Возникновение и эволюция доктрины превосходства греков над варварами
«Отец истории» уже достаточно широко пользуется термином «варвары» (203 раза), и именно у него можно впервые в греческой исторической традиции встретить пассажи, в которых откровенно проводилась бы мысль об эллино-варварской поляризации, хотя отдельные идеи в отношении превосходства одних над другими и не выражались столь явно (как это мы видим у более поздних авторов).
Главную доблесть персов Геродот видит в мужестве (I. 136). Неоднократно в «Истории» обнаруживается гуманное отношение к варварам. Примером служит описание встречи опечаленного смертью сына Креза с его убийцей Адрастом, к которому Крез почувствовал жалость (I. 45), о великодушии Дария по отношению к Мильтиаду (VI. 41) и злейшего врага эллинов Ксеркса – к лакедемонским послам (VII. 136). Сообщая, что из всех известных ему народов «именно у персов более всего в почёте доблестные воины, Геродот тем не менее рассказывает о том, как Ксеркс повелел отрубить голову мертвому Леониду и посадить её на кол, объясняя приказ царя его ненавистью к Леониду: никого из своих врагов Ксеркс не ненавидел столь яростно, как Леонида. «Иначе никогда бы он не учинил такого надругательства над телом павшего» – замечает историк (VII. 238).
Греки проявляли большую терпимость по отношению к другим народам. Терпимость, однако, не означала признания равенства между греками и варварами. Даже Геродот, склонный преувеличивать вклад восточных народов (варваров) в развитие греческой культуры, тем не менее был уверен в нравственном превосходстве эллина над варваром, налагавшим, по его мнению, на грека определённые обязательства [38].
Э. Леви, посвятивший обстоятельное исследование образу варваров в труде Геродота, замечает, что «отец истории» при характеристике негреческого мира стремился выступать с двух позиций: во-первых, как истинный продолжатель традиций ионийской школы логографов, проявляющих интерес к разнообразным варварским народам, а во-вторых, как автор труда, в основе которого лежит описание масштабного конфликта между Европой и Азией, с несомненным акцентом на враждебность эллинов и варваров-персов. Следует учитывать, что на формирование мировоззрения Геродота оказывали влияние как та среда, в которой непосредственно произошло его становление как личности, так и его длительные путешествия, способствовавшие расширению его кругозора. В труде Геродота можно обнаружить не только его собственные субъективные суждения, но и положения, которые должны были отвечать потребностям той греческой аудитории, которым предназначалась «История», а также, возможно, и интересы отдельных политиков его времени. Поэтому различные мировоззренческие установки, реализуемые в труде Геродота, отчасти позволяют объяснить довольно противоречивый образ персов и положить конец долгой дискуссии о противопоставлении им персов и греков.
Отражением этой дискуссии в своё время стала монография С.Я. Лурье «Геродот», где автор доказывал, что «отцу истории» были чужды идеи как противопоставления варваров и эллинов, так и общегреческого единства [70]. Для Геродота термин «варвар» не имел того уничижительного значения, которое обычно ассоциировалось с ним, и в греческой идеологии он являет нам яркий пример направления, не совпадающего с превалирующим. Он писал свою «Историю» после окончания греко-персидских войн и в первые годы другой – Пелопонесской войны, т.е. жил и творил в мире, где господствовал уже не страх перед Персидской державой, а соперничество между двумя великими полисами Греции – Спартой и Афинами [28]. В книге С.Я. Лурье выражаются довольно парадоксальные суждения, например, о том, что Геродот характеризует Ионийское восстание как «блажь», «тупое упрямство». Однако свои идеи он выражал в призыве Аристагора Милетского в Спарте не только оказать помощь эллинам, но и завоевать всю Азию. Представления Геродота о персах и Персии в некоторых наиболее важных аспектах близки к тем, что мы обнаружили у Эсхила, афинский патриотизм которого не подлежит никакому сомнению.
