В.К. Кюхельбекер
Вопрос о занятиях Кюхельбекера польским языком и о чтении им польских поэтов говорит о разноплановости его литературных увлечений.
Долгое время Вильгельм Карлович не получал право на переписку. В 1827 году переписка была разрешена, но только с ближайшими родственниками. Кюхельбекер, по-видимому, самовольно, расширил круг своих корреспондентов, включив в их число, кроме матери и сестёр, также племянниц и племянников. Это его не удовлетворило, и он предпринимал попытки разными путями завязать контакты с литературными друзьями. С одной стороны, он делал это при посредстве тех же родственников, передавая им разного рода поручения к Пушкину и Дельвигу. С другой стороны, он пытался наладить с друзьями и непосредственную связь, действуя нелегально.
Одна из таких попыток установить связь с внешним миром имела весьма серьёзные последствия.
Соседом Кюхельбекера по камере в Динабургской цитадели оказался князь С. С. Оболенский - отставной гусарский штабс-ротмистр, посаженный в крепость за вольное поведение и за "грубое и дерзкое" (17) обращение к начальству. В апреле 1828 года он был отправлен рядовым на Кавказ. По дороге Оболенский повздорил с сопровождающим его урядником и был обыскан. При обыске у него нашли несколько шифрованных записок и письмо. Следствие без труда установило, что автором письма был Кюхельбекер.
Оболенского приговором верховного суда лишили дворянства и сослали в Сибирь на поселения. Кюхельбекеру же предоставленное право переписываться с родными было отменено. Однако 5 августа 1829 года ему снова разрешили время от времени писать матери ; постепенно он вернул себе право писать и другим родственникам. Вместе с тем, невзирая на печальные последствия, которые повлекла за собой передача письма Оболенскому С. С. , Кюхельбекер продолжал тайно переписываться с друзьями.
Весной 1831 года в жизни Вильгельма Карловича произошли серьёзные перемены. В связи с польским восстанием было решено перевести его из Динабурга в Ревель. Кюхельбекер в это время хворал, лежал в крепостной больнице. Несмотря на болезненное состояние, 15 апреля его вывезли из Динабурга "под строжайшим присмотром"(17) и через Ригу доставили в Ревель, где посадили в Вышгородский замок (19 апреля).
Перевод в Ревель сильно ухудшил положение Кюхельбекера: он лишился всех льгот, которыми пользовался в Динабурге благодаря заступничеству генерала Криштофовича, лишился общения с теми немногими людьми, с которыми ему удавалось встречаться. Сразу же по переводе в Ревель перед начальством возник вопрос: как содержать его? Кюхельбекер настаивал на содержании в отдельной камере, на освобождении от работ, на партикулярном платье, на праве читать, писать и переписываться с родными, а также - кормиться на собственные деньги, ссылаясь на то, что всё это дозволялось ему в Динабурге. Начальство запросило высшие инстанции в Петербурге. Николай I приказал Кюхельбекера и на новом месте "держать как в Динабурге" (17).
Между тем, ещё 25 апреля 1831 года Николай I распорядился перевести Кюхельбекера в Свеаборгскую крепость. Дело затянулось, так как переправить Кюхельбекера было приказано морем, на попутном судне. Только 7 октября он был вывезен на корабле "Юнона" и 14 октября доставлен в Свеаборг, где содержался в течение трёх с лишним лет - до 14 декабря 1835 года. Здесь он целиком погрузился в творчество. Одно за другим создаются монументальные эпические и драматические произведения. В январе 1832 года он начинает писать драматическую сказку "Иван, купецкий сын" (законченную лишь десять лет спустя), в апреле - поэму "Агасфер" (окончательная редакция относится к 1840-1842 годам), в мае переводит "Короля Лира", в июне-августе - "Ричарда III", в августе же задумывает поэму, в которую должны были войти "исторические воспоминания" о 1812 годе и других событиях, в ноябре начинает писать обширнейшую поэму "Юрий и Ксения" на сюжет из древней русской истории. В том же 1832 году Кюхельбекером была написана большая статья "Рассуждение о восьми исторических драмах Шекспира и в особенности "Ричарде III"". В первую половину 1833 года Вильгельм Карлович заканчивает поэму "Юрий и Ксения" и начинает писать новую большую поэму "Сирота". В июне 1834 года приступает к роману в прозе - "Итальянец" (впоследствии - "Последний Колонна", закончен в 1842 году), в августе переводит "Венецианского купца" Шекспира. Наконец, с 1 октября по 21 ноября он с необыкновенным подъёмом работает над одним из самых значительных своих произведений - народно-исторической трагедией "Прокофий Ляпунов" (пять актов трагедии, написанной белым пятистопным ямбом, были созданы в 52 дня). Проблемы, затронутые в этом произведении, глубоко социальны с ярко выраженной установкой на народность, на реалистическую характерность языка и образов.
