Xreferat.com » Рефераты по истории » Источники русской истории и русская историография
Источники русской истории и русская историография
общинности". И во "втором периоде", который у
Лешкова тянется от Русской Правды до XVIII века, все законоположения "явно
проникнуты одним с Правдою духом", хотя законодательным органом и
сделалась княжеская (царская) власть вместо общины. Князья не могли сделаться
собственниками земли и населения, так как их уделы - суть старые автономные
общинные единицы. Не ими созданные, эти уделы сохранились и после падения
княжеств, в качестве "земщины", имевшей собственные власти и игравшей
активную роль в организации Московского государства. Задачей
историков-славянофилов становится, таким образом, доказать непрерывность
существования общинного начала на всем протяжении русской истории. Для
мировоззрения, искавшего своих идеалов в прошедшем, неподвижное, неизменяющееся
начало Шеллинговой философии истории приходилось как нельзя более кстати. Для
их противников, западников, ожидавших только в будущем осуществления идеального
общественного строя, смысл истории должен был заключаться, наоборот, не в
постоянстве основного начала национальной жизни, а в ее развитии, в
историческом процессе. Для них гораздо более подходила эволюционная философия
истории гегелианства. Многие основные аксиомы мышления были у них одинаковы с
их противниками, и в том числе идея закономерности истории; но они искали этой
закономерности не в сведении национального процесса к абсолютному единству, а к
объяснению его в его конкретном разнообразии. Они не признавали абсолютных
идей, парящих над человечеством и поглощающих индивидуальные стремления народов
и личностей. Они стремились "перенести историю из воздушных пространств на
твердую почву" (Соловьев) и объяснить ее из реальных стремлений личности к
счастью и наслаждению (Кавелин ). В своих поисках не неподвижности, а развития,
западники имели уже предшественников. Эверс и Рейц, Погодин и Полевой уже
пытались установить процесс развития русских государственных учреждений из
первоначального состояния "родового быта". К этим попыткам
непосредственно примыкают теории Соловьева и Кавелина. Менее знакомый с
философскими и общественно-юридическими науками, Соловьев выводит
"закон" русского исторического развития из истории отношений между
князьями правящей династии. Он прямо идет по следам Погодина и Полевого,
подставляя только под отмеченные ими факты новые философско-исторические термины.
Уже Погодин объяснял междукняжеские отношения удельной Руси и местничество
Московской Руси отношениями родства; Соловьев заменяет в его объяснениях
"родство" "родовым бытом" и приходит к выводу, что
"родовой быт" только при Петре сменился государственным. Уже Полевой
отличал фазисы в отношениях князей дотатарской Руси; Соловьев объясняет смену
этих фазисов внутренней борьбой рода с размножающимися внутри него семьями.
Полевой, наконец, останавливался в недоумении перед превращением князя-родича в
князя-собственника; Соловьев тоже не может объяснить этого превращения
внутренними причинами и находит внешние: семья победила род только при условии
новой исторической обстановки - князь чувствовал себя родичем на богатом юге и
почувствовал себя хозяином, вотчинником на диком севере, где у него не было
конкурента в старом вечевом населении. Систематику и теоретику Кавелину это
введение внешней обстановки в историческое объяснение не нравится.
