Характерные достоинства проповеди апостола Павла на примере изложения учения о кеносисе Господа Иисуса Христа
«Таким образом, Сандерс одним ударом выбивает почву из-под ног большинства, прежде всего, протестантских читателей Павла»17. Иудаизм, утверждает он, был и остается исключительно ценной и полноценной формой религиозного опыта. Павел критикует его лишь за то, что он – «не-христианство». Открыв для себя спасительность Христова учения, апостол был вынужден признать, что одной лишь иудейской веры для спасения недостаточно. Сердцевина Павловой мысли (здесь Сандерс очень близок к Швейцеру) – не тезис об оправдании верой и не критика иудаизма, а то, что сам Сандерс называет «соучастием» (participation), подразумевая под данным словом всю совокупность Павловых представлений о «бытии во Христе».
«Однако ирония состоит в том, что систематического переосмысления Павловых текстов за смелыми реформами не последовало»18. Сандерс довольствовался лишь фрагментарными интерпретациями некоторых тем. Не предложил он и собственной экзегезы отдельных стихов (именно так подтверждается работоспособность той или иной схемы). Но практический вывод из его изысканий предельно ясен: христиане должны относиться к иудеям гораздо уважительней, чем это было в прошлом, и, в частности, не навязывать им религию, с которой ничего общего они не имеют. «Павловым» христианам и потомкам палестинских иудеев I века н.э. не следует проклинать друг друга, как бы им того порой ни хотелось.
Последствия «Сандерсовой революции» оказались довольно неожиданными. Одни с неприличной поспешностью провозгласили себя сторонниками Сандерса: им, по всей видимости, не терпелось воспользоваться его довольно расплывчатыми умозаключениями, «необязательностью» его экзегетических обоснований, исторических реконструкций и богословских построений. Другие же, в особенности, в консервативных кругах, разозлившись на Сандерса, поспешили реабилитировать позабытые представления об иудаизме как разновидности «протопелагианства», а вместе с ними – и устаревшие прочтения Павла как глашатая «оправдания» в смысле «спасения», для которого не нужны никакие человеческие усилия (то есть «дела закона»). Многие немецкие исследователи считают его опасным бузотером, который не ведает, о чем говорит. Но, тем не менее, эта фигура явно возвышается над всем интеллектуальным пейзажем, и до тех пор, пока не будет убедительно опровергнут его главный тезис, элементарная порядочность обязывает прислушиваться к нему.
1.7 Современное положение дел
Нынешняя картина изучения Павлова корпуса представляется довольно расплывчатой. Впрочем, можно заметить основные направления и более или менее существенные сдвиги позиций. «Сейчас, как и во все времена, существует огромное множество людей, вычитывающих из текстов апостола Павла на удивление противоречивые вещи»19. По-прежнему в центре внимания – все те же четыре основных вопроса.
История
Практически все ученые сегодня считают Павла в высшей степени еврейским мыслителем, однако вопросы о том, к какой из ветвей иудаизма он ближе всего, а также, насколько его иудаизм был переосмыслен в свете Евангелия, по-прежнему остаются открытыми (заметим, что нам известно об иудаизме I века гораздо больше, чем предшествующему поколению, не говоря уже об остальных). В вопросе об историческом месте апостола Павла обнаруживаются новые измерения. Социологи и исследователи древней («риторической») словесности пытаются вписать его в различные проявления современной ему культуры. Как и прежде, можно найти пару авторов, стремящихся представить Павла последовательным «эллинистом» (в отличие от своих предшественников, они, как правило, делают это, в основном, чтобы подпортить ему репутацию), однако соглашаться с ними никто не обязан.
