Последний приют поэта (о Лермонтове)
719 человек побывали в музее за те сорок два дня, что он был открыт в этот период оккупации. Немцев прошло всего 44 – их сотрудники считали отдельно.
Фашистов не интересовали ни Лермонтов, ни его творчество, меньше всего интересовал их «Домик». Приходили, думая найти ценные картины или вообще «развлечься», и уходили разочарованные.
Из оккупантов, побывавших в Лермонтовской усадьбе, поэзию Лермонтова знал только немецкий литератор фон Фегезак (по его словам, он перевел на немецкий язык стихотворение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу...»).
Генерал армии И.В. Тюленев в своих мемуарах «Через три войны» вспоминает: «11-го января 1943 года передовые части Закавказского фронта вступили в Пятигорск. Один из фронтовых писателей, шедший с нами, рассказывал мне:
Вместе с сержантом-разведчиком мы, прежде всего, устремились на Лермонтовскую улицу, к домику, где умер Лермонтов. Хотелось поскорее проверить, уцелела ли эта святыня, дорогая сердцу каждого советского человека, не надругались ли над ней гитлеровцы. На дверях домика увидели проштемпелеванный листок: «Реквизировано и взято под охрану штабом Розенберга и местной комендатурой. Согласовано с Высшим командованием армии. Вход в здание и снятие печати запрещено». «Что за притча? – думаю. – Откуда такое бережное отношение к реликвиям русской культуры у тех, кто осквернил яснополянскую святыню, разграбил музей – дом Чайковского в Клину!» А дело объяснялось просто. 4 сентября «Домик Лермонтова» посетил нацистский писатель Зигфрид фон Фегезак, заявивший, что отныне «Домик» будет содействовать ознакомлению немцев (фашистов, то есть) с русской литературой и даст понятие о России. Сам же фон Фегезак стал допытываться у сотрудниц музея, где находятся рукописи Лермонтова и другие ценные экспонаты. Ему не терпелось завладеть этими сокровищами – отсюда его беспокойство и за сохранность «Домика».
Фронтовой писатель в горячей боевой обстановке, видимо, информировал И.В. Тюленева не совсем точно. Фон Фегезак побывал в «Домике» мимоходом, когда в нем еще стояли немецкие солдаты и никаких мер для содействия в ознакомлении фашистов с русской литературой в стенах «Домика» не предпринимал. А чем обернулось «бережное отношение» оккупантов к «Домику», будет рассказано дальше.
Зимой 1942 года, когда начался разгром фашистских армий под Сталинградом, когда части Советской Армии перешли на Кавказе в развернутое наступление я начали теснить врага, фашисты закрыли «Домик» для посетителей. 20 декабря в него были внесены ящики с экспонатами Ростовского музея изобразительных искусств.
Подробная история сохранения на территории Лермонтовской усадьбы экспонатов Ростовского музея имеет к теме данной книги лишь косвенное отношение. Не останавливаясь, поэтому, на ней детально, для ясности следует все же сказать, что ростовские экспонаты были обнаружены фашистскими оккупантами и опечатаны как военные трофеи, упомянутые в мемуарах генерала И.В. Тюленева «штабом Розенберга» в сентябре 1942 года.
Только по окончании войны мы узнали, что местонахождение Ростовского музея стало известно фашистам от бывшего сотрудника Ростовского областного Комитета по делам искусств В.Д. Глянько, который занимал во время оккупации Ростова должность помощника бургомистра.
Итак, ящики с картинами были внесены в «Домик» и распакованы, картины расставлены на полу вдоль стен по комнатам музея. Здесь были полотна Крамского, Боровиковского, Сурикова, Айвазовского, Поленова, работы выдающихся советских художников. Начался «просмотр», вернее, разграбление картин. В музей явился фашистский генерал Макензен и отобрал несколько картин лично для себя. Приходили, держа в руках справочники о русской живописи, офицеры чинами поменьше, Каждый выбирал, что хотел... Все это делалось в суете, в спешке... Чувствовалось, что фашисты чем-то очень озабочены и встревожены.
Пользуясь этим, сотрудники «Домика» унесли из музея многие ценные полотна, размером поменьше. Мы уносили их, пряча под шалями, под полами зимних пальто... Вот здесь-то и пришлась кстати предусмотрительность М.Ф. Николевой, поселившейся в подвале. Кому взбредет в голову заглядывать в полутемное помещение, где среди отслуживших свою службу вещей живет старая, изможденная и неприветливая на вид женщина?
