Xreferat.com » Рефераты по истории » Источники русской истории и русская историография
Источники русской истории и русская историография
посредством "раздельной". О вещественных
памятниках русской истории см. Археология, Археологические общества в России,
Музеи. С XVIII столетия начинается научная разработка русской истории.
Главнейшими исследователями русской истории в начале века были Татищев и Байер,
в середине - Ломоносов и Миллер , в конце - Щербатов и Болтин . Сведения о их
жизни и сочинениях см. под их именами; здесь излагаются общие результаты их
ученой работы в следующем порядке: 1) взгляд на задачи исторического изучения;
2) приемы исследования; 3) взгляд на общий ход русской истории; 4) разработка
древней этнографии; 5) разработка летописей; 6) разработка и издание актов. 1)
Русские исследователи ставили изучению истории практические задачи. Татищев,
соответственно своему утилитаристическому мировоззрению, искал в истории пользы
для "самопознания", посредством расширения личного опыта при помощи
опыта прошлого. Ломоносов, обрабатывавший историю в духе ложноклассических од и
трагедий, ставил истории целью возвеличение предков и моральное назидание
потомков. Рационалист Щербатов видел пользу от изучения истории в открытии
связи между причинами и следствиями и в вытекающей отсюда "власти над
будущими временами". Немецкие исследователи, напротив, отказывались
ставить историческому изучению практические цели и находили, что единственной
целью его, как всякого научного познания, должно быть открытие истины,
независимой от каких бы то ни было национальных или партийных пристрастий. К ним
присоединяется в этом отношении и Болтин. 2) Научные приемы исследования
остаются совершенно неизвестны первым русским исследователям. Татищев, начавший
свои занятия русской историей по заказу Брюса , без всякой предварительной
подготовки, ограничивает свою задачу простым накоплением фактов, не делая
никакого различия между первоисточником и его обработкой, не входя ни в какую
оценку сравнительного достоинства источников и считая их, без разбора, такими
же "историями", как и его собственная. Его добросовестность
выражается в том, что он не считает возможным опустить ни одного показания
собранных им источников; его некритичность ведет к тому, что все эти показания
он ставит рядом, не указывает, откуда взято каждое, вводит к текст свои догадки
и соображения и кончает тем, что с целью издания своей "Истории" на
иностранном языке переводит полученный таким образом свод данных на современный
ему язык. В результате у Татищева, вместо "Истории", получается
только новая "летопись", ненужная для ученого употребления там, где
ее источники известны, и ненадежная там, где эти источники потеряны. Приемы
Ломоносова - исключительно литературные: они сводятся к риторической амплификации
фактов. Усвоенный им "протяженный и пухлый стиль" еще более
прогрессирует у его последователей второй половины XVIII века - Эмина и
Елагина. Щербатов представляет значительный шаг вперед сравнительно с
Татищевым: в своей "Истории" он не просто нанизывает показания источников,
а группирует их по собственной системе, дает им свое освещение, словом,
эмансипирует историю от летописи, давая место источникам лишь в особых цитатах
и приложениях. Но эмансипация эта - очень относительная: Щербатов все-таки
загромождает свой исторический текст массой мелочей, исключительно потому, что
мелочи эти указаны источниками. С другой стороны, он совершенно не в состоянии
критически отнестись к своим источникам: по старой привычке, он готов
предпочесть "почтенных польских сочинителей", искажавших летописи
своей средневековой ученостью, "неученым киевским монахам",
составлявшим эти летописи. Новый шаг вперед в усовершенствовании приемов
исторического исследования представляет противник Щербатова, Болтин. Не
связывая себя формой общего исторического изложения, Болтин свободно выбирает
темы для монографического исследования и окончательно научается подчинять
источник поставленному вопросу. Относительно критической оценки источников он
пользуется уже результатами работы немецких исследователей. Из этих последних
Байер уже в первой половине века владеет приемами научной критики, но применяет
эти приемы соответственно общему характеру своей подготовки и своих ученых
взглядов, исключительно к древнейшему периоду русской истории. Результаты,
достигнутые им здесь, отчасти и до сих пор сохраняют значение (например, по
норманнскому вопросу). Приложить приемы исторической критики к
собственно-русским источникам, именно летописям, выпало на долю Шлецера ,
реформатора научных взглядов в самой Германии: он проводит резкие границы между
первоисточником, позднейшей компиляцией и ученым исследованием - границы,
принимаемые с этих пор и русскими учеными. 3) Во взгляде на общий ход русской
истории немецкие исследователи, наоборот, находятся в зависимости от русских,
подобно тому, как эти последние зависят от своих источников. Уже Татищеву
Россия в начале своей истории представляется наследственной монархией,
управляемой "единовластными государями" Рюрикова дома, получившими
свои полномочия "по завещанию" их славянских предшественников. Это
было, по мнению Татищева, периодом процветания и славы русского государства.