Владельческий интерес у князей понятен сам собой: он-то и побуждает семью
бороться против рода за вновь возникающую семейную собственность. Причины
разложения рода надо искать в нем самом, и результатом этого разложения должно
явиться не сразу государство, а семья и отдельная собственность (вотчина),
торжество которых и наполняет промежуточный период между господством родового и
государственного быта. Вместе с тем Кавелин получает возможность ввести в свою
схему начало, развитие которого его особенно интересует в историческом процессе
- начало личности. В родовом быте личности не существует, так как не существует
никаких юридических определений, никаких правовых отношений, а без них
самоопределяющаяся личность немыслима. Настоящий "юридический" быт
является лишь с победой семьи над родом, составляющий первый шаг к эмансипации
личности: второй и последний шаг - победа личности над самой семьей, во имя
государственных начал против семейных, вотчинных. Идея личности, в западной
истории находящаяся с самого начала в антагонизме с родовым началом, у нас в
России является лишь к концу, как закономерный, органический результат длинного
процесса разложения родового быта. Гегелианец Чичерин не может принять схемы, в
которой личность занимает такое видное место. По Гегелю, личность есть начало
произвола и эгоизма, торжествующее лишь на низших ступенях развития; напротив,
государство есть проявление высшей свободы духа и самое полное обнаружение духа
в истории. Русская история должна, следовательно, начинаться господством
личности и кончаться господством государства. Все явления древнерусской жизни -
родовые отношения, вотчинное начало, общинный быт, княжеские и служебные
договоры и т. д. - сводятся к господству "частного права"; общество,
в котором оно господствует, называется не государством, а (по Гегелю)
"гражданским обществом". Итак, русская история в своем развитии
проходит два периода: гражданского общества, управляющего частным правом, и
государства. Период родового быта должен быть отодвинут в доисторическую эпоху.
Сложившись окончательно в 40-х и 50-х годах, славянофильские и западнические
исторические построения успели за этот промежуток времени сделаться предметом
взаимной критики, существенно подорвавшей их фактическое обоснование. Обе
стороны удачнее критиковали основные тезисы противников, чем защищали свои
собственные. Главным поводом, вызвавшим споры и давшим им почти все их
содержание, было различное значение терминов "род" и
"община" в употреблении той и другой школы. К. Аксаков доказывал
против Соловьева, что все случаи, приводимые последним в доказательство
родового быта в древней России, или объясняются семейным началом, или
свидетельствуют об общинном быте; междукняжеские отношения не относятся к
родовому быту, потому что княжеский род находился в совершенно исключительном
положении: как и местничество, они основываются на начале родословном,
генеалогическом, а не родовом. С другой стороны, Б. Чичерин доказывал против
Беляева, что последний в слишком общем смысле употребляет термин
"община". Община в собственном смысле (как форма землевладения)
ничего не имеет общего с древнейшей патриархальной общиной, давно исчезнувшей.
В промежутке земледельческое население кочевало, не связанное землей, и, садясь
на землю, владело ею на правах полной собственности. Образовалась община, как и
другая общественная группа в России, вследствие прикрепления всех их к тяглу,
из финансовых соображений Московского государства. Еще опаснее для исторических
теорий пятидесятых годов было то, что философские системы, на почве которых они
создавались, быстро устарели и потеряли свое влияние в интеллигентном русском
обществе. На смену им явились новые, преимущественно реалистические веяния.
Прочный отрицательный результат рассмотренных систем был тот, что после них
нельзя было возвращаться к историческим взглядам карамзинской эпохи. С этим
отрицательным результатом стоял в связи некоторый положительный. Карамзинская
схема построена была исключительно на истории власти: философские построения
40-х - 50-х годов единодушно признавали необходимость искать движущих сил
исторического процесса в самом народе и в общественном строе. Если Чичерин
возвеличивал "государство", то лишь потому, что в него, по
гегелианскому словоупотреблению, включал и все остальные элементы. Более узкой,
чем другие теории, и более близкой к старой схеме была соловьевская, но и в ней
княжеские отношения рассматривались как тип современного им общественного
строя. Взаимная критика обоих направлений показала, что они оба односторонни и
что основной недостаток обоих заключается в чрезмерной абстрактности их общих
положений. Новое поколение исследователей почувствовало потребность соглашения
и возвращения к конкретному изучению русской старины. Типичным выразителем
этого направления является К.Н. Бестужев-Рюмин в первые годы своей ученой
деятельности; то же настроение мы видим у Костомарова (см.), причем оба
историка тяготеют преимущественно к славянофильству и готовы выставить своим
знаменем "народность". Близко к новому направлению стоят историки
быта и верований: Забелин , тяготеющий к западникам, Афанасьев , Буслаев .