Рассматривая образ варваров, в частности, персов у Геродота нельзя не задаться вопросом о его эллиноцентризме и этнополитической предосудительности. В этой связи текст труда галикарнасского историка распадается на две части: в первой, состоящей из отдельных логосов, где преобладают этнографические описания, Геродот стремится быть объективным в своих суждениях. Значительное большинство случаев употребления им определения «варвары» относится к последним четырём книгам, в которых в центре повествования оказываются Греко-персидские войны. Показательно, что из всех случаев использования этого термина, 26 приходятся на I – V книги, тогда как остальные 177 – на VI – IX книги. Э. Леви обратил внимание, что в первых книгах Геродот предпочитает называть различные варварские народы их этническими обозначениями, а не обобщённым термином «варвары» [135]. Термин «варвары» наряду с другими (персы, мидяне) употреблялся для обозначения многоплеменного войска Ксеркса, причём наряду с употреблением параллельно термина «эллины» в отношении греков. В контексте Греко-персидских войн Геродот применяет термин «варвар» и к царю Персии [70].
На основании сообщений Геродота известно, что термин «варвары» продолжал применяться к иноязычному населению [70]. Историк приводит прилагательное «варварский» в значении «чужеземца» при изложении двух оракулов Бакида [70]. В ряде случаев Геродот связывает термин «варварский» непосредственно со звучанием чужеземной речи [41]. Так, в частности, он сообщает, что пеласги говорили на «варварском языке», а при изложении обычаев египтян сообщает, что «варварами египтяне называли всех тех, кто не говорит на их языке» [41]. Однако, кроме примеров, когда «варвар» означает просто не говорящих по-гречески, Геродот приводит примеры и другого свойства. Так, в эпизоде с бичеванием Геллеспонта, Ксеркс, по словам историка, говорил варварские и нечестивые слова.
Геродот полагает, что поляризация эллинов и варваров не существовала извечно, а была результатом определённого развития. Он представляет греков и варваров некогда единым народом [9]. Заявленная здесь идея предваряет аналогичное суждение афинского историка Фукидида. Геродот нередко приводит этиологические мифы греков, в которых утверждалось бы генеалогическое родство эллинов с народами Азии. Примеры, когда Геродот называет варварами как в целом обитателей Азии, так и лидийцев, пеласгов, догреческое население Крита, египтян, фракийцев, скифов, персов, мидян, македонян, показывают, что ко времени завершения им своего труда эллинский мир уже противостоял варварскому миру, причём некоторые аспекты изображения варваров автором предполагают, что различие было не только языкового свойства, но и социально-культурного.
Но более всего эти различия проявляются при сравнении военных качеств варваров и эллинов. По мнению Б. Айзэка, Геродот не выражает какие-либо антивосточные чувства; он никогда не идёт так далеко, как более поздние авторы в поляризации греков и «других». Исследователь в качестве подтверждения своей точки зрения приводит целый ряд «положительных» суждений Геродота о восточных народах, в том числе персах, именно в связи с их военными качествами: «в то время в Азии не было народа сильнее и отважнее лидийцев»; «ведь из всех известных мне народов именно у персов более всего в почёте доблестные воины», или «главная доблесть персов – мужество» [91].
Однако здесь следует внести некоторые коррективы. В чём Геродот видит причину «мужества» персидских воинов, видно на примере описания им действий персов в битве при Саламине: «Между тем варвары на этот раз бились гораздо отважнее, чем при Эвбее. Из страха перед Ксерксом каждый старался из всех сил, думая, что царь смотрит именно на него» [70]. Следует также вспомнить и приводимый Геродотом диалог Ксеркса с Демаратом: персидский царь заявлял, что люди, находящиеся под началом одного человека, из страха перед ним могли бы прослыть лучшими «и под ударами бичей напали бы даже на численно превосходящего врага» [70]. И хотя Геродот считает, что персы могут быть даже отважными воинами (и в этом смысле он соглашается с Эсхилом), но непосредственное сравнение с эллинами, естественно, не в пользу персов.