Второй период - упадка - наступил тогда, когда Россия поделена была между
размножившимися "наследниками" княжеского дома, начавшими "великого
князя за равного себе почитать" и ослабившими, таким образом, центральную
власть. Упадок центральной власти повел за собой раздробление государства на
части, отказ литовских князей, прежде "бывших в подданстве", от
повиновения, уничтожение княжеской власти в Новгороде, Пскове и Полоцке и
водворение там "собственных демократических правительств", наконец -
порабощение Руси татарами. Восстановление центральной власти и уничтожение
последствий ее бессилия составляет содержание третьего периода, начинающегося с
Ивана III : в этот период снова "сила и честь государя умножилась".
Практический вывод из всей этой схемы подчеркивается Татищевым: "из сего
всяк может видеть, сколько монаршеское правление государству нашему прочих
полезнее". Ломоносов принимает схему Татищева целиком, разрисовывая только
яркими красками величие России в первом периоде и уподобляя все три периода ее
истории трем периодам истории римской: царскому, республиканскому и императорскому.
Щербатову, утопавшему в мелочах и подробностях, некогда было разрабатывать
общей схемы русской истории. Его рационализм требовал от него не столько
установления общего схематизма, сколько прагматического изложения частностей.
Прагматизм этого изложения, - т. е. связывание причин со следствиями, - не шел
далее психологической мотивировки отдельных поступков действующих лиц, так как
в духе рационализма Щербатов считал причиной исторических фактов
психологические побуждения деятелей истории. Гораздо шире ставит вопрос об
исторических факторах Болтин. Настаивая, в противоположность
рационалистическому мировоззрению Щербатова, на закономерности и органичности
исторических явлений, Болтин ищет для их объяснения не психологических, а
естественных причин, которые и находит в влиянии "климата" и
обусловливаемого им "темперамента". Климат и темперамент создают
"нравы"; что касается "законов", они оказывают на
"нравы" лишь второстепенное влияние, сами подвергаясь прямому влиянию
"нравов" и находясь от них в прямой зависимости. Эти общие понятия
должны были обратить особенное внимание Болтина на внутреннюю истории России.
Он занимается отдельными вопросами этой внутренней истории при всяком удобном
случае; но общую схему внутреннего развития России ему удается создать лишь при
помощи известной нам татищевской схемы, а также при помощи древних памятников
русского законодательства, бывших тогда почти единственными источниками
сведений о внутренней истории России. Процветание первого периода объясняется,
по Болтину, полным соответствием "нравов" и "законов".
Раздробление Руси во второй период повело к изменению "нравов" в
различных местностях, а это последнее вызвало появление новых, местных законов.