Богословие
По-прежнему ведутся споры о том, что же считать смысловым центром Павлова богословия. Большинство немецких исследователей и кое-кто из представителей консервативных американских кругов продолжают настаивать на том, что сердцевину богословия апостола Павла составляет учение о кресте и оправдании, но их взгляды постоянно оспаривают; а кроме того, многих ведущих ученых последних десятилетий XX века больше волнует другое: как мы можем узнать, где сердцевина чьей-либо мысли, и вообще, правомерно ли ставить такой вопрос. В качестве ключа к богословию Павла предлагаются модные нынче категории «сюжет» и «повествование» («нарратив»), однако до сих пор остается непонятным, как ими пользоваться и что из этого может выйти. Обособление библеистики от богословия, столь распространенное в научных и учебных центрах Северной Америки (где, кстати, сосредоточена большая часть современных библейских исследований), привело к тому, что текстами Павла нередко занимаются люди, не имеющие ни философской, ни богословской подготовки и, более того, плохо представляющие себе, зачем это нужно. Многие исследователи Нового Завета, стремясь вырваться из оков тяжеловесного консерватизма, тяготеют к детальной экзегезе и всякий намек на всеохватность Павлова богословия воспринимают как попытку возродить ту самую систему, от которой они были бы рады избавиться. Это вроде того, как в других научных кругах для «освобождения от мук прошлого» используют исторические штудии – весьма привлекательный, хотя, по мнению некоторых, довольно неэффективный вид терапии.
Экзегеза
В этой сфере активно изучаются фрагменты и детали отдельных посланий, привлекается значительно больше как иудейских, так и языческих первоисточников, содержащих возможные параллели к Павловым образам и идеям. Вместе с тем на нас хлынул поток очень разной по качеству вспомогательной литературы, и теперь перед каждым добросовестным исследователем стоит тяжелая задача – перелопатить множество специальных изданий и, по возможности, справедливо отозваться о каждом из них. Поэтому нынешние комментарии содержат, скорее, пространную историю вопроса, чем основополагающие богословские утверждения. Это, может быть, и неплохо, если, конечно, мы понимаем, что таким образом подготавливается почва для будущих богословских изысканий и удобряют ее, смею надеяться, лучшим из всего, что так манит своей доступностью в наши дни.
Значение
По-прежнему остро стоит вопрос о значении апостола Павла для современности. Некоторые, как и раньше, предпочитают играть на понижение: желая поместить святого апостола в его исторический контекст и там оставить, – а, по сути, под видом современного подхода к интерпретации предлагается исключить Павловы идеи из наших мировоззренческих и богословских построений. Другие продолжают пользоваться именем Павла для оправдания «проповеди Евангелия», согласно которой, единственная «проблема» – человеческая греховность и гордыня, а единственный «выход» – крест Христов. Наконец, есть и те, кто, ничуть не отрицая этой стороны Павловой мысли, тем не менее, пытается оперировать более широкими понятиями и ставить более общие вопросы, которые, на их взгляд, составляют неотъемлемую часть учения Павла в целом. В таком подходе кроются прекрасные возможности обращаться к специфическим проблемам конца XX – начала XXI века и таким образом обнаруживать смысл тех Павловых текстов, которые прежде было принято относить к разряду «темных мест». Так, например, сталкиваясь с вполне самодостаточным современным западным неоязычеством, в котором буйный материализм, с одной стороны, сочетается с философствованиями New Age («нового века»), с другой, было бы неплохо напомнить о том, что основным адресатом проповеди Побыли не иудеи, а язычники, и у него есть, что сказать их современным единоверцам.
Так, известный еврейский ученый и апологет Хаим Маккоби (Maccoby) в ряде своих работ доказывает, что Иисус, личность которого (по мнению автора) предельно затемнена христианскими «евангелиями», был никем иным, как фарисеем, добропорядочным и законопослушным иудеем, вовсе не намеревавшимся отказываться от основных принципов иудаизма и не предлагавшим новую религию. А вот апостол Павел, полагает Маккоби, вопреки всем его заявлениям, никогда фарисеем не был. Он, вечный маргинал в иудейской среде, типично эллинистический мыслитель, перетолковывает учение Иисуса в категориях греческой, если не гностической, мысли. Придуманный им Иисус – исключительно плод его религиозно-философского воображения, персонаж, никак не связанный с соответствующей исторической личностью и пришедший, скорее, из мира античной религии, – этакое божество греческого пантеона. Именно этим, по убеждению Маккоби, апостол Павел проторил путь антисемитизму в западной культуре.
