Xreferat.com » Рефераты по истории » Источники русской истории и русская историография
Источники русской истории и русская историография
подражателей. Конечно, сентиментальная манера и
"приятный" язык Карамзина давали ему возможность ближе держаться
действительности, чем ложноклассицизм и высокий "славенороссийский"
штиль Ломоносова; тем не менее и в новой карамзинской манере оставалось
достаточно прикрас и условности, чтобы помешать верному изображению событий и
характеров. Значение "Истории государства Российского" для
последующих поколений заключалось в том, что Карамзин ввел в оборот много
нового и важного материала; но за исключением Волынской летописи, открытой им
самим, заслуга открытия новых источников принадлежит молодому поколению
исследователей, работавших независимо от Карамзина. Инициатором и руководителем
этих работ был канцлер Н.П. Румянцев . В 1810 г. он вспомнил о проекте Миллера
- издать "дипломатический корпус", и поручил это издание преемнику и
ученику Миллера, Бантыш-Каменскому . Бантыш-Каменский успел издать I том
"Собрания государственных грамот и договоров"; по смерти его (январь
1814 г.) канцлеру пришлось самому заботиться о подборе материала для
продолжения издания. Это заставило его начать розыски в иностранных архивах и
русских собраниях рукописей, преимущественно монастырских. В результате, прежде
всего, "дипломатический корпус" превратился в собрание актов,
относящихся к внутренней истории России; затем, Румянцев принялся искать в
монастырях древнейшие летописи, вместо них наткнулся на массу
историко-литературных материалов и увлекся собиранием рукописей. Ближайшими
помощниками его были Калайдович и Строев , принявшиеся затем за описание
русских рукописных собраний. К середине двадцатых годов обоих затмил Востоков .
Независимо от румянцевской "дружины", тому же делу приведения в
известность рукописных материалов служил митрополит Евгений ; но, стремясь не
столько к критической оценке материала, сколько к летописной полноте, Евгений
являлся представителем устарелых взглядов XVIII века. Меньше всего сделало для
изучения историков русской истории Московское Историческое общество, открытое,
по предложение Шлецера, для издания "очищенного Нестора". Две попытки
- Чеботарева и Тимковского - издать Лаврентьевский список летописи остались
неоконченными; единственное, что сделано в эти годы (1804 - 1823) от имени
Общества, принадлежит Калайдовичу. Господствующей мыслью всех этих ученых
кружков было, что писать общую историю России нельзя, не приведя в известность
материалов и не подготовив вспомогательных пособий. К попытке Карамзина они
отнеслись сдержанно или даже неодобрительно, а на себя смотрели как на прямых
учеников и продолжателей Шлецера. Если эти последователи Шлецера осуждали
историю Карамзина, как "не критическую", то молодое поколение
двадцатых годов осудило ее также, как "не философскую". Карамзин в
общих своих взглядах на ход русской истории не пошел далее татищевской схемы,
сводившей историю государства к истории правительственной формы, изменяемой по
произволу государей. Между тем новое романтическое течение, проникавшее тогда в
Россию, задавалось вопросами о стихийных элементах истории, о роли народа и
народного характера, о всемирно-исторических "миссиях" народов.
Ответом на критические требования современников явилась "скептическая
школа"; ответом на философские требования молодого поколения был целый ряд
попыток философско-исторического построения русской истории, приготовившей путь
для наиболее значительной попытки этого рода - для построения славянофилов. Уже
"скептическая школа" была переходом от чисто критических требований к
философским. "Глава" этой школы, профессор М.Т. Каченовский , начал
свою ученую деятельность как последователь Шлецера, но продолжал ее как
последователь (не вполне удачный) новых романтических идей. Его слушатели пошли
еще дальше в установлении новых "философских" принципов исторической
критики. Уступка Каченовского новым взглядам заключалась в признании априорной
необходимости "баснословного периода" в начале русской истории; он
отказался приписывать "баснословие" летописи позднейшим переписчикам,
как делал Шлецер, и готов был возложить "вину" за это баснословие на
самого Нестора. Ученики Каченовского в том же самом "баснословии"
видели уже высшее доказательство правдивости летописца, верно передавшего в
своих легендах дух времени и наивный склад мысли своей эпохи. Плохо зная,
однако, русские первоисточники, они делали их ответственными за ошибки Карамзина
и старались опровергнуть мнение историографа о высоте древнерусской цивилизации
тем, что считали источники, доказывающие будто бы это величие, сочиненными
позднее, не раньше XIII века, под влиянием балтийско-немецкой культуры.