Наконец, по объединении Руси, "нравы" опять сделались повсюду
сходными, а за ними и законы вернулись к первоначальному единству. К изменению
законов после Петра Болтин относится неодобрительно, считая новые законы
несоответствующими русским нравам. Эта скромная попытка общей схемы русского
исторического развития осталась единственной в XVIII веке. Немецкие
исследователи приняли в главных чертах татищевскую схему. Историки второй
половины XVIII века представляют против нее лишь одно возражение - по отношению
к пониманию первого периода. Некритичность возвеличения России в первом периоде
ее существования слишком бросалась в глаза: против этого возвеличения одинаково
протестуют и Шлецер, и Щербатов, и Болтин. Отвергнув ломоносовский тезис, что
"величество славянских народов стоит близ тысячи лет почти на одной
мере", исследователи разошлись между собой по вопросу, на какой ступени
развития находилась древняя Россия. Щербатов изобразил в слишком ярких красках
дикость древней Руси и вызвал этим возражения со стороны Болтина. Однако первый
готов был допустить, что и "кочевое общество", каким он признавал
древнерусское, не исключает существование городов, законов, торговли,
мореплавания, а второй допускал, что первобытные русские не стояли выше
первобытных германцев "и всех вообще народов при первоначальном их
совокуплении в общества". Подобное столкновение взглядов произошло и между
двумя немецкими исследователями, Шторхом и Шлецером. Шторх строил происхождение
древнейшей городской и государственной жизни Руси на широком развитии
днепровской торговли с Царьградом и арабами, но считал эту торговлю транзитной,
т. е. чуждой окружающим племенам. Шлецер признал мысль Шторха
"уродливой" и решительно отвергал существование древнерусской
торговли, монеты, договоров, письменности и т. п. 4) Древняя этнография
неизбежно должна была занять большое место в первых научных исследованиях, так
как польская ученость особенно загромоздила этот отдел своими сказочными
генеалогиями народов. Протест против этих генеалогий был первым ударом,
нанесенным старому пониманию истории как органа национального самомнения.
Естественно, что этот протест исходил от немецких исследователей и на первых
порах показался русским ученым оскорблением их национального достоинства. Байер
первый подорвал главный аргумент, доказывавший автохтонность русского
населения: тожество имени (скифы), которым называлось это население в
источниках разных эпох, он объяснял как тожество не этнографическое, а лишь
географическое. По следам Байера пошли Миллер, повторивший его аргументы, и
Шлецер, выставивший общий тезис, что до IX века для истории России не
существует прямых письменных источников. Утверждения Байера вызвали
шовинистический протест Тредьяковского , утверждения Миллера послужили поводом
к доносу на него со стороны Ломоносова; только утверждения Шлецера были наконец
усвоены умнейшим русским исследователем, Болтиным. Параллельно с попытками
немцев, русские исследователи делали и собственные попытки разобраться в
древней русской этнографии. Основанием для них служило сближение древних
этнографических названий с расселением современных инородческих племен России.
Татищев, лично знакомый с инородцами, отождествил древних скифов с татарами,
сарматов - с финнами, а древнее название славян нашел в "амазонах",
поправленных им в "алазоны", для сближения этимологического смысла
(хвастуны = славяне). Эта классификация перешла и к Болтину, верному ученику
Татищева в вопросах древней истории. Ломоносов и Щербатов не согласились с
Татищевым: скифов они отождествляли с чудью, опираясь на Байера, а сарматов
решительно считали славянами. Ломоносов к славянам же отнес и литву, и русь;
Щербатов принял немецкое мнение о норманнстве руси. Огромным шагом вперед,
сравнительно с этими произвольными гаданиями, была этнографическая классификация
Шлецера, основанная на сродстве языков: славян он первый ввел в семью
индоевропейских народов, указав на родство их языка с немецким, греческим и
латинским. Он указал также на ближайшее родство литвы со славянами и разделил
на пять общепринятых групп урало-алтайские языки. 5) Важность изучения
летописей для русской истории почувствовал уже Татищев, но его многолетняя
работа над летописями не принесла соответствующей пользы науке, отчасти
вследствие ее совершенной некритичности, отчасти вследствие того, что она
оставалась неизданной до 1768 - 1784 годов. В рукописи ею пользовался и по ней
выучился русской истории только Болтин. Щербатов для своей истории поневоле
должен был начать всю работу сначала, привлекши к делу, кроме напечатанных
тогда Кенигсбергского и Никоновского списка, еще больше двадцати рукописных,
заимствованных им, большей частью из библиотек Патриаршей и Типографской.