Другой автор, писатель и журналист Э.Н. Уилсон, публично отрекшийся от христианства и выпустивший затем книгу об Иисусе, призванную хотя бы отчасти оправдать его личное отступничество недавно произвел на свет аналогичное сочинение об апостоле Павле. «Судя по всему, оказавшись глух к предостережениям Швейцера не привносить в истолкования Павловых текстов эллинистические понятия, поскольку самому апостолу были куда ближе иудейские, он слегка покровительственно рассуждает о Павле как о несомненно величайшем мыслителе, но, к сожалению, проглядевшем истинную сущность Иисуса»20. Именно апостол Павел, переведший в категории эллинистической мысли то, чему довольно невразумительно, но вдохновенно учил Иисус, и стал, по мнению Уилсона, подлинным «основателем христианства». Из этих двух примеров, как впрочем, и из множества им подобных, видно (и об этом речь впереди), что изобретатели такого рода теорий блуждают в туманных предгорьях, а над ними во всей своей ослепительной красе высятся вершины и ледники, отвесные скалы и утесы, – и это настоящий ландшафт Павловой мысли.
История исследования проповеди апостола Павла отражает общие тенденции развития богословской науки. Процесс секуляризации стран Западной Европы привёл общество в раздвоенное состояние, разделяя понятия веры и знания, религии и науки. Квинтэссенцией этого явления стало раздвоение церковного сознания и, как следствие, появление в нём двух разных личностей: Иисуса исторического и Христа, проповедуемого в Евангелии. В истории исследования проповеди апостола Павла наблюдается увеличивающийся интерес к интерпретации его Посланий в русле последних достижений христианской цивилизации. Сегодня рассматривать с этих позиций Новый Завет является весьма популярным занятием, однако не всегда исследователи компетентны в богословских вопросах, а порой даже не имеют философского образования. Все эти недостатки априорно присутствуют в системе библейского богословия Запада в силу потери связи с живым опытом Церкви – Священным Преданием. Этот факт указывает на серьёзную необходимость развивать альтернативное богословие, способное разрешить многие догматические проблемы и осветить тёмные места Евангелия. Без сомнения, это задача вселенского Православия.
2. Внешние и внутренние условия миссионерской проповеди апостола Павла
2.1 Социально-политическое устройство Римской империи в I в. по Р.Х.
Апостол Павел и его эпоха
История апостольской проповеди находиться в самом основании важнейшего дела – благовестия Откровения Иисуса Христа, потому она дорога церковному сознанию неизменно и неоценимо. Подвиг апостольского слова воссиял на всех континентах так, что в тропаре праздника Сошествия Святого Духа Церковь воспевает: «Благословен еси, Христе Боже наш, Иже премудры ловцы явлей, низпослав им Духа Святаго и теми уловлей вселенную, Человеколюбче слава Тебе»21.
Существует представление о времени первого пришествия Спасителя как о полноте времен. Эта фокусировка человеческой истории связана с качественными и количественными изменениями внутреннего, духовного мира людей. Время Божественного откровения и время духовного кризиса совпали на прямой линии развития человеческого общества. Тогда господство греческой культуры имело место быть во всех уголках Римской империи, которая стремилась стать моделью идеального государства. При этом парадоксальная картина эллинистической эпохи выявляла множество противоречий, заложенных в основании духовного развития общества. Творческие силы души не совершали подлинной духовной работы, оставаясь в сфере чувственного движения мира. Империю объединяло лишь верность цезарю (вплоть до обожествления его персоны) и подвластный ему централизованный государственный аппарат. На пути же к духовному единству препятствовал фронт языческих местных культов, каждый из которых не исключал остальных, и потому единственным ограничением в выборе религии оставалась только финансовая сторона. «Такое мироощущение порождало чувство трагедии, тупика и глубокое недовольство имеющимися условиями существования.»22 Светлой попыткой обрести уверенное равновесие человека в мире стало рождение и быстрое развитие философской мысли, которая впервые поставила вопросы нравственного характера. Это достижение отдельных философов многократно растворялось среди сотен тысяч религиозных обывателей империи, и потому не решало духовных проблем в масштабе огромного государства. «Люди нуждались в религии более глубокой, чем философия или внешние обряды. Философия может удовлетворить лишь не многих интеллектуалов. Внешние обряды и церемонии отвечают запросам большого количества людей, но не тех, кто остро сознаёт собственное несовершенство и активно пытаются найти смысл жизни.»23
