Последний приют поэта (о Лермонтове)
Всесоюзная книжная палата могла бы подобрать комплект советских изданий Лермонтова... Без этих экспонатов раздел «Лермонтов и наша современность» просто немыслим.
Наконец, театры, которые ставят пьесы Лермонтова: «Два брата», «Маскарад» и оперу «Демон», должны были бы прислать макеты постановок, афиши, рецензии.
К 125-летию со дня рождения Лермонтова, которое исполняется в 1939 году, «Домик Лермонтова» должен стать музеем, достойным памяти великого русского поэта. Для этого следует передать музей в ведение Академии наук СССР или Наркомпроса РСФСР и отпустить необходимые средства для реконструкции. Но и этого еще недостаточно – нужна помощь названных выше музеев, библиотек и культурных учреждений. Мы надеемся, что они откликнутся на наш призыв».
Призыв выдающегося писателя и виднейших лермонтоведов сыграл положительную роль в дальнейшем повышении значения «Домика» как литературного памятника.
Две юбилейные даты: 14 октября 1939 года (125-летие со дня рождения) и 27 июля 1941 года (100-летие со дня гибели Лермонтова) ставили тогда перед музеем большие задачи. Готовясь к проведению этих юбилеев, «Домик» в 1938 году совместно с Госфилармонией на Кавказских Минеральных Водах приступил к организации большого цикла литературно-музыкальных концертов с передвижной выставкой. Концерты эти были проведены на всех курортах Минераловодской группы при бескорыстном участии известного писателя, автора литературных произведений, посвященных Пушкину и Глинке, А.Н. Новикова и московского музыковеда Е.И. Кан.
Популярность «Домика» все возрастала. «Музей «Домик Лермонтова» в Пятигорске пользуется огромным вниманием отдыхающих. Его ежедневно посещают свыше 500 экскурсантов», – сообщала 8 июля 1938 года газета «Вечерняя Москва».
«Сейчас в музее «Домик Лермонтова» в Пятигорске бывают ежедневно более 500 посетителей», – подтверждала 10 июля того же года «Курортная газета» и добавляла при этом, что отдыхающие на курортах проявляют самый живой интерес к работе музея.
«Домик Лермонтова» теперь уже никому не пришло бы в голову разыскивать, как некогда, держа в руках роман Лермонтова «Герой нашего времени». Музей стал главной достопримечательностью Пятигорска, известной всей стране.
XVII
В 1939 году был закончен внутренний ремонт «Домика». По рисунку Арнольди, сделанному в 1841 году, восстановлен балкон, выходивший из столовой в сад1. Сняты железные решетки, вделанные в окна «Домика» в 1914 году после кражи из него серебряных венков (решетки эти постоянно вызывали недоумение посетителей: не были ли они при Лермонтове, и не была ли его квартира тюрьмой?).
Не сразу решился вопрос, что выставлять в «Домике». Как его показывать? Некоторым крупным лермонтоведам хотелось тогда же превратить его в мемориально-бытовой музей Сотрудники же «Домика» считали, что в Пятигорске, где, как часто говорили посетители музея, сам воздух напоен воспоминаниями о Лермонтове, необходим музей литературно-биографический. И пока нет отдельного здания для такого музея, экспозиция с показом жизни и творчества поэта должна быть развернута в «Домике»
С такой экспозицией и был 2 июня 1939 года открыт «Домик Лермонтова».
Популярность «Домика» была уже так велика, что часы работы в нем пришлось установить с 8 утра до 8 вечера, и все-таки все уголки двора и сада были постоянно заняты группами посетителей, ожидающих своей очереди... В «Домике» одновременно находилось по нескольку экскурсий.
Пришлось задуматься над тем, что же будет дальше? Маленький, совсем не капитального строительства, флигель подвергался опасности. Он просто мог рухнуть...
Когда в докладе на юбилейной лермонтовской сессии в Институте русской литературы в Ленинграде автором этих строк была названа цифра посещаемости «Домика» в 1938 году – восемьдесят семь тысяч – и добавлено, что в 1939 году за один день, 15 октября, музей посетили 1256 человек, – зал Пушкинского дома как бы дрогнул от сразу вырвавшегося у многочисленной аудитории возгласа: «Ох!»
«Так его же в пыль могут разнести!» – раздались тревожные голоса.