Наступил канун нового 1943 года. Для жителей Пятигорска он был полон надежд и нетерпеливого ожидания. Разнеслась радостная весть: «Немцы бегут!..» Над городом начали чаще появляться наши самолеты... А затем в первые дни января мы сами воочию увидели отступление оккупантов. Они двигались в сторону Минеральных Вод и, уходя, старались захватить с собой все, что могли: зерно и книги, детские одеяльца и мебель. Набитые награбленным добром эшелоны стояли на путях.
8 января к Лермонтовской усадьбе подъехал грузовик. Довершался грабеж коллекций Ростовского музея. На этот раз целая команда солдат поднимала на машину огромной тяжести ящики. Грузовик возвращался несколько раз. Экспонаты Ростовского музея фашисты увезли на вокзал, и дальнейший след их затерялся.
К счастью, коллективу «Домика» удалось утаить несколько более легких ящиков. Сделано это было с помощью все тех же верных друзей музея1.
Приближались самые страшные часы в жизни «Домика». С вечера 9 января в Пятигорске начались взрывы и пожары. Уходя, фашисты зверствовали. «Носители высшей культуры» показывали истинное лицо. Они расстреливали советских людей – расстрелы производились даже у места дуэли Лермонтова, почти у самого памятника... Они уничтожали все, что не могли захватить с собой. Одно за другим взрывались здания электростанции, госбанка, педагогического института, многочисленных школ, гостиницы «Бристоль», крупных жилых домов. Тушить пожары немцы не разрешали. Да и чем?
Ведь они вывели из строя городской водопровод. Горящий Пятигорск остался без воды.
Весь день и ночь до рассвета с 10 на 11 января. «Домик» стоял в кольце пожаров. Пылает историческое здание лермонтовской «Ресторации» – Бальнеологический институт. Горит уникальная огромная научная библиотека института и богатейший архитектурный архив. (Снег на много кварталов вокруг почернел от бумажного пепла). Горят типография, предприятия на улице Лермонтова. Подорваны несколько корпусов Лермонтовского санатория. Грудой развалин лежит здание почты на углу улиц Анджиевского и Анисимова. Заминирована школа № 8 по улице Буачидзе, – а она непосредственно граничит со строениями Лермонтовской усадьбы.
Сотрудники музея, их семьи, школьники, друзья «Домика» сгребают лопатами кучи снега вокруг «Домика», чтобы хоть этим как-то возместить отсутствие воды, если огонь перекинется на музейные здания... Время тянется в страшной тревоге: каждую секунду могут явиться фашистские минеры или поджигатели.
10 января около пяти часов вечера в ворота музея громко постучали. Я быстро подошла к калитке, но открыла не сразу... Руки не поднимались... Стук повторился с новой силой. Как только я отодвинула задвижку, калитка распахнулась, и во двор ввалился сильно подвыпивший полицай с каким-то свертком под мышкой. Он направился к скамье, стоявшей напротив «Домика». Там сидели сотрудники и друзья музея, – среди них доктор А.А. Козерадский (знавший немецкий язык, он в эти дни находился в музее почти безотлучно, чтобы в случае необходимости объясниться с немцами), Л.П. Мытникова, бывший сотрудник музея О.П. Попов с женой.
Не успев дойти до скамьи, полицай заорал:
– Мне поручено поджечь музей.
Все оцепенели. Минуту длилось молчание. Заговорили все сразу: – Это невозможно! «Домик Лермонтова» нельзя уничтожить.
М.Ф. Николаева, потянув полицая за рукав, усадила его рядом с собой на скамью.
Попытки убедить его, что «Домик» – памятник великому русскому поэту, что люди всего мира должны чтить память Лермонтова, были тщетны. Поджигатель пьяным голосом кричал:
– Я жить хочу! Я головой отвечаю! Велено поджечь, вот и подожгу!
– Неужели мы не справимся с ним? – прошептал доктор.
Однако страшен был не сам полицай, страшно было то, что стояло за ним. Ведь его приход означал, что «Домик» обречен, что ему предназначена та же участь, какая постигла Бальнеологический институт с его уникальной научной библиотекой в 100 тысяч томов.