Состояние мира в тот момент хорошо выражено Гарнаком: «Одна империя, один мировой язык, одна культура, одно общее развитие в сторону монотеизма и одна общая тоска по Спасителю»24. Именно этот мир встречал апостолов, в числе которых трудился св. апостол Павел. Сам себя апостол называл апостолом языков (Рим. 1,1), то есть именно его проповедь была обращена в первую очередь к язычникам – эллинам не только по происхождению, но и по образованию. Сам апостол Павел иудей от рождения. Его родители – выходцы из Израиля. Семья его «хотя и живет в диаспоре, еще не затронута языческим окружением и соблюдает обычаи своей страны»25. Эллинское образование, полученное в юном возрасте, позволило апостолу с большим успехом совершить свою миссию. Богословие апостола Павла стало основанием христианской доктрины, преобразившей греческую философию. Христианство одухотворило языческий мир сначала в тех городах, где побывали святые апостолы, а за тем и там, где были их последователи, ученики. Апостолы не отказывались абсолютно от опыта языческого мира, но достраивали недостающие фундаментальные опоры, проповедуя Царство Божие и пришествие в мир Спасителя, ценой собственной жизни и личного подвига любви. Апостол Павел был усечён мечём в Риме около 66 г. по Р.Х. Именно Ему принадлежит ясное изложение идеи умаления достоинства Бога в лице второй ипостаси Пресвятой Троицы. Это явление в богословской литературе получило наименование «кеносис». Идея кеносиса охватила достижения античной цивилизации и дала права разуму в духе познавать Бога, человека и всю Вселенную. Так начиналась эпоха христианского мира, эпоха Нового Завета.
Отношение к христианству простого народа.
Идеи способны оставлять отпечаток в сознании народа, который часто мыслит по инерции «старыми» категориями. «Теоретические вопросы: есть ли Бог и те боги, которых чтит государство, заслуживают ли почитания, – лежат вне народного кругозора»26. Так было и во время распространения Христианства внутри Римской империи, когда быт простых граждан включался в грандиозную картину языческого многобожия.
Христиане же презирали бессмысленное поклонение идолам, чем раздражали массы обыкновенных людей, считавшие христиан безбожниками. Более того, пребывание в государстве таких нечестивцев, по мнению народа представляло угрозу для империи, так как боги эллинов были всегда мстительны и беспощадны. Так зло по отношению к государству, области, городу, семье, человеку трактовалось карой богов за христианскую веру. Это, например, запечатлел в своих произведениях Лукиан, живший во II в. по Р.Х. Рассказывая историю жизни одного искателя приключений, Перегрина, который «познакомился с удивительным учением христиан, встречаясь в Палестине с их жрецами и книжниками»27, – автор одобряет его смерть за убийство отца и обращение в христианство. «Впрочем, клянусь Гераклом, это вполне заслуженно, если только отцеубийцы и безбожники должны нести наказание за свои преступления»28.
Закрытость христианских общин способствовала развитию подозрений среди простого народа. Христиан обвиняли в безнравственности и преступности, разврате и безбожии. Профессор В.В. Болотов замечает: «Если б народ имел свободные руки, то история Христианства обратилась бы в уличную бойню, и Христианство было бы истреблено без остатка»29. Но по воле Божией само государство не допустило этого безумия. Проповедуя среди язычников, апостол Павел понимал, что чем проще человек устроен, тем легче он может воспринять Божественное Откровение. Поэтому апостол больше всего проповедовал среди обычного народа, как и сам косвенно указывает. «Посмотрите братья, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных» (1Кор.: 1,26) Привыкая к Христианству, народ скоро сам станет защитным буфером в периоды гонений власти на Церковь.