Поэма "Вечный жид" ("Агасфер"), которую Кюхельбекер начал писать в апреле 1832 года, по замыслу автора , должна была представить собою как бы обзор всемирной истории (в восьми отрывках, посвящённых изображению различных исторических эпох), выполненный в философско-сатирическом духе. В одном из писем, написанном в мае 1834 года, Кюхельбекер следующим образом раскрыл содержание своего замысла: "В воображении моём означились уже четыре главные момента различных появлений Агасфера: первым будет разрушение Иерусалима, вторым - падение Рима, третьим - поле битвы после Бородинского или Лейпцигского побоища, четвёртым - смерть его последнего потомка, которого мне вместе хотелось бы представить и вообще последним человеком. То между третьим и вторым должны быть непременно ещё вставки, например, изгнание жидов из Франции в XIV, если не ошибаюсь, столетии. . . Если удастся, - "Вечный жид" мой будет чуть ли не лучшим моим сочинением". В 1842 году поэма была окончательно отредактирована. В ней отразились религиозные и пессимистические настроения, постепенно овладевавшие Кюхельбекером (неслучайно поэма заканчивалась им в годы болезни и упадка душевных сил).
В конце 1835 года Кюхельбекер был досрочно выпущен из крепости и "обращён на поселение" (17) в Восточную Сибирь, в городок Баргузин. 14 декабря 1835 года Кюхельбекера вывезли из Свеаборга; 20 января 1836 года он был доставлен в Баргузин, где встретился с жившим там с 1831 года братом Михаилом. Вскоре же - 12 февраля - он написал Пушкину: "Моё заточение кончилось: я на свободе, то есть хожу без няньки и сплю не под замком" (17).
Освобождение из крепости Кюхельбекер встретил как начало новой жизни, с окрыляющими надеждами, которым не суждено было осуществиться. Надежды сосредотачивались прежде всего на возможности вернуться к литературной деятельности, но настойчивые просьбы о разрешении печататься (под псевдонимом "Гарпенко"), которыми Кюхельбекер забрасывал родных ни к чему не привели.
Физически слабый, болезненный, истощившийся за десять лет крепостного заключения, он был неприспособлен к тяжёлому труду, которым кормились ссыльные. В первые же недели пребывания в Баргузине он убедился в своей беспомощности и очень огорчался, что не может реально помогать брату. Всё у него валилось из рук.
В жизни Кюхельбекера наступает пора тяжёлой нужды, повседневной борьбы за существование, беспокойства за кусок хлеба и о крове над головой. Живёт он в бане, в условиях, исключающих возможность заниматься творческим трудом.
Отягощенный заботами, предоставленный самому себе, втянутый в мелкие житейские дрязги, Кюхельбекер начинает жалеть о своей крепостной камере:
Для узника в волшебную обитель
Темницу превращал ты, Исфраил. . .
Здесь же - потянулась "вялых дней безжизненная нить", и
Я волен: что же? - бледные заботы,
И грязный труд, и вопль глухой нужды,
И визг детей, и стук тупой работы
Перекричали песнь златой мечты.
Вопль глухой нужды звучит во многих его письмах. В одном из писем к Н. Г. Глинке он сравнивает себя, с Овидием, в изображении Пушкина ("Цыгане"), с Овидием, забытым и беспомощным в своей ссылке. Этот мотив, очевидно полюбившийся Кюхельбекеру, потом повторится в другом пиьме к Глинке от 14 марта 1838 года: "Я не Овидий, но здесь точь в точь похож на Пушкинского Овидия между цыганами. - Прав Пушкин,
Не всегда мила свобода
Тому, кто к неге приучён.
И про меня будут непременно говорить:
Не разумел он ничего,
Слаб и робок был, как дети;
Чужие люди для него
Зверей и рыб ловили в сети.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И он к заботам жизни бедной
Привыкнуть никогда не мог" (17).
Осенью 1836 г. Кюхельбекер пришёл к мысли о необходимости как-то наладить семейную жизнь.