Примирительное настроение, выдвинувшее этих нейтральных в общественном смысле
исследователей, продолжалось, однако, недолго. В самый момент выступления
нового направления, совпавший с реформами императора Александра II , ученые
споры приобрели общественное значение, что не замедлило отразиться на их
содержании. Польское восстание содействовало окончательной дифференциации
исторических теорий. Историография шестидесятых и семидесятых годов находилась
под влиянием общественной борьбы в неменьшей мере, чем историография двух
предыдущих десятилетий, - под влиянием философских систем. Прямой связи между
западничеством и славянофильством 40-х и 50-х годов и либерализмом и
консерватизмом 60-х и 70-х годов нельзя устанавливать, так как оба старых
направления дали пищу обоим новым. Из западнической идеи государственности
сделано было консервативное употребление, тогда как западническая же идея
прогресса в общеевропейском смысле воспринята была либеральным течением.
Славянофильская доктрина "национального духа", выразившегося в
известной вероисповедной и государственной форме, послужила консерваторам, а
славянофильская же идея земщины - либерализму. 1) Западнический консерватизм,
так ярко представленный в публицистике Катковым , в области историографии не
имеет выдающихся представителей: такое направление в науке русской истории было
бы слишком очевидным возвращением к Карамзину. 2) Тем богаче представителями, -
и пестрее, - группа сторонников славянофильского консерватизма. Это направление
сделало даже попытку вновь обосновать славянофильскую теорию на данных
естествознания, после того как обветшал философский фундамент, на котором это
учение сложилось. Освободившая славянство от "всемирно-исторической
миссии" и превратившая его в абсолютно замкнутый в себе
"культурно-исторический тип", неподвижный и неизменяемый как
"типы" естествознания (Данилевский - противник дарвинизма), - теория
Н.Я. Данилевского как нельзя более подходила к узкому национализму эпигонов
славянофильства. Под влиянием национального возбуждения, вызванного польским восстанием
1863 г., к этому направлению приблизились или присоединились многие нейтральные
исследователи предыдущего времени, например Бестужев-Рюмин. Еще естественнее
был такой переход для исследователей западнорусской и южнорусской истории,
видевших в поляках исконных врагов местного русского населения. Даже
Костомаров, вполне отрицательно относившийся к московскому политическому
идеалу, не колебался в выборе между великорусской протекцией и полонизмом. Еще
решительнее перешел в лагерь русских националистов старый друг Костомарова,
Кулиш . Более молодой Коялович уже без всяких колебаний вступил в ряды того же
направления. От старого славянофильства это направление усвоило понимание
истории как "национального самосознания", восхваление всего, что
считалось проявлением коренных особенностей "народного духа", и
порицание всего, привнесенного историческим процессом, как чуждого
"заимствования". Так как "заимствованием" были заражены, по
взгляду школы, культурные слои общества, а носителем коренных начал народности
признавался простой народ, то славянофильская формула находила полное
применение к политике борьбы против высших сословий во имя крестьянских
интересов, которой стало держаться правительство на окраинах. Этим объясняется
и присоединение к националистам местных представителей народной партии.
Дальнейшее увеличение числа сторонников того же направления стоит в связи со
славянскими взглядами школы, формулировавшей, в лице Данилевского, свои
политические стремления в форме проекта всеславянской федерации, с центром в
Константинополе и с большим или меньшим преобладанием России. Постепенно,
однако, школа сокращала свои славянские симпатии, находя (см. К. Леонтьев ),
что славяне безвозвратно отдались во власть "тлетворному влиянию
запада". Особенную группу среди сторонников того же направления занимают
несколько исследователей, националистические симпатии которых обнаружились в
запоздалой защите автохтонности восточных славян и славянского происхождения
русской династии (Иловайский , Самоквасов , Забелин). 3) Промежуточное
положение между консервативным славянофильством и либеральным западничеством
занял С.М. Соловьев со своими националистическими взглядами в вопросах внешней
политики и западническими представлениями о ходе внутреннего развития России.
Впрочем, его многолетний и многотомный труд (28 томов в 28 лет) должен
считаться чересчур поспешно выполненным, в том смысле, что историку, за массой
очевидных мелочей, не было времени остановиться на существенном и главном. Печатая
свой материал частями, по мере приготовления, он не имел возможности как
следует его разработать и должен был предлагать его читателям в сыром виде.