Первохристианство и государство
По мнению И.А. Ильина проблема гражданства состоит в том, что оно не зависит от свободного выбора человека. И «духовный смысл гражданства и жизненная сила его нуждаются в свободной любви гражданина и в его добровольном самообязывании; необходимо, что бы формальная причисленность к государству не оставалась пустой и мертвой видимостью, но была исполнена в душе человека живым чувством…чтобы гражданин жил интересами и целями своего государства»30. Идея «братства» в масштабах страны вошла в государственно – политический мир со времен христианизации европейских народов. Но по отношению к языческой Римской империи христиане не обладали государственным правосознанием, потому что империя обожествляла свою власть над народом еще со времен Республики. «Культ Dea Roma (богини Рима) практиковался в Смирне уже 195 г. до Рождества Христова»31. Реально язычество приобрело теократические формы, сам бог – император управлял своим народом. Именно поэтому сопротивление христиан государственной религии, в первую очередь, вызывало ответную реакцию религиозного государства.
Жития христианских мучеников первых веков ясно показывают однозначную позицию властей в отношении к христианской религии и ее Основателю. Мучители, как правило, предъявляли обвинение страдальцем в безумии, так как те последовали за Распятым. Видимо не случайно правителей особенно раздражал кенотический вопрос. Идея умаления Бога была бы опасна для мистического авторитета римской власти – и обладателей этой власти соответственно, если бы Христа воспринимали всерьез.
Однако, не вникая в учение «иудейской секты», власти сталкивались с Христианами на практике. Вот отрывок из уже упоминавшегося произведения Лукиана: «Тогда Протей был схвачен за свою принадлежность к ним и посажен в тюрьму…христиане, считая случившееся несчастьем, пустили все в ход, чтобы его оттуда вырвать. Когда же это оказалось невозможным, то они старались с величайшей внимательностью ухаживать за Протеем. Уже с самого утра можно было видеть у тюрьмы каких-то старух, вдов, детей-сирот. Главари же христиан даже ночи проводили с Протеем в тюрьме, подкупив стражу. Потом…пришли посланники даже от малоазийских городов по поручению христианских общин, чтобы…замолвить за него словечко на суде и утешить его. Христиане проявляют невероятную быстроту действий, – изумляется Лукиан, – когда случится происшествие касающееся всей общины, и прямо-таки ничего не жалеют»32. При такой активности христиане выявляли свой противогосударственный характер, по мнению Тертуллиана, главным образом в непочтении римских богов. Отказ в принесении жертвы воспринимался как измена Родине; отступники приравнивались к врагам народа (империи). Но первохристиане продолжали, не смотря на строгость наказания, «относиться к римскому самообожествляющемуся государству самое большое лишь с пассивным попустительством»33, – пишет С.Н. Булгаков. В этой пассивности безучастие оказывает государству «большее сопротивление, нежели прямой бунт и революция»34. С точки зрения психологии данное поведение христиан можно объяснить повсеместным ожиданием конца Света, одновременно с которым закончатся и все земные дела. Поэтому естественно, что государство, которое для античного человека было всем: домом, отечеством, храмом, у христианина – из центра переместилось на периферию. Христианство не было политической религией, но оно предлагало человеку свободы, гарантировать которые не была в состоянии ни одна языческая власть. В таком положении Риму не требовалось издавать постановления против последователей Христа. Рим был консервативен, он хранил веру отцов и казнил не подчинявшихся старым порядкам, на крови которых и росла еще совсем молодая, но уже святая Церковь Христова.
Отношение к Христианству интеллигенции
В период со II–I вв. до н.э. Римская аристократическая «республика вступает в полосу кризиса»35, выход из которого она найдет на пути к централизации и усилению государственной власти. Всегда интеллигенция как наиболее просвещенная часть общества формировала общественное мнение, которое иногда вызывало резонанс и смуту в стране. В I в. христианская проповедь была услышана высокообразованными влиятельными людьми, однако она не произвела на них серьезное впечатление. Лишь спустя время просвещенный мир высказал свой протест и даже стал бороться с христианством. Античная культура была по преимуществу культурой религиозной, поэтому она неизбежно оказалась препятствием на пути христианской Церкви.
Языческое образование давало широкий кругозор в вопросах культуры и искусства, но именно этого не хватало простому народу, который крестился в первую очередь. В простоте веры первые христиане ожидали совсем скорый приход Царства Господа Иисуса Христа и совсем не интересовались общественной жизнью. «Даже лица действительно высокообразованные были настроены к христианам далеко не дружелюбно, когда останавливали свое внимание на происходивших среди них уродливых явлениях. Так некоторые христиане, признавая, что статуи не боги, как – будто в этом могло быть какое-нибудь сомнение у кого-либо из интеллигенции, разбивали их и тем самым давали повод для обвинения себя в грубой нетерпимости к искусству. Кельс приводит слова христианина: «Вот ваших богов я могу разбивать; они мне ничего не сделают»»36.