Как некогда перед общественностью Пятигорска остро стоял вопрос о спасении «Домика» от частных владельцев, так не менее остро встал теперь вопрос о сохранении «Домика» в целостности.
Советская общественность, теперь уже, разумеется, не только Пятигорска, начала компанию «за спасение «Домика». В центральных газетах появились тревожные сигналы. «Сберечь ветхое, изношенное здание «Домика», – требовала 5 октября 1939 года «Литературная газета». «Не могут ветхие стены «Домика» в течение долгого времени выносить все увеличивающиеся приливы народной любви», – писала 10 октября 1939 года газета «Комсомолец Татарии».
Лермонтоведы направили в «Литературную газету» «Письмо в редакцию», в котором, между прочим, говорилось: «В «Домике», представляющем собою ценнейшую реликвию, ютится Лермонтовский музей: стены увешаны портретами, картинами и фотоснимками с рукописей и документов. Места для музейной экспозиции мало (47 кв. метров), но еще меньше места для посетителей, число которых растет с каждым годом: в 1937 г. музей посетило более 65 тысяч, в 1938 г. – более 87 тысяч, а в этом году (1939) число посетителей доходило в некоторые дни до 1000-1200. Положение совершенно ненормальное, не говоря о том, что проводить в таких условиях массовые экскурсии невозможно, сам «Домик» при таком натиске посетителей подвергается, конечно, всяким опасностям. Надо еще прибавить, что музей приобрел за последние годы такую популярность и такое значение, что в нем должна быть развернута библиотека и организована научная работа по изучению жизни Лермонтова на Кавказе.
Для этого нужны тоже соответствующие помещения.
Мы полагаем, что настало время поднять вопрос о перенесении музея в другое здание, где и музейная, и библиотечная, и научная работа могут быть поставлены так, как этого требуют задачи пропаганды творчества Лермонтова и его изучения. «Домик Лермонтова» должен быть отделен от музея, как особый экспонат, как драгоценная историческая реликвия. Его нужно освободить от экспозиции, реставрировать, обставить соответствующей мебелью и хранить как последнюю квартиру Лермонтова.
Вопрос о здании для музея должен быть решен в самое ближайшее время: вместе с приближением столетней годовщины со дня гибели Лермонтова (27 июля 1941 г.) число экскурсий будет расти, как будет расти и потребность в специальной научной библиотеке при музее.
Пятигорск славится своими «лермонтовскими местами» – весь город, начиная с таких зданий, как знаменитые «Ресторация» и «Домик Лермонтова» и кончая горами Бештау и Машук, представляет собою своего рода исторический экспонат, связанный с жизнью, творчеством и трагической гибелью великого поэта. В таком городе Лермонтовский музей должен быть культурным центром и занимать соответствующее своему значению и своей деятельности здание. Пятигорская общественность и местные партийные и государственные учреждения должны срочно заняться этим делом – как делом своей чести». Письмо подписали Б. Эйхенбаум, Н. Бродский, Б. Нейман, В. Мануйлов, И. Андроников, Н. Пахомов, В. Кирпотин, Е. Михайлова.
Итак, вопрос о спасении «Домика» вновь стал острым.
Рядом с Лермонтовской усадьбой находился земельный участок с небольшим домом и сараем. Хозяин участка многие годы отсутствовал, и его даже не удалось разыскать, поэтому Пятигорский горисполком вынес постановление о передаче этого участка «Домику» с тем, чтобы на нем было построено здание для литературного музея.
Академия архитектуры СССР живо откликнулась на просьбу «Домика» составить проект здания для этого музея. Под руководством академиков Щусева и Гольца аспиранты академии разработали десять проектов, из которых шесть одобренных реставрационной секцией Всесоюзного лермонтовского комитета были присланы в «Домик». В музее была устроена выставка этих проектов, пользовавшаяся у жителей и гостей города большим успехом.
«Пятигорская правда» писала 22 ноября 1940 года: «В «Домике Лермонтова» с 20 ноября открылась выставка проектов нового Лермонтовского музея, который будет строиться в Пятигорске». «Молодой ленинец» даже указывал срок окончания постройки нового музея. «Советскому народу неоценимо дорого наследие гениального русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова. Для увековечения памяти поэта в Пятигорске будет строиться музей Лермонтова. Строительство музея, – сообщала газета, – начнется в 1940 году и закончится в 1941 году, к столетию со дня смерти М.Ю. Лермонтова. В 1940 году в строительство будет вложено 200 тысяч рублей».