Примером прямого противопоставления варваров-персов и эллинов может служить приведённая Геродотом речь Аристагора Милетского, обращённая к спартанцам: «Ведь варвары вовсе не отличаются мужеством, в то же время как вы достигли высшей военной доблести» [70]. Поскольку речь предназначена убедить спартанцев помочь Ионийскому восстанию, то мы вправе ожидать найти в ней ярко выраженный контраст между греками и персами. Повествуя о доблести греков, Геродот отмечает, что эта доблесть является их свойством. Он сообщает о прибытии в персидский лагерь неких перебежчиков из Аркадии. Когда один из персов спросил их, что теперь делают эллины, то аркадяне отвечали, что справляют олимпийский праздник, наградой победителю на котором будет оливковый венок. Тогда Тигран, сын Артабаза, воскликнул, что эти люди сражаются не ради денег, а ради доблести. Таким образом, имплицитно подразумевается, что высшей ценностью персов являются деньги, а греков – доблесть. Элементы греко-варварской поляризации можно обнаружить и при описании Геродотом двух сражений – при Саламине и Платеях. При описании Саламинского сражения Геродот сообщает, что эллины сражались на море с большим умением и в образцовом порядке; варвары же действовали беспорядочно и необдуманно [70].
В заключении своего труда Геродот проводит идею о непосредственной зависимости характера народов и их боевых качеств от принятого ими образа жизни. Эту идею он выражает в совете Кира персам: быть готовыми к тому, что «они не будут больше властителями, а станут поданы-ми, т.к. в благодатных странах люди обычно бывают изнеженными, и одна и та же страна не может производить удивительные плоды и порождать доблестных воинов» [9]. Однако далее Геродот добавляет, что персы, будучи хозяевами плохой земли, предпочли главенствовать над другими народами, чем быть рабами на плодородной земле (в связи с первоначальным намерением персов переселиться из Персии в одну из более благоприятных завоёванных стран). Здесь историк следует видению антитезы «свобода – рабство» во внешнем, так сказать, межгосударственном аспекте.
В труде Геродота подданные персидского царя независимо от их этнической принадлежности и социального статуса называются рабами, а сами отношения их с царём Персии уподобляются отношениям раба и господина. Показательны следующие примеры: рабом назван Меандрий, сын Меандрия, управлявший Самосом после убийства Оройтом Поликрата [9]; Ксеркс говорит об Аристагоре Милетском – «наш раб» [9]; карийская царица Артемисия называет рабом царя Мардония [9]. Наиболее выразительно Геродот проявляет своё отношение к социальной иерархии внутри Ахеменидской державы словами спартанских послов Сперфия и Булида, обращённых к сатрапу Гидарну: «Тебе прекрасно известно, что значит быть рабом, а о том, что такое свобода, – сладка ли она или горька, ты ничего не знаешь» [9].
Таким образом, Геродот впервые сформулировал политический смысл свободы исходя из антитезы «эллины-варвары». Эллины не имеют над собой царя-деспота и поэтому свободны, а варвары остаются рабами. Свобода как отсутствие внешнего насилия, таким образом, характерна именно для греков, среди варваров ею располагает только один персидский государь. Избранность ассоциируется у греков именно с представлением о свободе. Собственно свобода связана с представлениями об избранности. При всём уважении к Востоку (его мудрости, его древности), греки никогда не ставили целью реализацию «вывоза свободы» на территорию варваров.
В уже упомянутом диалоге Ксеркса с Демаратом довольно показательно характеризующими мировоззренческие установки самого историка, изгнанный спартанский царь заявляет, что хотя спартанцы являются свободными, сами они признают одного владыку – закон, и боятся его больше, чем подданные – царя Ксеркса [9]. В другом месте труда «отца истории» Демарат говорит Ксерксу о том, что у него, «самого лучшего из мужей, плохие рабы» [9]. Так выражено противопоставление царя Персии и его подданных как господина и раба.