Интеллигенцию Античного мира можно представить в образе самарянки, встретившейся на пути Спасителю. Она пришла к колодцу поискать воды, тогда как образованные люди Древнего мира искали Истину, как живительную влагу. Увидев женщину, Христос предложил ей воду необыкновенную, живую. Но что она отвечает? «Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у тебя живая вода? Неужели ты больше отца нашего Иакова, который дал нам этот колодезь и сам из него пил, и дети его, и скот его?» (Ин.: 4, 11–12) Подобный вопрос возникал у образованных людей того времени, спрашивавших себя: неужели Христос больше наших философов, ведь колодезь вырытый ими очень глубок, а у Него и Его апостолов не было даже образования? Более того, если допустить, что Истиной в полноте обладает только Христианская Церковь, то в центре мировосприятия следует поместить личность Христа, с её непонятным и пугающим кеносисом. Но это уже было совершенно не возможно.
Христианство и социальная проблема рабства
«Всем известно, что первохристианам пришлось столкнуться с социальным вопросом в самой ужасной форме, в какой он когда-либо становился, – с существованием узаконенного и широко распространенного рабства, этого экономического фундамента всей античной цивилизации»37. Но Христианство – это религия свободы, – такой акцент ставит апостол Павел. В его посланиях чаще всего встречается слово «свобода». И не случайно его проповедь крестной смерти, – пишет митрополит Владимир (Собадан), – как спасительного акта, освобождающего всех людей от рабства, была воспринята массой рабов»38.
Для проведения любой революции необходимо два условия: объективный фактор и субъективный. Первое условие в Римской империи было выполнено, так как рабы, недовольные своим положением, переполняли империю. В столице 80% населения составляли рабы. Эта серьёзная сила могла бы изменить историю римского государства при наличии хорошей организации. Все это внушало опасения свободному обществу господ, стремившихся даже в одежде не иметь различий с рабами, иначе последние скоро бы осознали свое численное превосходство.
Но христианство не стало тем субъективным фактором социальной революции, потому что оно «обращалось не к социальному положению, не к классу, но к личности, к внутреннему человеку»39. По слову апостола каждый человек был рабом, поскольку пребывал во власти греха, Ницше называл это отрицательным равенством. Но в отличии от земных обычаев люди не были в состоянии принести выкуп за свою свободу, как это иногда делали рабы, принося жертвы в языческие храмы. Тогда языческий бог, считалось, выкупал раба у его господина. Христиане же были куплены «дорогою ценою» (1Кор.: 6,20; 7,23) не для нового рабства, не для того, что бы опять жить в страхе, но для подлинной свободы! Именно рабам в первую очередь был близок Бог, Который ради любви к людям принял «образ раба» (Флп.:2,7). Кеносис Христа привлекал угнетенных и закрепощенных новым качеством отношений между Творцом и созданием. Христос открыл людям Отца!
Христианство появилось на свет в самом цивилизованном государстве мира, в котором существовал целый ряд естественных условий, политических, культурных и экономических. Откровение, выраженное в Новом Завете. заключало в себе главную мысль – идею кеносиса Господа Иисуса Христа, пришедшего спасти людей.
Простой народ обращался ко Христу, если преодолевал давление языческих традиций. Власть не встречала организованного сопротивления, но сам вопрос о смиренном Боге антагонировал с процессом обожествления императорской власти. Политическое бездействие христиан часто приводило к конфликтам, разрешая которые власть не избегала насилия и применяла казни. Интеллигенция боролась с христианской Церковью главным образом в области культуры, обвиняя христиан в невежестве и безбожии. Рабство, так необходимое античному государству, было болезнью на живом теле империи, в глазах христиан. «Первохристиане не пошли на прямую и непосредственную борьбу с рабством как с институтом»40, но расширили его понимание до идеи всеобщего равенства грешников перед Единым Богом. Кеносис делал Бога желанным для этого самого многочисленного и самого угнетенного общества людей.