Благоприятно разрешался вопрос и об ассигновании средств на постройку, хотя музей и был переведен с апреля 1940 года опять на местный бюджет.
Все, казалось бы, шло прекрасно, как вдруг объявился хозяин участка, и крайисполком не смог утвердить постановления Пятигорского горисполкома.
Юбилейная Лермонтовская комиссия, созданная в Ставрополе в связи с исполнявшимся 27 июля столетием со дня гибели М.Ю. Лермонтова, внесла в крайисполком чрезвычайно важное предложение, по которому 14 февраля 1941 года он принял следующее решение:
1. Предложить краевому отделу народного образования и исполкому Пятигорского горсовета депутатов трудящихся реставрировать квартиру, в которой проживал М. Ю. Лермонтов в 1841 году в г. Пятигорске («Домик Лермонтова»), превратив его в мемориально-бытовой музей.
2. В целях сохранения «Домика Лермонтова» от разрушения и создания специального литературного музея, отражающего жизнь и творчество Лермонтова, считать необходимым перенести литературный музей Лермонтова в здание бывшей «Ресторации», тесно связанное с жизнью и творчеством поэта в г. Пятигорске.
Предложить директору музея «Домик Лермонтова» тов. Яковкиной представить к 10 марта 1941 г. в исполком крайсовета смету по реставрации здания бывшей «Ресторации».
3. Просить Совнарком Союза ССР: а) передать здание бывшей «Ресторации», ныне принадлежащее Бальнеологическому институту, под музей Лермонтова и б) отпустить необходимые средства для строительства дома Бальнеологическому институту».
Сметы на реставрацию. «Домика» и здания бывшей «Ресторации» были составлены без промедления. Коллектив «Домика» ожидал со дня на день постановления Совнаркома. Перед Лермонтовским музеем открывались замечательные перспективы…
Постановление получено не было: началась Великая Отечественная война и перед страной встала гигантская задача: выстоять, разгромить захватчиков, победить.
Оборвалась обширная программа работ, которые проводились по всему Союзу в связи с 100-летием со дня смерти Лермонтова. Готовился и музей «Домик Лермонтова» отметить эту печальную дату. Утвержденный юбилейной комиссией план предусматривал реставрацию «Домика», большую городскую выставку, передвижные выставки для колхозов Ставропольского края, научную конференцию, экспедицию по маршруту Лермонтова 1837 года, издание сборника работ о Лермонтове, издание популярных брошюр, фотоальбомов, юбилейных листовок, концерты, радиопередачи, статьи в газетах. Уже была проделана большая подготовительная работа, но в условиях войны пришлось лишь скромно отметить юбилейный день – 27 июля.
Через несколько недель после начала войны состоялось решение Пятигорского горисполкома о временном закрытии в городе музеев, в том числе «Домика», но в отношении «Домика» это решение вскоре было отменено.
«Домик» начал работать. 2 сентября 1941 года был издан приказ Наркома просвещения В.П. Потемкина об обеспечении бесперебойной работы политучреждений, в том числе музеев, «в целях улучшения ее в военное время», под угрозой привлечения к ответственности лиц, «допускающих их закрытие или бездействие».
Но ассигнования на содержание музея, естественно, сократились до минимума. Уменьшился штат сотрудников. Понизилось число посетителей, и резко изменился их состав. Вместо шумных групп школьников, оживленных экскурсий курортников приходили эвакуированные из западных областей СССР, беженцы, приходили раненые из госпиталей.
Значение в то суровое время «Домика Лермонтова» хорошо определено в одной из записей 6 сентября 1941 года:
«Заброшенный войной далеко от своей родины – Бессарабии, чувствую особенное душевное удовлетворение, посетив «Домик Лермонтова», – место, где жил и творил мой любимый поэт. В тиши его и моя душа отдохнула от всех невзгод».
Стены «Домика» не раз слышали, что, побывав в «последнем жилище поэта, так много страдавшего», люди уходили ободренные, с просветленной душой, успокоенные.