Благодаря этому непримиренному противоречию между шлецеровским и нибуровским
пониманием "исторической критики", идеи скептиков остались без
серьезной разработки, и студенческие упражнения школы скоро были разрушены до
основания критикой Погодина и Буткова . Интерес молодого поколения сосредоточился
после того на выяснении исторической роли России во всемирно-историческом
процессе, как того требовали новые философско-исторические взгляды, вытекавшие
из распространившейся в интеллигентных кружках 1820 - 1834 годов философии
Шеллинга. Согласно этим взглядам, каждый народ является носителем известной
идеи, представляющей ту или другую ступень в развитии самосознания всего
человечества; развивая в своей истории эту идею, каждый народ вносит таким
образом свою долю в процесс всемирно-исторического развития, составляющий
высшую степень развития космического. Надо было непременно найти и для России
такую идею, которая бы ввела ее в плотно замкнутую цепь всемирно-исторического
процесса. Первая попытка в этом направлении сделана сторонником идей французской
реакции начала XIX века, не подчинившимся влиянию шеллингизма, П.Я. Чаадаевым .
Содержание данного им ответа было безусловно отрицательное. Русский народ не
одушевлен никакой всемирно-исторической идеей; его прошлое - белый лист бумаги;
его будущее будет таково же, если он не проникнется единственно-возможной
всемирной идеей - социальным идеалом христианства, осуществимым только
посредством вселенской церкви, в ее западной, католической организации. Молодой
тогда И. Киреевский согласен был видеть всемирно-историческую роль России - в
осуществлении религиозно-этнического идеала, но не считал нужным брать его из
европейского прошлого, предлагая воспользоваться прямо европейским настоящим -
романтическим возрождением религии в начале XIX века. Это было, однако,
нарушением основного принципа новой философии, по которому прошлое неразрывно
связано с настоящим и будущим, как "зерно" с "плодом". Для
того чтобы русский народ мог считаться носителем всемирно-исторической миссии,
надо было найти доказательства его мессианства в его прошлом. Первый принялся
искать этих доказательств Погодин, официально призванный с 1835 г. на кафедру
русской истории, чтобы защищать "историческое православие" от
"наветов скептиков". По своему топорному складу ума, он выполнил свою
задачу крайне неискусно. "Зерно" русской всемирно-исторической миссии
он усмотрел в факте добровольного призвания династии Рюрика и принялся затем
удивляться случайностям, вовремя сохранившим и вовремя прекратившим династию,
вовремя сократившим, потом размножившим состав княжеского рода, вовремя давшим
долголетие его московским представителям и т. д. Вопреки новой философской
теории, требовавшей закономерности в истории, у него все вышло
"чудесно" в русском историческом процессе, находившемся, по его
представлению, под особенным покровительством Провидения. Это особое
покровительство и было в его глазах верным залогом будущей "великой"
роли России. Умнее взялся за решение задачи Николай Полевой . Его "История
русского народа" является первой, хотя и слабой попыткой заменить
обветшалую татищевско-карамзинскую схему русского исторического процесса новой,
более соответствующей требованиям современной теории. История должна не
живописать случайные события и благодарные характеры, а изображать исторический
процесс в его закономерности, установлять необходимую внутреннюю связь периодов
национального развития и раскрывать зависимость его от всемирно-исторического
процесса. Полевой исходит из мысли, что русское национальное развитие
совершенно оригинально и своеобразно. Основной чертой этого развития он
считает, подобно своим предшественникам, идею единовластия: единственное его
отличие от них заключается в том, что эту идею он не находит готовой в самом
начале, а считает закономерно развивавшейся в течение исторического процесса.
Русская история не началась периодом "могущества" государственной
власти; зато она и не продолжалась периодом ее "падения".