В современной исследовательской литературе предлагаются два основных объяснения происхождения и значения поляризации варвары-персы и эллины-свободные. Так, согласно первой, наиболее распространённой точки зрения, указанная оппозиция просто отражает веру греков в своё превосходство над варварами и получила распространение в результате массового притока рабов-варваров в Грецию в V – IV вв. до н. э. [70]. По мнению П. Ханта, Геродот в ряде случаев подчёркивает, что греки сражались против персидской армии, состоящей из рабов [27]. Однако при обращении к случаям подобной поляризации Геродотом и более поздними античными авторами вышеприведённые мнения не могут быть признаны адекватными объяснениями.
В настоящее время в работах ряда исследователей возобладала другая точка зрения, согласно которой возникновение представлений греков о персах как рабах было результатом проникновения в греческий язык персидской социальной терминологии. Эту тему специально исследовала в своей работе А. Миссиу, которая связала появление греческого выражения «рабский» с древнеперсидскими определениями, обычно переводимыми в соответствующей литературе как «мой слуга», «мой подданный», «мой раб» [75]. А. Миссиу заключает, что фраза «рабы» была калькой терминов, известных нам из трилингвической Бехистунской надписи, а не столько выражением, предназначенным отразить греческий предосудительный образ варваров-персов. Далее, как полагает автор статьи, фраза была заимствованием первоначально появившегося в официальном переводе документа царского двора, поскольку во многих грекоязычных регионах Малой Азии под персидским контролем народ мог получать царские декреты и другие персидские пропагандистские тексты на греческом.
Эти замечания дополняет также Б. Айзэк, который полагает, что применение термина «рабы» в данном контексте могло иметь смысл только в персидском обществе, но совершенно неуместно для греков называть любого военачальника рабом, поскольку были существенные противоречия между предполагаемым темпераментом раба и необходимой характеристикой военного командира [91].
Если указанная точка зрения верна, то это может быть ещё одним объяснением того феномена, что противопоставление греков и варваров-персов в категориях «свободные – рабы» относится только к периоду взаимоотношений греков с Персидской державой и не имеет более глубоких корней. Определённо эта точка зрения поддерживается знаменитым письмом Дария I своему наместнику Гадату на греческом, сохранившимся в копии римского времени. В начальных строках письма персидский монарх обращается к Гадату как к своему рабу. То, что в интерпретации Эсхила могло обозначаться термином «верные», в противопоставлениях более поздних авторов заменялось на «рабы».
В IV столетии до н. э. устойчивое выражение «раб» остаётся греческим определением, употребляемым для обозначения подданных персидского монарха. Оно встречается в речи Андокида «О мире с лакедемонянами» (392 г. до н. э.) применительно к мятежнику Амогру, сыну Писсуфна [76], правда, по справедливому замечанию А. Миссиу, уже в уничижительной манере. В корпусе речей Демосфена это определение используется по отношению к Арфмию Зелейскому, подданным царя, варварам и даже к городу Амфиполю; также замечено стремление подчеркнуть ущербность персов по сравнению с греками.
В IV в. до н. э. античные полисы после Пелопоннесской войны были достаточно слабы в экономическом и политическом плане. В частности, Афинами было полностью утрачено свое влияние. Причиной кризиса государственной системы была несостоятельность демократии. Будущее, как правило, связывалось с Востоком. Власть Персии распространялась на все территории Азии и Африки. В интеллектуальных греческих кругах был заметен рост персофильских настроений.
Эти настроения выражены в труде Ксенофонта «Воспитание Кира». В нём Ксенофонт предлагает собственное видение педагогики на примере воспитания персидского царя Кира I. Ценность этой книги в том, что она даёт ясное представление о взглядах и симпатиях самого Ксенофонта. Кир изображается в ней как эталон мудрого, справедливого, но твёрдого монарха. Хотя Ксенофонт об этом прямо не говорит, но ясно, что он противопоставляет такого рода монархию выродившейся, распущенной демократии греческих полисов, в частности, Афинам.