2.2 Религиозно-философский контекст апостольской миссии
Три причины против признания идеи кеносиса в языческой религии Древней Греции
Проблема, которая рассматривается в этой главе, связана с учением о самоумалении Господа Иисуса Христа в послании апостола Павла к Филиппийцам. Со слов самого апостола известно, насколько сложно ему было проповедовать распятого Бога среди язычников. Этот самый вопрос можно изложить иначе: Почему Иисусу Христу не нашлось места на Олимпе, а христианству в Ареопаге?
Для ответа на него следует исходить из следующих предпосылок:
Во-первых, идея кеносиса занимает одно из центральных мест в проповеди апостола Павла.
Во-вторых, языческий мир не мог принять весть о страдающем Спасителе, сохранив при этом прежний строй мыслей.
Что касается методологии, то кажется справедливым мнение тех исследователей, которые утверждают, что нельзя искать корни идей апостола в языческом контексте, но напротив, главное внимание уделяют тому, куда идеи идут. «Направление, таким образом, оказывается важнее происхождения: русло – важнее истока»41. Это означает, что в данной проблематике главный интерес вызывает то, насколько идея кеносиса совместима с религиозно-философским контекстом античности. Для этого возможно провести мысленный эксперимент, в ходе которого идею самоограничения и смирения Бога имеет смысл спроецировать на поле религиозного и философского мировосприятия древних греков.
По содержанию эту тему удобно раскрывать поэтапно, в первую очередь, рассмотрев религиозный, а за тем и философский фон проповеди апостола Павла.
Начинать исследование этого вопроса необходимо с обзора древнегреческой поэзии, которая первая фиксирует религиозные представления народов Эллады и Кеклады. Эпос Гомера и Гесиода сохранил лишь часть мифологической картины мира, внутри которой жили древние греки. Уже во времена VIII–VII вв. до Р.Х. поэзия играла важную роль в жизни человека, создавая духовную связь поколений. Поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» стали основой для греческой литературы и своего рода священным писанием древних греков. Например, во времена Аристофана Гомера называли «божественным». Здесь интересен, прежде всего, образ языческого бога, его характерные приметы, некий фоторобот, который укажет на допустимые границы, в которых мыслится сам бог и его божественная свобода.
Во-первых, все происходящее в природе для верующих язычников виделось результатом деятельности невидимых духов добра и зла, правящих миром абсолютно и произвольно. Такое мировосприятие Л. Тихомиров обозначил термином «распыление Божества в природе». По мнению свт. Афанасия Великого – это одна из степеней духовной деградации, постигшей отпавшее от Бога человечество. «Таким образом, – говорит С.Н. Трубецкой, – в развитии греческой религии, как и всякой другой, действуют два мотива – отрицательный и положительный: страх перед демонами, вражда с ними»42. Борьба добра и зла в древнегреческом дуализме наглядно показывает отсутствие полноты власти в руках какого-либо бога. Бессмертные буквально проходят естественный отбор по закону вседавлеющей Судьбы. «Зевс как и все боги бессилен против Судьбы, против Сна, брата Смерти, против пояса Афродиты»43.
Мир богов так же полон раздоров и нестроений, что говорит о неспособности главного бога правильно (мирно) управлять другими – это показывает несовершенство Урана, Хроноса, Зевса и подобным им. Что же в таком случае удерживает мир от погибели и саморазрушения? Очевидно что – автоматическое, эдакий стоп – кран, не принадлежащий богу и не зависящий от него. Это бессилие, как некое предопределение свыше, лишает богов абсолютной независимости, то есть их судьба лишь частью находится в их руках. В этом условии заключается первая причина, препятствующая какому-либо Олимпийскому богу последовать примеру Христа.
Во-вторых, ни местному божку, ни правящему Зевсу для этого выбора не хватит внутренней свободы, потому что в античности силы природы сковывали силу духа, возвышающегося до подвига самопожертвования. Хотя гомеровские боги изображаются личностью «поставленной вне природы»44, их свобода попирается внутренним рабством – служением своим страстям. Это вторая причина, по которой кеносис невозможен для язычества. Гора