ее ликвидация Кульминация наступления на психологию на “идеологическом фронте” - раз- гром педологии в связи с принятым ЦК ВКП(б) постановлением 4 июля 1936 г. “О педологических извращениях в системе Наркомпросов”. Трагические последствия этой акции сказывались на судьбах психологической науки многие годы и определили ее взаимоотношения с другими смежными отраслями знания.
Целесообразно привести документальные материалы, относящиеся к этому периоду социальной истории психологии. “Педология - антимарксистская, реакционная буржуазная наука о детях...” (БСЭ. - М., 1939. - Т. 44). “Контрреволюционные задачи пе-дологии выражались в ее главном звене - фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды” (“Правда”, 5 июля 1936 г.). “Антимарксистские утверждения педологов полностью совпадали с невежественной антиленинской "теорией отмирания школы", которая также игнорировала роль педагога и выдвигала решающим фактором обучения и воспитания влияние среды и наследственности” (БСЭ. - Т. 44. - С. 461). “Исключительно велика роль т. Сталина в подъеме школы, в развитии советской педагогической теории. Тов. Сталин в заботе о детях, о коммунистической направленности воспитания и образования лично уделяет большое внимание педагогическим вопросам. Вреднейшие влияния на педагогику при содействии вражеских элементов проявились в педагогической теории так называемой педологии и педологов в школьной практике” (Там же, с. 439). Прошло 16 лет, и во втором издании БСЭ (1955. - Т. 32. - С. 279) дается дефиниция, не отличающаяся сколько-нибудь от того, что писалось прежде: “Педология, реакционная лженаука о детях, основанная на признании фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и неизменной среды”.
В учебнике “Педагогика” (1983) содержится следующее утверждение: В 1936 г. Центральный Комитет партии принял постановление, потребовавшее покончить с распространением в нашей стране лженауки педологии, искаженно трактующей влияние среды и наследственности, и способствовал укреплению позиций советской педагогики как науки о коммунистическом воспитании подрастающих поколений”.
Понять, как происходило развитие психологии, не обратившись к проблеме ее взаимоотношений с педологией, попросту невозможно.
Возникнув в конце XIX века на Западе (Стенли Холл, Прейер, Болдуин и др.), педология, или наука о ребенке, в начале XX века распространяется в России как широкое педологическое движение, получившее значительное развитие в годы, непосредственно предшествовавшие октябрьскому перевороту.
После 1917 г. развертывается обширная сеть педологических учреждений - центральных, краевых и низовых.
Можно сказать, что в этот период вся работа по изучению психологии детей проводилась под эгидой педологии и все ведущие советские психологи (как и физиологи, врачи, педагоги), работавшие над изучением ребенка, рассматривались как педологические кадры. “Сейчас каждого изучающего детей считают педологом и всякое изучение ребенка называют педологией”, - писал в 1930 г. П.П. Блонский.
Педология за весь период существования так и не смогла научно определить предмет своего исследования. Формулировка “педология - это наука о детях”, являясь простым переводом, калькой, не могла претендовать на положение научной дефиниции. Это прекрасно понимали сами педологи (П.П. Блонский, М.Я. Басов), прилагая немало усилий к тому, чтобы найти специфические проблемы своей науки, которые не сводились бы к проблемам смежных областей знания.
Педология как наука стремилась строить свою деятельность на четырех важнейших принципах, существенным образом менявших сложившиеся в прошлом подходы к изучению детей.
Первый принцип - отказ от изучения ребенка “по частями, когда что-то выявляет возрастная физиология, что-то - психология, что-то -детская невропатология и т.д. Справедливо считая, что таким образом целостного знания о ребенке и его подлинных особенностях не получишь (из-за несогласованности исходных теоретических установок и методов, а иногда и из-за разнесенности исследований во времени и по месту их проведения и т.д.), педологи пытались получить именно синтез знаний о детях. Драматически короткая история педологии - это цепь попыток уйти от того, что сами педологи называли “винегретом” разрозненных, не стыкующихся сведений о детях, почерпнутых из смежных научных дисциплин, и прийти к синтезу разносторонних знаний о ребенке.
Второй принцип педологов - генетические ориентиры. Ребенок для них существо развивающееся, поэтому понять его можно, принимая во внимание динамику и тенденции развития.
Третий принцип педологии связан с коренным поворотом в методологии исследования детства. Психология, антропология, физиология, если и обращались к изучению ребенка, то предмет исследования традиционно усматривался в нем самом, взятом вне социального контекста, в котором живет и развивается ребенок, вне его быта, окружения, вообще вне общественной среды. Не принималось в расчет, что различная социальная среда зачастую существенным образом меняет не только психологию ребенка, но и заметно сказывается на антропологических параметрах возрастного развития.
Отсюда, например, интерес педологов к личности трудного подростка. При вполне благоприятных природных задатках, но в результате общей физической ослабленности из-за систематического недоедания, затянувшейся безнадзорности или иных социальных причин дезорганизуются поведение и психическая деятельность, снижается уровень обучаемости. Если учесть, что педологи 20-х годов имели дело с детьми, покалеченными превратностями послереволюционного времени и гражданской войны, непримиримой классовой борьбой, то очевидно все значение подобного подхода к ребенку.
И, наконец, четвертый принцип педологии - сделать науку о ребенке практически значимой, перейти от познания мира ребенка к его изменению. Именно поэтому было развернуто педолого-педагогическое консультирование, проводилась работа педологов с родителями, делались первые попытки наладить психологическую диагностику развития ребенка. Несмотря на значительные трудности и несомненные просчеты педологов при широком внедрении психологических методов в практику школы, это был серьезный шаг в развитии прикладных функций науки о детях.
Педология оказалась первой среди научных дисциплин, позже объявленных “лженауками”.
Педология обладала как достоинствами, так и недостатками. Исключительно ценной была ее попытка видеть детей в их развитии и изучать их в целом, комплексно. Это было, безусловно, шагом вперед от абстрактных схем психологии и педагогики прошлого. К тому же, как уже было сказано, она пыталась найти свое практическое применение в школе. Создавался прообраз, пусть пока еще очень несовершенный, школьной психологической службы.
Свой вклад в изучение психологии детей внесли выдающиеся психологи Л.С. Выготский, П.П. Блонский, М.Я. Басов и другие. По этой причине их имена и труды в дальнейшем на десятилетия были исключены из научного оборота.
Вместе с тем, творческого синтеза разных наук, изучавших ребенка “по отдельности”, педологи не сумели добиться - объединение оставалось во многом механическим. Педологи-практики нередко использовали недостаточно надежные диагностические методы, которые не могли дать точного представления о возможностях тестируемых детей. На рубеже 20-х и 30-х годов по всем этим вопросам в педологии развернулась острая и продуктивная дискуссия. Осознавалось, что для становления науки нужен глубокий теоретический анализ, что к применению тестов надо относиться осторожно, но не отбрасывать их вовсе.
Поток обвинений и клеветы после постановления ЦК обрушился на педологию. Полностью были ликвидированы все педологические учреждения и факультеты, как, впрочем, и сама эта специальность. Последовали исключения из партии, увольнения с работы, аресты, “покаяния” на всевозможных собраниях. Только за шесть месяцев после принятия постановления было опубликовано свыше 100 брошюр и статей, громивших “лжеученых”.
Июльское постановление “выплеснуло с водой” и предмет внимания псевдоученых - ребенка.
Особенно тяжелые