Ксенофонт в «Анабасисе» применяет выражение «раб» по отношению к Киру Младшему [12]. С другой стороны, когда Ксенофонт называет Фарнабаза и других персов «рабами царя», он не только противопоставляет свободу и рабство, но и подчёркивает приниженное положение сатрапов, вытекающее из их социального статуса [12]. В трудах Ксенофонта можно найти образные характеристики персов, которые могут быть признаны образцом греческой антиперсидской пропаганды IV в. до н. э. В «Анабасисе» историк неоднократно утверждает военное превосходство эллинов над варварами [12]. В изображении этого историка Азия существенно отличается от того, как она представлена у Геродота. Сохраняя на протяжении всего текста противопоставление «эллины – варвары», Ксенофонт, безусловно, изображает Азию как единое целое под властью персов. В тексте «Анабасиса» могут быть выделены моменты, как препятствующие, так и способствующие указанному выше процессу этнополитической консолидации Эллады.
Отсутствие политического единства Азии изображается Ксенофонтом, во-первых, посредством описания династических распрей (Кир – Артаксеркс), во-вторых, указанием на наличие в Азии племён, не подчиняющихся Царю (кардухи, таохи, халдеи, макроны). Упоминание макронов особенно примечательно, поскольку эллины заключают с ними союз. Кроме того, упомянут в «Анабасисе» и мятежный персам Египет. Изображение политической разобщённости Азии в противоположность процессу консолидации Эллады должно рассматриваться как амбивалентный фактор: с одной стороны, политические неурядицы в Азии ослабляют её перед лицом эллинов и, следовательно, не требуют их объединения, а с другой – это облегчает решение задачи эллинской экспансии на Восток.
Все моменты «несхожести» эллинов и персов в тексте «Анабасиса» следует, вероятно, отнести к факторам, способствующим консолидации Эллады. Показательно в этом плане поведение Тиссаферна и Артаксеркса: убив эллинских стратегов, последние выступают как безбожники и клятвопреступники. Сюда же следует отнести и те места текста, где говорится о превосходстве эллинов над персами. Наиболее показательна здесь сцена военного парада, устроенного Киром. Идея греческого единства перед лицом персидской угрозы наиболее наглядно проявляется в изображении эллинов, оказывающихся в экстремальных ситуациях: после смерти царевича Кира и после гибели стратегов. Апеллируя к прошлому Эллады, Ксенофонт говорит о том, что нынешние персы – это потомки тех самых, которые уже не однажды бывали разбиты эллинами [12]. Одним из главных отличий между эллинами и персами для автора «Анабасиса», как и для Геродота, является то, что у греков есть свобода, а у персов её нет. Об этом говорит Кир Младший [12], то же констатирует сам Ксенофонт в речи, произнесённой после гибели стратегов, эта идея передается и через отношение персов к их вождям. После кончины Кира верные ему персы переходят на сторону Артаксеркса, в то время как после смерти стратегов эллины выбирают себе новых.
Таким образом, в «Анабасисе» Ксенофонт изображает взаимоотношения персов и эллинов, безусловно, с позиции идей, наследованных у Геродота. В то же время, в отличие от «отца истории» Ксенофонт не представляет Азию как единое политическое образование под властью персов. Только в описании самых экстремальных ситуаций конфликт между отрядом наёмников и Артаксерксом обобщённо предстаёт перед нами как конфликт между Элладой и Персией. Разницу в изображении персов у Ксенофонта и в предшествующей ему исторической традиции можно объяснить, вероятно, изменением самой исторической ситуации [98].