Государственная власть медленно, но постоянно крепла в истории России: ее
постепенное усиление и составляет красную нить, связующую разные периоды. Князь-дружинник,
принужденный делиться властью с феодалами-норманнами, превращается в
князя-родича, вытеснившего феодалов и заменившего их своими родственниками.
Таким образом, удельный период был результатом не ослабления, а усиления
княжеской власти, и, следовательно, был "необходим" в общей связи
русской истории. Необходимо было и татарское иго, во-первых, как последствие
азиатских переворотов, которого не могло предотвратить никакое согласие между
князьями, во-вторых, как средство объединить Русь, которая распалась между
князьями, забывшими единство рода и превратившимися в вотчинников своих уделов.
Необходимость в смысле "закономерности" превращается у Полевого в
необходимость в смысле "целесообразности"; телеология выдвигается в
его истории тем сильнее, чем ближе подходит он к осуществлению государственной
идеи московскими князьями. На этом пункте его схема вполне сливается с
карамзинской, с которой сходна и в том отношении, что историю России он строит
на истории русской государственной власти. Такой результат очень мало
соответствовал требованиям нового философского взгляда на историю. Движущее
начало, способное объединить русский исторический процесс в одно целое и
сообщить ему всемирно-историческое значение, надо было найти в самом русском
народе, и притом по духу философской теории это должна была быть настоящая
"идея", а не простой материальный факт того или другого
государственного строя. Более удовлетворительное решение задачи, так
поставленной, предложили славянофилы. Представители молодого поколения 20-х -
30-х годов, сделавшиеся родоначальниками славянофильства, исходили из указанных
выше взглядов шеллингизма; но на рубеже 30-х и 40-х годов основатели
славянофильства прошли школу Гегеля, отождествлявшего это всемирно-историческое
развитие идеи со стадиями логического процесса, - и затем вернулись к Шеллингу,
противопоставившему "отрицательной, рассудочной" философии Гегеля
свою новую "положительную" философию мистического чувства. Это
противоположение двух философских систем привело славянофилов к противопоставлению
двух путей познания: "логического, рассудочного" и "целостного,
разумного". Первым путем, по их мнению, пошла европейская культура и
наука: он привел ее к внутреннему раздвоению. Вторым путем идет Восток и
достигнет высшего проникновения в тайны жизни и веры. Исходя из этой антитезы,
основатели славянофильства попытались обосновать с ее помощью и разницу
национальных "идей", развиваемых Востоком и Западом во всемирной
истории. И. Киреевский, первый разработавший теорию двух путей знания, попробовал
свести эту разницу к конфессиональному различию Запада и Востока.
"Рационализм, рассудочность - это был основной принцип католицизма,
перешедший от него и к протестантизму". Напротив, принципом православия
была "целостность духа". Из разницы веры нельзя было, однако, вывести
без дальнейших справок и разницу национальных характеров. Хомяков обратил
внимание своего друга на то, что истинное православие было усвоено русским народом
очень несовершенно. Надо было, следовательно, искать другой, более коренной
черты в народном характере, которая могла бы послужить в качестве
всемирно-исторического начала. В данном случае помогла немецкая и славянская
наука. Историки-юристы, как Эверс и Рейц , исследователи славянской старины,
как Шафарик и Мацеевский, давно уже искали коренных, положительных черт в
общественном строе славян. И те и другие находили эти черты в
"патриархальном быте" славян, причем немцы искали следов этого быта в
устройстве государственной власти, а славянские ученые - в организации самого
населения. Учения первых сделались исходной точкой "родовой теории"
древнейшего русского быта; учения вторых послужили источником "общинной
теории". В начале 40-х годов обе теории еще не противопоставлялись друг
другу; обе были развиты в виде "патриархальной теории" Петром
Киреевским . По этой теории княжеская власть переставала быть существенным
организационным элементом в древнеславянской истории: население имело свою
исконную организацию, управлялось родами и вечами. Князь явился случайным,
внешним элементом, нисколько не изменившим коренных устоев старославянского
общественного строя. К. Аксаков привел этот взгляд в согласие с философской
терминологией школы, противопоставив, в духе Гегеля, коренные славянские устои
княжеской власти, как свободный нравственный союз - внешнему государственному
принуждению. "Земля, община" не имеет в себе ничего юридического; она
идет путем "внутренней правды". Все юридическое, формальное остается
на долю "государства", призванного извне, чуждого земле по самому
своему существу. Государство есть представитель "внешней правды".