Что же действовало на этих людей, испытывавших так много страданий, но не согнувшихся под их бременем? Тишина ли «Домика» и сада? Трагическая ли судьба поэта? Или его мужество, беззаветная любовь к Родине? А может быть, то, о чем сказал Дмитрий Светлов в записи 20 июня 1942 года: «Каждый, посетивший «Домик» – этот очаг великой русской культуры – становится морально чище, культурнее».
В книге впечатлений часты записи: «Проездом на фронт посетил «Домик»...»
Бывало, мерный звук твоих могучих слов
Воспламенял бойца для битвы...
Стихи Лермонтова и в дни Великой Отечественной войны выполняли то же высокое назначение. Об этом тепло и образно говорил в своих стихах лейтенант Николай Карпов:
Поэт-трибун, ты нас в атаку водишь!
Твой верный друг – народ, ты – не один...
Стихотворение Н. Карпова датировано 13 ноября 1944 года. Оно было прислано в музей с обратным адресом полевой почты.
Чувства бойцов хорошо выражены также в записи капитана Андреева, сделанной в книге посетителей музея 26 июля 1942 года: «В дни Отечественной войны особо приятно посетить одно из мест русской культуры. Уезжая на фронт, еще с большей силой буду драться с гитлеровской бандой – разрушителями культуры, которую ценит и создает свободолюбивый народ».
Преклонением перед гением Лермонтова проникнуты слова лейтенанта Быкова: «Мне хочется выразить то удовлетворение, которое получают все посетители. Сколько энергии, сколько патриотизма у великого поэта. Его любовь к Родине и ненависть к врагам еще больше вдохновляют нас на великие подвиги в борьбе с ненавистным врагом».
Такие записи заполняли в годы войны сотни страниц книг для отзывов о работе музея и маленький коллектив сотрудников «Домика» работал, понимая свои задачи, свою возросшую ответственность.
«Прекрасную инициативу проявили работники «Домика-музея Лермонтова», – писала 26 мая 1944 года «Пятигорская правда». «Они побывали во многих госпиталях, провели там беседы о великом русском поэте Лермонтове, устроили выставки экспонатов своего музея».
Уж постоим мы головою
За родину свою!
Эти строки из лермонтовского «Бородино» были начертаны крупными буквами на кумаче, повешенном над входом в музей. Они стали лозунгом в дни войны.
XVIII
Что, в конце концов, были все те невзгоды в жизни «Домика», которые он претерпел за сто лет своего существования, перед реальной в годы Великой Отечественной войны угрозой – быть уничтоженным!
Опасность нависла над музеем, когда вражеские самолеты в конце лета 1942 года начали сбрасывать на Пятигорск бомбы. Было отмечено, что фашисты бомбят не только военные объекты и промышленные здания, но и просто группы советских людей. А к «Домику» в эти дни так тянулся народ... В саду часто собиралась густая толпа выздоравливающих раненых из близлежащих госпиталей. Это могло в любую минуту привлечь внимание немецких летчиков.
Но еще грознее сделалась опасность, когда захватчики прорвались на земли Ставрополья. Фронт приближался к району Кавказских Минеральных Вод. С боями отходили советские войска, эвакуировались госпитали, городские учреждения, жители Пятигорска...
А мы?.. Сотрудники музея твердо знали: «Домик» оставить нельзя! Экспонаты музея не удалось вывезти в безопасное место, и они нуждались в охране. Но даже если бы они и были вывезены, ведь оставался «Домик». О нем-то в первую очередь и предстояло позаботиться. В трудную для Родины годину нельзя было позволить разорить эти дорогие стены, хранившие память великого поэта.
Коллектив «Домика» чувствовал ответственность и за экспонаты Ростовского музея изобразительных искусств.
Этот музей в декабре 1941 года был эвакуирован в Пятигорск. Вывезти его дальше в осложнившихся условиях военной обстановки на Кавказе оказалось невозможным. Двадцать шесть ящиков – большинство из них огромной тяжести – с картинами, скульптурами и другими экспонатами нашли временный приют в одном из сараев Лермонтовской усадьбы. С приближением фронта к Пятигорску хранитель музея эвакуировался... Ростовские экспонаты оказались на попечении коллектива «Домика Лермонтова», состоявшего в те дни из трех женщин – директора и двух научных сотрудниц М.Ф. Николевой и Н.В. Калиевой. Впрочем, в трудное военное время научные сотрудники выполняли в музее все обязанности – от дежурства в кассе до проведения экскурсий по «Домику».