Положение спас О.П. Попов. Указывая на отъезжавшую на улице немецкую машину, он заявил, что музей немцами заминирован, он оставлен здесь для охраны и пребывание посторонних лиц на этой территории запрещено. Для выяснения дела полицай предложил Попову идти с ним в качестве заложника в штаб. Они ушли, а часа через полтора, уже в темноте, Попов сбежав от пьяного сопроводителя, вернулся в музей и оставался там до утра. Расчет на то, что полицай побоится докладывать о невыполнении задания и возвращаться в темноте в музей, был верен.
Ранним утром следующего дня 11 января 1943 года в Пятигорск вошли части Красной Армии.
Так, в историю «Домика» оказалось вписана имя О.П. Попова, бескорыстного и преданного ему человека. Попов работал в музее с 1937 г. и до начала оккупации. В октябре 1942 г., когда музей был открыт немцами для посещений с установлением штата сотрудников из трех человек, Попов стал безработным. Он сам предложил оставить в штате не имевшую средств Николеву, – сотрудника самого преклонного возраста, – и Капиеву, у которой на фронте был муж, а на попечении двое детей.
Как безработного его вызвали в русское отделение полиции и предложили работу в домоуправлении на участке, где расположен «Домик», в случае несогласия пригрозив высылкой на работы в Германию. Так он стал полицаем, не сразу поняв, что предлагаемая работа относилась фактически к русскому отделению полиции. В качестве полицая он часто бывал в музее, при этом знал об укрытии музейных экспонатов и ценностей Ростовского музея изобразительных искусств и в последний момент спас «Домик» от поджога. После войны Попов был обвинен в сотрудничестве с немцами, осужден и провел 9 лет в Воркутинских шахтах. Вопрос о его реабилитации возник в 60-х годах, а реабилитирован он был уже после смерти в конце 90-х г.
XX
Пятигорск освобожден...
Спрятанный в августе красный флаг вновь повешен над входом в Лермонтовскую усадьбу.
Прошло, вероятно, не более часа, как у ворот музея раздался чей-то взволнованный голос: – «Домик» жив?
В заиндевевшей кубанке, весь запорошенный снегом, во двор входил командир Советской Армии капитан Николаев. Его взмыленный конь был привязан на улице к дереву, капитан торопился узнать о судьбе «Домика».
Первый посетитель вошел в «Домик» и заплакал...
12 января двери Лермонтовского музея открылись для посетителей.
Еще где-то совсем близко гремели выстрелы, на улицах города валялись разбитые вражеские машины, еще дымились взорванные и сожженные фашистами здания, а воины вошедших в Пятигорск и проходящих через него частей, спешили в «Домик».
Музей в первый день его открытия посетили рядовые бойцы, а также генералы Каратеев, Емельянов, Слонов, бригадный комиссар – писатель П.А. Павленко. Они оставили в книге посетителей «красноармейское спасибо» работникам музея «за сохранение народного достояния».
Через несколько дней в музее побывал генерал-лейтенант Масленников. Он заботливо расспросил, в чем нуждается «Домик», распорядился, чтобы его обеспечили топливом. Сердечную заботу проявил генерал и по отношению к племяннице Лермонтова – Е.А. Шан-Гирей. Ей, тяжело больной и очень в то время нуждавшейся, он передал ценную продуктовую посылку. В книге музея сохранилась сделанная генералом Масленниковым запись: «Красноармейское спасибо скромным русским людям – патриотам нашей Родины, сохранившим святыню русской культуры от вандалов-фашистов и не давшим осквернить Лермонтовский музей-домик».
В «Домик» шли и шли советские воины... Среди них были известные деятели культуры, советские писатели, военные журналисты. 13 января оставил в книге отзывов свою запись писатель В. Закруткин.
О горячей любви к Лермонтову, ко всему, что у людей связано с его именем, говорит в своей записи известный украинский поэт Любомир Дмитерко.
Командиры и рядовые воины считали долгом посмотреть, как сохранился музей.
Записи в книге отзывов (их было множество), выражали радость по поводу сохранения музея, благодарность за его спасение и свидетельствовали о том, как дорог народу этот уголок земли.
О том, что музей сохранен, сообщила всей стране периодическая печать. Первым откликом прессы была напечатанная 14 января 1943 г. в газете Северо-Кавказского фронта «Вперед, за Родину!» корреспонденция Ник. Ротина «Снова начинается жизнь», написанная, как помечено автором, в Пятигорске 11 января.