Хомяков, напротив, подставил под эти чересчур отвлеченные категории более
реальные исторические образы. "Земля" принимает в его конкретном
изображении черты провинции, "области", государство олицетворяется в
"дружине". Вместо любовного единения земли и государства, Хомяков
изображает нам в прошлом России упорную борьбу области и дружины.
"Дружине" при этом приписывается все темное в русской истории: она
является началом формальным, рассудочным, склонным к восприятию всего чужестранного,
начиная от византийско-римских пыток, от татарского затворничества женщин, до
петровского европеизма. Итак, "земля", "область",
"вече", "община" - вот то начало русской национальной
жизни, которое имеет всемирно-историческое значение, гармонирует и с
особенностями восточной формы веры и вместе с тем составляет отличие восточного
мира от западного. Чтобы доказать господство этого начала в русском прошлом,
последователи славянофилов должны были погрузиться в серьезное изучение
социальной истории России. Источники внутренней истории России тогда только что
начинали становиться общедоступными. Археографическая комиссия печатала свое
собрание актов, отысканных экспедицией 1829 - 1834 годов в монастырских и
правительственных архивах разных губерний. Чиновник важнейшего для внутренней
истории московского архива (теперь архив Министерства юстиции), прослуживший в
архиве двадцать лет, И.Д. Беляев , является первым специалистом, употребившим
свое солидное знакомство с актовым материалом для доказательства
славянофильских теорий. Правда, прилагая теорию к объяснению фактов, Беляев
должен был с самого начала сделать важные отступления от чисто славянофильских
взглядов. Так, община является у него не чисто "нравственным", а
договорным союзом; вопреки Аксакову, он следит в истории за ее постепенным
сближением с "дружиной". Затем, община развивается у Беляева
постепенно из рода, в зависимости от окружающих условий жизни: на днепровском
торговом пути - раньше, в стороне от него - позже. Подобно Хомякову,
"землю" он представляет в реальной форме "области" и
задумывает в конце жизни целый ряд исследований по истории областей, из которых
успевает издать только историю северо-западных вечевых общин (Новгород, Псков и
Полоцк). На идее непрерывного существования общины основано известное сочинение
Беляева о "Крестьянах на Руси". Помимо этих работ, ближайшим образом
связанных со славянофильской теорией, Беляеву принадлежит масса трудов по социальной
и экономической истории России. Служилое сословие, духовенство, города,
крестьянство, земледелие и землевладение, монетная система, финансы и войско,
историческая география, этнография и статистика, важнейшие юридические
памятники, учреждения и институты права - все это служило предметом изучения
Беляева, и почти по всем этим вопросам он написал капитальные исследования. 25
томов "Временника" Общества Истории и Древностей Российских, изданных
Беляевым во время его секретарства (1848 - 57), составляют единственное в своем
роде собрание документов по социальной и экономической истории России. В
разработке своих драгоценных документов Беляев обнаружил, однако, слишком мало
критики; ему недоставало также теоретического знания изучавшихся им вопросов.
Несколько выше в последнем отношении стоит ровесник Беляева, В.Н. Лешков ,
также защитник славянофильских начал в русской истории. Ученик Ганса и Савиньи,
последователь Гегеля, Лешков не был зато знатоком архивного материала. Свой
специальный предмет - полицейское (или, как он называл его,
"общественное") право - он понимал как право общественных союзов,
занимающее середину между частным и государственным правом. По гегелианской
схеме это право подавлялось в древнем мире - государством, в средневековом -
личностью. Только в России оба элемента находятся в гармонии, благодаря
общинному началу, и только у нас поэтому "общественное право" может
развиваться нормально. Сообразно этим идеям, Лешков кладет в основу изучения
древней истории исследование дальнейшего общинного союза, каким считает
"вервь". Русская Правда, с ее отрицанием несвободы, с ее
игнорированием частной земельной собственности, является, по Лешкову,
"кодексом
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.