О Маргарите Федоровне Николевой следует несколько слов сказать особо. Человек передовых революционных взглядов, большой образованности, она в юности была близким другом Ф.Э. Дзержинского, знала В.И. Ленина и, будучи петербургской курсисткой, помогала нелегально распространять ленинские брошюры; была близка с Н.К. Крупской, переписывалась с нею. Много лет жизни Николева посвятила изучению творчества Лермонтова, написала о нем книгу. Ко времени, о котором идет речь, она – персональная пенсионерка весьма преклонных лет – была эвакуирована из блокированного Ленинграда в Пятигорск. Кроме М.Ф. Николевой в лермонтовской усадьбе нашли приют ее племянница Н.А. Лискун, научный сотрудник Пушкинского дома Л.Н. Назарова, доктор Макашина из Ростова и еще какой-то ленинградский журналист с женой (фамилию его я забыла). В большом, выходящем на улицу доме была квартира директора музея. Накануне вступления гитлеровцев в Пятигорск в одной из комнат этого служебного дома была поселена Н.В. Капиева с семьей. Таким образом, были люди, готовые охранять «Домик».
Сотрудники музея создали маленький «штаб», тогда никак не окрещенный, а позднее, после освобождения Пятигорска, кем-то названный «Штабом спасения «Домика Лермонтова». Разработали план: 1. Вывеску над воротами снять. 2. В «Домике» поселить тех, кто в эти дни обитал в Лермонтовской усадьбе. Кабинет Лермонтова сохранить неприкосновенным, придать ему вид чего-то вроде кладовой, нагромоздить там старую мебель, пустые ящики. 3. Наиболее ценные экспонаты, рисунки, утварь и т.д. надежно спрятать. 4. Установить во дворе музея круглосуточное дежурство сотрудников и друзей «Домика».
Наступило 8 августа. Бои велись уже на ближайших подступах к Пятигорску и в воздухе.
Вывеска музея снята и спрятана в подвал. «Домику» придали вид жилого помещения. Ворота заперты на замок, дежурные впускали только друзей «Домика», только тех, кто тревожился о его судьбе, хотел так или иначе ему помочь: Е.А. Шан-Гирей, известного в городе врача А.А. Козерадского, Л.П. Мытникову, жену хранителя Ростовского музея, художника Б.Н. Тарасенко, доктора А.А. Волкову и еще несколько человек.
Приходящие друзья поселили в нас мучительную тревогу.
Зачем сняли вывеску? – спрашивали они. – Ведь все равно фашисты узнают, что здесь был музей... Хуже будет. Скажут – хотели скрыть...
Что же, в самом деле, лучше? Оставить вывеску или снять? Как надежней уберечь «Домик»? В конце концов, посовещавшись, решили: раз вывеска снята, пусть так и остается. На всякий случай в книге приказов была сделана запись: «Закрыть музей на ремонт». Приказ датирован месяцем раньше.
В два небольших ящика мы уложили все, что считали необходимым спрятать: акварельные рисунки, которые, как тогда полагали, «являлись подлинными рисунками Лермонтова (они как подлинники несколько лет экспонировались в музее), иллюстрации известных художников к произведениям Лермонтова, вещи, принадлежавшие семье Верзилиных.
Ящики забили и тщательно засыпали землей в траншеях бомбоубежищ, которые были вырыты во дворе и в саду музея.
Некоторые менее ценные экспонаты убраны в одну из комнат большого дома и в подвал «Домика».
В минуту грозной опасности, когда оккупанты уже входили в город, пришел в «Домик» коммунист М.Л Крайников, в то время директор ростовской бумажной фабрики, случайно не успевший эвакуироваться из Пятигорска. Чтобы помочь ему, решили, что для видимости Крайникову следует «преобразиться» в беспартийного служащего. Для этого ему было выдано удостоверение о том, что он является сотрудником музея, оформлена трудовая книжка, сделана соответствующая отметка в паспорте. Затем даны кое-какие канцелярские принадлежности, книги. Со всем этим «имуществом» Крайников ушел в Кисловодск, где его никто не знал. И там ему удалось пережить оккупацию, сохранить в неприкосновенности свой партийный билет и даже оказать помощь партизанам (как рассказывал командир партизанского отряда И.И. Пуд).