В другом своём произведении Ксенофонт сообщает, что Агесилай во время пребывания в Малой Азии освободил жителей малоазийских греческих городов от всех повинностей, которые они несли как рабы своим господам, оставив только те, которые обязаны исполнять свободные люди, повинующиеся властям [12]. По другому случаю Ксенофонт повествует, что во время зимовки войска в Эфесе в 396/5 г. до н. э., Агесилай приказал продавать в рабство захваченных пиратами варваров нагими, чтобы воины увидели белизну их кожи из-за того, что они никогда не раздевались, изнеженность и непривычность к труду, и таким образом решили, что их война ничем не отличается от войны с женщинами [98]. Наконец, при изложении переговоров в Сузах 367/6 г. до н. э. Ксенофонт передаёт слова аркадянина Антиоха, произнесённые в собрании «десяти тысяч», что у царя много пекарей, поваров, виночерпиев и привратников, однако при всём старании им не удалось увидеть людей, которые могли бы сражаться с греками [98]. Ксенофонт полагал, что лучшим средством для процветания афинского полиса было бы приобретение общественных рабов числом по три на каждого гражданина.
Следует отметить, что подобные идеи, и даже в более негативном для персов свете, сформулированы в «Киропедии»: восьмая книга этого труда завершается суждениями в отношении перемены персами своего образа жизни в худшую сторону по сравнению со временем Кира Великого.
В своих политических памфлетах, особенно «Панегирике» и «Филиппе», которые считаются образцом греческой панэллинской пропаганды, Исократ рисует яркую картину «рабского состояния» в Персидской державе: «Не могут люди, выросшие в рабстве и никогда не знавшие свободы, доблестно сражаться и побеждать. Откуда взяться хорошему полководцу или храброму воину из нестройной толпы, зато к рабству приученной лучше собственных рабов. Даже знатнейшие их вельможи не имеют понятия о достоинстве и чести; унижая одних и пресмыкаясь перед другими, они губят природные свои задатки; изнеженные телом и трусливые душой, каждый день во дворце они соревнуются в раболепии, валяются у смертного человека в ногах, называют его не иначе как богом и отбивают ему земные поклоны, оскорбляя тем самым бессмертных богов». Далее оратор называет такие качества персов самого высокого ранга как вероломство, трусость, раболепие и высокомерие.
Если подобные заимствования и объясняют происхождение противопоставления свободных греков и варваров-персов как «рабов царя», то они должны были иметь место не позднее второй половины VI – начале V в. до н. э. Дальнейшему развитию этой поляризации мог способствовать уже непосредственно накопленный опыт взаимоотношений с персами самих греков, как постоянно находившихся при персидском дворе, так и участников греческих посольств в Персию, часто посещавших Вавилон или Сузы в V – IV вв. до н. э., а также история греческих побед над персами в период военного конфликта.
При обращении к рассмотрению представлений о варварах-персах в трудах Фукидида, необходимо сделать несколько замечаний. Во-первых, в создании образа варвара у знаменитого афинского историка фактически не уделяется внимания лингвистическому критерию. Вероятно, это не упущение, но вполне сознательная позиция автора. Это видно хотя бы по утверждению Фукидида о том, что Гомер не употреблял слова «варвар», поскольку к его времени эллины ещё не отделились от варваров и не объединились под общим именем (и далее следуют сравнения эллинских и варварских обычаев, призванные подтвердить тезис Фукидида об общности их происхождения). Гораздо большее значение для историка имеет этнический фактор, обусловивший поляризацию эллинов и варваров. Прилагательное «варварский» в тексте Фукидида [46], применённое по отношению к скифским лучникам, выполнявшим функции полицейской стражи в Афинах [108], демонстрирует, что типичным проявлением варварства в восприятии афинского историка были качества, прежде всего, социокультурного свойства.