В своё время у него была невеста - Авдотья Тимофеевна Пушкина, о которой уже упоминалось в начале работы. Свадьба несколько раз откладывалась из-за необеспеченности и неустроенности Кюхельбекера. В 1832 году из крепости, он, в одном из писем к родным, спрашивал о невесте, передавал ей привет и возвращал ей свободу. Тем не менее, в Сибири у него снова возникла надежда на возможность брака с А. Т. Пушкиной. В семье Кюхельбекеров существовало предание о том, что Вильгельм Карлович, "сохранил с невестой своей чувство глубокой любви. . . и, прибыв в Сибирь, вызвал её туда; но Авдотья Тимофеевна, также очень его любившая, по слабости характера не решилась разделить судьбу поселенца" (22).
9 октября 1836 года Кюхельбекер известил мать о том, что намерен жениться на Дросиде Ивановне Артеновой - молоденькой ( родилась в 1817 году ) дочери баргузинского почтмейстера. В тот же день он обратился с официальным письмом к Бенкендорфу. Здесь он писал: "Я подал просьбу о дозволении мне жениться на любимой мною девушке. Я должен буду содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо (последствие дуэли с Н. Н. Похвистневым в Тифлисе, в 1822 г. ) и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снисканию пропитания хебопашеством или каким-либо рукоделием. - Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с просьбою оказать милость исходательствованием мне у государя императора разрешения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени" (17). Дозволения не последовало. На прошении Кюхельбекера стоит короткая резолюция: "Нельзя" (17).
Свадьба состоялась 15 января 1837 года. В период своего жениховства Кюхельбекер, со столь свойственной ему способностью увлекаться, идеализировал свою невесту, поэтически рисуя её облик. Так, например, 18 октября 1836 года он писал о ней Пушкину в таком восторженном тоне (вспоминая при этом героиню комедии Шекспира "Много шума из ничего"): "Большая новость! Я собираюсь жениться: вот и я буду Бенедик, женатый человек, а моя Беатриса почти такая же маленькая строптивица, как и в "Много шуму" старика Вилли. - Что-то бог даст? Для тебя, Поэта, по крайней мере важно хоть одно, что она в своём роде очень хороша: чёрные глаза её жгут душу; в лице что-то страстное, о чём вы европейцы, едва ли имеете понятие" (17). В посланном Пушкину при письме стихотворении "19 октября" была затронута волновавшая Кюхельбекера тема поздней любви "запоздалого позднего счастья":
И, друг, хотя мой волос побелел,
А сердце бьётся молодо и смело,
Во мне душа переживает тело;
Ещё мне божий мир не надоел.
Что ждёт меня? Обманы - наш удел.
Но в эту грудь вонзилось много стрел,
Терпел я много, обливался кровью. . .
Что, если в осень дней столкнусь с любовью?
К этим строкам Кюхельбекер сделал приписку: "Размысли, друг, этот последний вопрос и не смейся, потому что человек, который десять лет сидел в четырёх стенах и способен ещё любить довольно горячо и молодо, - ей богу! достоин некоторого уважения"(23).
Однако семейная жизнь Кюхельбекера оказалась отнюдь не идиллической - и не только из-за вечной нужды, но в значительной степени из-за некультурности, мещанских повадок и сварливого характера жены. Дросида Ивановна была неграмотна. Кюхельбекер научил её грамоте, но так и не сумел приобщить к своим духовным интересам.
Кое-как он наладил своё хозяйство, но вёл его плохо, неумело. Его одолевала нужда, он входил в неоплатные долги. В эти годы Кюхельбекер почти ничего не писал; изредка только поправлял и дорабатывал старое. Из-за непрерывных засух в Баргузине три года подряд случались неурожаи.
Страшным ударом была для него смерть Пушкина.
Ешё будучи лицеистами, Кюхельбекер и его товарищи договорились каждый год, 19 октября, в своём тесном кругу, праздновать день Лицея. Спустя 20 лет круг их поредел. 19 октября 1837, в далёком, богом забытом углу Восточной Сибири, Кюхельбекер в одиночестве праздновал лицейскую годовщину - первую, после смерти Пушкина. Он писал племяннице: "С кем же, как не с тобою, поговорить мне про день, который по привычке многих лет стал для меня днём сожалений, воспоминаний и умиления, хотя и не совсем религиозного, но тем не менее тёплого и благотворного для сердца? Вчера была наша лицейская годовщина, я праздновал её совершенно один: делиться было не с кем. Однако мне удалось придать этому дню собственно для себя некоторый отлив торжественности. . . Я принялся сочинять, если только можно назвать сочинением стихи, в которых вылились чувства, давно уже просившиеся на простор. . . Мне было бы больно, если бы мне в этот день не удалось ничего написать: много, может быть, между пишущею молодёжью людей с большим талантом, чем я, по крайней мере в этот день я преемник лиры Пушкина и я хотел оправдать в своих глазах великого поэта, хотел доказать не другому кому, так самому