Родственница бывшей сотрудницы «Домика Лермонтова» Н.И. Бронштейн, Полина Ивановна Бронштейн, тоже пришла в «Домик», когда ей и ее детям грозила смертельная опасность.
Здесь укрывалась она в течение трех суток, уже в то время, когда музей был открыт. А ведь кругом хозяйничали фашисты. По вечерам они приходили в садик музея из соседних домов. Одного вечера никогда не забыть. Полина Ивановна ночевала в «Домике». Дежурившая тогда Капиева пришла ко мне смертельно бледная. Оказывается, Бронштейн во сне кашлянула, а в саду сидели немцы... По счастью, губная гармошка — их излюбленное развлечение, – видимо, заглушала другие звуки. Надо ли напоминать, что за укрывательство евреев фашисты применяли одну меру наказания – расстрел1.
Что только не пришлось прятать в музее! Сотрудники городской библиотеки перенесли сюда наиболее ценные издания. Книги были укрыты в сарае. Профессор Т.В. Прохоров, уезжая из Пятигорска в последние дни перед оккупацией, сдал на хранение свою работу о творчестве А.А. Бестужева-Марлинского. Уполномоченная домовладения № 14 по Советскому проспекту попросила спрятать домовую книгу. Старик – сосед принес старинный цветного стекла стакан...
Соседняя школа №8 даже бомбоубежище вырыла не у себя в школьном дворе, а в саду музея, тоже, по-видимому, веря, что «Домик» неприкосновенен.
Нечего и говорить, что такая вера поднимала дух, но и увеличивала ответственность.
Ночь с 8 на 9 августа… Город подвергся артиллерийскому обстрелу. До рассвета гремели орудийные разрывы, слышалась перестрелка... Наши части отступали с боями. Коллектив музея вместе со своими семьями, с детьми провел эту ночь в подвале «Домика». До рассвета, по очереди, несли дежурство во дворе Лермонтовской усадьбы.
Утро 9 августа. Молча сидим в библиотеке музея. Похоже, что мы присели по старинному русскому обычаю перед дальней дорогой, чтобы, встав, сказать «прощай» и пуститься в путь. Увы! Пути были отрезаны. Немцы уже входили в Пятигорск.
Перед лицом «Домика», у стены, где находится мраморная доска со словами: «Дом, в котором жил поэт М.Ю. Лермонтов», проведено было собрание сотрудников музея, последнее перед оккупацией.
Вечер того же дня... Где-то поблизости, в городе, хозяйничает враг... Осторожно открываем калитку, на которой так много лет висела спрятанная теперь вывеска «Музей «Домик Лермонтова»...
Доносится затихающий рев танков, гул машин, тарахтенье мотоциклов... Слышны и еще какие-то неясные, но для нас страшные звуки... Вдруг эти отдаленные шумы разрывает четкий металлический выкрик: «Хальт!». Он не относится к нам, мы невидимы в темноте, но он подействовал на нас как удар.
XIX
До 12 августа никто из оккупантов в Лермонтовскую усадьбу не заходил. В этот день рано утром, на улице против музея остановилась немецкая машина. Затем раздался громкий стук в калитку. М.Ф. Николева открыла. Вошел гитлеровский офицер с переводчиком.
Немцы осмотрели усадьбу и заявили, что введут во двор свои машины. Пока мы доказывали, что дворик музея, весь заросший розами и георгинами, слишком для этого мал, грузовики уже въезжали, подминая колесами цветущие кусты. Две машины разместились во дворе, две, обивая бортами стену «Домика», пытались въехать в сад. Убедившись, что больше машин здесь не удастся поместить, оккупанты начали устраиваться по-своему.
На левом каменном столбе ворот фашисты прикрепили табличку с изображением двух скрещенных лошадиных голов на желтом фоне. Внизу стоял войсковой номер – «506».
А на дверях музея «Домика» появилась наклейка с надписью на русском языке: «Вход в эту квартиру запрещен под строгой ответственностью». И ниже – по-немецки: «Это помещение конфисковано полицией. Вход карается штрафом».