Во-вторых, историк особо выделяет азиатских варваров, хотя нигде специально и не оговаривает их отличие от варваров европейских [46]. Что касается последних, то среди них упомянуты некоторые эпирские племена, негреческие племена Сицилии, македоняне, иберийцы (которые в речи Алкивиада перед афинянами с призывом к сицилийскому походу признаются самыми воинственными из варваров), наконец, иллирийцы и фракийцы [46]. В особенности же два последних народа получают у Фукидида даже некую подробную характеристику. В отношении иллирийцев историк замечает, что «иллирийцы страшны для тех, кто с ними не встречался. Сам вид этих огромных полчищ способен внушить ужас; невыносим их громкий боевой клич, и пустое бряцание оружия усиливает это впечатление. Однако вступить в решительную борьбу с теми, кто способен стойко выдержать всё это, они не в состоянии. Ведь они не сражаются в правильном боевом порядке и поэтому не считают позором покидать под натиском врага какую-либо порученную им позицию. Как бегство, так и нападение у них считаются одинаково похвальными, и поэтому сама доблесть варваров на деле остается непроявленной. При их способе сражаться, не соблюдая строй, не подчиняясь команде, каждый охотно находит пристойное оправдание собственному спасению» [46]. При описании фракийцев, Фукидид особо отмечает их жестокость, говоря о том, что «ворвавшись в Микалесс, фракийцы стали разорять дома и святилища, убивать людей, не давая пощады ни старым, ни молодым, резали всех подряд кого ни встречали без разбора – и женщин, и детей, и даже вьючных животных и вообще – всё живое, что попадалось на глаза. Ведь народ фракийский, подобно самым диким из варваров, если он уверен в своей безопасности, кровожаден до неистовства» [46].
В своём труде Фукидид неоднократно упоминает Греко-персидские войны. В этом случае он неизменно употребляет термин «варвар» в качестве указания на Великого царя Персии: во время войны с эгинцами, по словам историка [46], уже ожидали нападения варвара; на десятый год после битвы при Марафоне варвар с большим войском пошёл поработить Элладу; все отпавшие от царя эллины и их союзники присоединились частью к афинянам, частью же к спартанцам немного спустя после изгнания общими силами варвара [46]. Подобные же примеры употребления термина «варвар» по отношению к царю Персии встречаются в труде Фукидида неоднократно [46].
Необходимо сказать несколько слов о мидизме – понятии, имеющем широкое значение: от персофильства, пассивной симпатии к персам, приверженности к персидскому образу жизни, до активного сотрудничества с персами, т.е. прямой измены. Возникновение самого понятия связывают с греко-персидскими войнами. Обвинение в мидизме служило одним из наиболее популярных приёмов в политической борьбе V в. до н. э., особенно часто применявшихся против стратегов. Любопытно, что семантика, связанная с понятием предательства, представлена в афинских комедиях. Весьма красноречивы в этом отношении методы, к которым прибегает герой комедии Аристофана «Мир» виноградарь Тригей. Он намеревается лететь на небо к Зевсу, «чтобы спросить того, что делать затевает он со всеми нами, жителями Греции, и на вопрос раба «А если не ответит?», утверждает: «Обвиню его и заявлю, что предал персам эллинов» (ст. 103–107). Угроза Тригея не вызывает ни возражения, ни удивления и воспринимается как вполне естественная и обычная. Далее Тригей обвиняет в предательстве Селену и Гелиоса, которые давно «готовят заговор, предать хотят они Элладу варварам», потому что варвары приносят им жертвы (ст. 406–409). Угрозы Тригея неслучайны: в полисном мире классической эпохи обвинение в предательстве, измене было весьма актуальным, особенно начиная со времени греко-персидских войн. Политическим противникам нередко инкриминировали измену в пользу персов и вообще варваров (под которыми, насколько можно судить, как правило, тоже имелись в виду персы). Во «Всадниках» Аристофана Клеон обвиняет Колбасника и афинских всадников как заговорщиков и грозится рассказать в Совете об их ночных сборищах, о том, что «вы с мидянами, с царем в союзе» (ст. 502–505). В «Женщинах на празднике “Фесмофорий” женщины молятся о счастье города и шлют проклятие всем, «кто преступно врагам предаст наши тайны заветные, кто мидян призовет в страну» (ст. 360–367).
Аристофан руководствуется уже полностью сложившейся для V в. до н. э. традицией использования термина «варвары», одной из