Оттого и его общие взгляды оказываются, за некоторыми блестящими исключениями,
чересчур внешним образом привязанными к материалу. Устремив все свое внимание
на более доступный наблюдению процесс постепенной европеизации России, он
оставил в стороне внутренние, органические процессы народного развития. То
немногое, что остается в "Истории России" на долю собственно
внутренней истории, - за вычетом детального, без комментариев, пересказа
законодательных памятников, - сводится к отрывочному подбору случайных фактов,
попавших в руки историка между другими, более интересовавшими его материалами.
Из соловьевской истории эти недостатки переходят и в сочинения бывшего
дерптского профессора Брикнера о Петре и Екатерине II. В других своих работах
Брикнер сознательно ограничивается задачей проследить процесс европеизации
России. Та же тема проходит красной нитью через все исследования А.Н. Пыпина ,
проследившего ее в истории русской общественности, русской литературы и русской
науки. Ясно выраженной задачей всех работ Пыпина становится опровержение
славянофильских взглядов на русское прошлое; с этой целью он овладевает даже
собственными темами противников - областью славяноведения и славянской
литературы, чтобы и там отделить истину от тенденции. Эта постоянная задняя
мысль, - полемика с славянофильством, - заставляет автора ставить вопросы так,
как их поставили когда-то писатели опровергаемого им направления. Большим шагом
вперед, в смысле более верной постановки вопросов науки, было для
рассматриваемого направления сознательное внесение нового метода изучения
общественных явлений - метода сравнительно-исторического. С одной стороны, этот
метод покончил со славянофильским предрассудком, будто русская история
абсолютно своеобразна и непохожа на все остальные. С другой стороны, он
подорвал и другой предрассудок, нечуждый даже некоторым противникам
славянофилов, - будто все сходное в русской истории с западной есть результат
заимствования. Сходное, по этому методу, должно было объясняться не
заимствованием, а аналогией основных процессов исторической жизни. Вместе с тем
и вопрос о "европеизации" России должен был стать на совсем другую
почву, чем прежде. Это не был уже более вопрос о фактическом ходе и исходе
заимствований России у Европы, а вопрос о степени сходства в стадиях самого
процесса, проходимого русским и европейским обществом. Заслуга внесения нового
метода принадлежит историкам-юристам (Сергеевичу , М.М. Ковалевскому ); первые
применения его и были произведены в области науки русского права. Не
останавливаясь на приложении метода к сравнительному изучению славянского права
(см. Леонтович ), отчасти практиковавшемуся и раньше рассматриваемой эпохи (см.
Иванишев ), укажем прежде всего на А.Д. Градовского , результаты исследований
которого ставят его в ряды либеральных западников, близко к Чичерину, хотя по
исходным точкам зрения он и должен бы был быть причислен к последующей рубрике,
- либерально-славянофильского направления. С точки зрения самого Градовского,
западничество было "апотеозою деятельности государственности, понимаемой в
довольно узком смысле - государственного механизма". У славянофильства
Градовский брал идею народного организма, самостоятельного и способного к
культурному развитию. Отвергая всемирно-исторические претензии славянофильства,
он соглашался видеть главное значение русских начал в их
"общечеловечности" и, анализируя последнее понятие, находил, что оно
включает в себя, во-первых, "совокупность тех коренных условий, без
которых немыслима нормальная жизнь человека и целого народа" (личная
безопасность, свобода совести, мысли, слова, правый суд и т. д.), и, во-вторых,
совокупность "технических условий осуществления человеческих целей"
(пути сообщения, орудия производства, техника в поэзии и искусстве и т. п.). "Народ
в истории" для Градовского - "живая сила, нравственная личность,
которой интересы, убеждения и стремления руководят политикой государств".
Подойдя, однако, с этими взглядами к изучению истории русской провинции, он,
подобно Чичерину, не нашел там ни "народа" в смысле активной силы, ни
"коренных условий" нормального общежития. Это, впрочем, не заставило
его
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.