Рукописи Татищева, погибшие в пожаре его поместья, уже не могли послужить для
Щербатова, но в числе известных ему списков были некоторые, известные Татищеву
и очень важные, например древнейший Новгородский и Воскресенский. Не имея,
однако, возможности оценить свой материал, Щербатов не сумел как следует им
воспользоваться. Несмотря на точные ссылки на рукописи, никому недоступные
тогда, его приблизительное изложение так же мало могло быть проверено, как
точный пересказ Татищева, вовсе лишенный цитат. Оба изложения являлись, таким
образом, совершенно несоизмеримыми; там, где они противоречили друг другу,
поверка была бы невозможна не только для посторонних, но часто и для самих
авторов. Вот почему Болтин, опираясь на Татищева, мог отрицать факты,
заимствованные Щербатовым из самых лучших летописей, а Щербатов оказался не в
состоянии отпарировать его возражений даже тогда, когда по существу был
совершенно прав. Новый период в изучении летописей наступил тогда, когда за это
дело взялся Шлецер, вооруженный всеми средствами германской науки; но именно
эта критическая подготовка навела Шлецера на ложный путь, и результаты получились
гораздо менее значительные, чем можно было ожидать. Шлецер исходил из
ошибочного предположения, что летопись есть произведение Нестора и его
продолжателей и что, следовательно, существует один коренной текст, который и
надо восстановить из массы вариантов, по известным правилам критики, как
восстанавливали древних классиков. Русские писатели, знавшие разнообразие
существующих списков, не могли задаться такой задачей, даже если бы им было
понятно ее значение: они знали или чувствовали, что коренного текста не
существует, а имеются налицо лишь разнообразные комбинации навсегда исчезнувших
первоисточников летописи. Щербатов в последние годы близко подошел к этому
представлению о летописях как о местных сводах. Шлецер, знакомый с общим
изложением летописей лишь в немецком переводе Селлия, а с отдельными списками -
лишь в самом их начале, не мог предвидеть невыполнимости задачи
"восстановить очищенного Нестора" и смело взялся за ее разрешение.
Невозможность решения обнаружилась для него только во время самой работы.
Сознаваясь, в конце концов, в неудаче своей попытки очистить Нестора от
вариантов, которые он считал "ошибками и искажениями переписчиков",
он, однако, так и не понял причины неудачи, объясняя ее тем, что у него
"было мало списков". 6) История Татищева была составлена
исключительно по летописным источникам; история Щербатова впервые приняла во
внимание акты. В промежутке между обоими изданиями значение актов для истории
было выяснено Миллером, натолкнувшимся на этот богатый материал во время своей
сибирской поездки (1733 - 1743). Он же сделался (1765) первым директором
московского архива Министерства иностранных дел, в котором хранятся духовные и
договорные грамоты князей с XIII века и документы дипломатических сношений с
конца XV века. Эти материалы Щербатов впервые эксплуатировал для своего труда,
с особого разрешения Екатерины II, которой он был рекомендован Миллером для
составления русской истории. Издание щербатовской "Истории" дало
толчок к изданию самих материалов Щербатовым - в приложениях к истории, и
обоими учеными - в "Российский Вивлиофике" Новикова . Проект
напечатания особого "дипломатического корпуса" был разрешен, но не
осуществлен, вследствие смерти Миллера. На документы архивов разрядного и
старых дел (теперь они оба в московском архиве Министерства юстиции),
необходимые для внутренней истории России, Миллер тоже первый обратил внимание,
но успел разработать по ним только историю приказов и служилых должностей Московского
государства. Масса подготовленных им материалов хранится в рукописном виде в
его "портфелях" (в архиве Министерства иностранных дел). Забывая все
сделанное для русской исторической науки историографией XVIII века, новую эру в
изучении русской истории вели обыкновенно с Карамзина. В действительности
Карамзин лишь замыкает собой традиции XVIII века и притом не всегда
придерживается самых лучших из них. На историю он смотрит прежде всего как на
литературное произведение, разделяя в этом отношении взгляды и приемы
Ломоносова и его
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.