Первую комнату «Домика», бывшую при Лермонтове приемной, фашисты превратили в свою канцелярию. На все остальные комнаты, которые, кроме кабинета, были заселены, немцы пока не покушались.
22 августа машины части «506» из Лермонтовской усадьбы уехали. Во дворе и в саду все было вытоптано, залито горючим, от которого погибли бережно ухоженные растения. Но тем, что было, в «Домике» до их прихода, эти передовые части захватчиков не интересовались. В этот же день во двор музея въехала легковая машина. В ней сидел офицер, который пожелал поставить машину в саду. Пробираясь через проход между музеем и большим домом, машина зацепилась за угол «Домика» и обила его. Немец прожил в своей машине три дня, в «Домик» не заходил. Не проявляли к нему интереса и последующие «постояльцы»...
Но время шло, и вот 16 сентября случилось» то, чего мы все время напряженно ожидали и боялись. В «Домик» явился какой-то фашистский «чин» с переводчиком и потребовал показать ему фонды музея. Ему показали экспонаты, сложенные в одной из комнат большого дома: это были вещи, не имевшие особой ценности, в основном фотокопии и репродукции.
– Где подлинники? – спросил оккупант. – Где картины? Письма Лермонтова?
Мы ответили, что подлинников лермонтовских рукописей и живописных работ в Пятигорске никогда не было.
– А где же они?
– В Москве, в Ленинграде...
Даже не окончив осмотра, а лишь небрежно порывшись в экспонатах, «чин» ушел. Интерес к музею у него пропал.
В начале сентября в той комнате музея, где в течение десяти дней была канцелярия части «506», фашисты поставили на постой своих солдат. В Лермонтовской усадьбе раздавались звуки губной гармошки, пьяные песни. «Носители нового порядка» чувствовали себя победителями.
Жизнь проходила в постоянной тревоге... Из Кисловодска мы получили известие, что зверски убита гитлеровскими оккупантами бывшая сотрудница музея – Нина Исааковна Бронштейн – талантливый исследователь в области лермонтоведения, отзывчивый, чудесный товарищ (она осталась в Кисловодске с больными стариками-родителями).
Через некоторое время после «визита» фашистского оккупанта, интересовавшегося экспонатами музея, «Домиком» решил заняться городской бургомистр.
– Есть приказ открыть музей, – заявили в городской управе сотрудникам «Домика». – Немцы, носители высшей культуры, желают, чтобы функционировали все культурные учреждения города.
Ссылаясь на то, что в музее находятся на постое солдаты, мы сказали, что открыть музей невозможно. Решено было прибегать ко всяким проволочкам... Семья нашего друга – доктора – утаила от немцев радиоприемник, и мы с большими предосторожностями слушали иногда по ночам Москву1, нетерпеливо ждали сообщений. Голос Москвы поддерживал веру в скорое освобождение.
Фашисты вывели из музея солдат. Тех, кого мы поселили в «Домике», приказали выселить немедленно. «Домик» был освобожден: кое-кто устроился у соседей, а сотрудники перешли в большой дом. М.Ф. Николева (кстати, она ночевала на балконе «Домика», присматривая за экспонатами, зарытыми в бомбоубежище в саду) заняла подвальную комнату, что, как оказалось впоследствии, было весьма предусмотрительно.
Почему же вы теперь не открываете музей?- допрашивали нас у бургомистра.
Нужен ремонт. Стены обезображены. Постой солдат привел дом и усадьбу в запущенное состояние.
Городская управа сделала небольшой ремонт. Прошло еще несколько дней. В музей явился заведующий школьным отделом городской управы (музеи были подчинены этому отделу) и настоятельно потребовал открытия «Домика».
– Что же еще мешает вам открыть музей? – спрашивал он.
Было ясно, что тянуть больше нельзя. Нельзя допустить, чтобы на территории музея с укрытыми его экспонатами и ценностями Ростовского музея начали распоряжаться ставленники врага.
25 октября, через два с половиной месяца после начала оккупации Пятигорска, «Домик» был открыт. На стенах его была размещена часть оставшихся незахороненными экспонатов.
Была тревога, что вдруг в «Домик» потянутся любопытствующие фашисты. И что же оказалось? «Домик» опять-таки был нужен своим людям, тем, кто искал в его стенах, в творчестве Лермонтова духовную поддержку, подтверждение тому, что русский народ