В этом же номере газета поместила заметку сотрудников музея «Миновали черные дни», в которой кратко рассказывалось о событиях в жизни «Домика», связанных с периодом оккупации.
Писатель Анатолий Калинин посвятил освобождению Пятигорска большую статью «Пятигорская ночь». Она была опубликована 30 января 1943 года в «Комсомольской правде». А. Калинин подробно рассказывал о бесчинствах оккупантов в Лермонтовской усадьбе, о работе маленького коллектива музея...1
История сохранения «Домика Лермонтова» привлекала внимание печати и волновала советских людей и много времени спустя. В 1944 году – 3 августа – о музее писала «Комсомольская правда» в статье «У подножия горы Машук». В № 14 – 15 журнала «Огонек» за этот же год был напечатан очерк И. Роста «В «Домике Лермонтова». Очеркист выражал искреннюю радость, что «домик поэта уцелел, что экспонаты, которые так дороги русскому человеку, не разграблены немецкими варварами...»
О тех же волнующих чувствах, о гордости за национальную святыню русского народа продолжали свидетельствовать и записи в книге посетителей.
А сколько писем получал музей в те годы! Писем, наполненных тревогой за «Домик».
Вот что писал ленинградский художник В.Л. Бреннерт: «Надеюсь, хоть и трудно надеяться на это, что Лермонтовский домик стоит на месте... Будьте добры, ответьте мне».
«Ночью передавали первые ужасные вести из Пятигорска. Неужели разрушен и растащен Лермонтовский домик?» – написал из Дербента 18-го января 1943 года художник А.А. Мытников.
Старый друг музея, композитор Л.И. Рабинович, много сделавший для обогащения экспозиции музея, просил ответить как можно скорее, что с «Домиком». Лермонтоведы Эйхенбаум, Мануйлов, Пахомов, Иванова, Андреев-Кривич, Толстая, Прокопенко по телеграфу запрашивали о судьбе «Домика».
Но беспокоились не только лермонтоведы и люди искусства.
«Уцелел ли «Домик» или грязный сапог растоптал эту святыню? Прихожу в ужас от мысли, что музей перестал существовать, – писал 10 января 1943 года, накануне освобождения Пятигорска, друг музея В.Н. Свищев. – Хотя нас разделяет ещё линия фронта, но я уверен, что день-другой...» На этом письмо обрывается. В этот же день автор письма был убит. Кто-то из фронтовых друзей Свищева, или, может быть, неизвестный почитатель «Домика» переслал это письмо в музей и сообщил о гибели автора.
Фронтовики-пятигорцы, узнавая из газет, от родных, что «Домик Лермонтова» цел, поздравляли коллектив музея, писали о своей радости. «Я считал, что «Домик Лермонтова» уничтожен», – писал сержант А.С. Попов. – И как же я был рад, когда от родных узнал, что «Домик» цел».
Многие запрашивали о своих семьях, о родственниках. Привожу лишь несколько писем. Письмо лейтенанта П.Ф. Козубенко: «За 8 месяцев я не получил ни одного письма. Мать осталась в Ростове, а жена с детьми эвакуировалась в Ессентуки... Убедительно прошу съездить в Ессентуки… узнать о судьбе моей жены и детей. О результате прошу сообщить мне, что бы ни случилось с ними трагического. Не стесняйтесь, пишите прямо и откровенно. Я с первых дней войны на фронте и достаточно закален, чтобы встретить и перенести мужественно всякие ужасы». Доктор Стоянов, эвакуированный с госпиталем в Сибирь, запрашивает, жива ли его жена, Амитов из Омска просит разыскать его родных в Горячеводске и сообщить им его адрес. Найдите... Сообщите...
Искали. Находили. Сообщали.
«Домик» тем временем продолжал получать взволнованные письма, принимать посетителей. О любви к поэту говорил голос всего народа.
Даже на иностранцев «Домик», овеянный славой великого русского поэта, производил глубокое впечатление. В апреле 1945 года в Пятигорске побывала председатель Британского комитета «Фонд помощи России» Клементина Черчилль, знакомившаяся с постановкой лечебного дела на Кавказских Минеральных Водах. Г-же Черчилль был показан «Домик Лермонтова» как достопримечательность города.
Ознакомившись с «Домиком», она записала в книге:
«Этот маленький домик, полный одухотворения, где ваш знаменитый поэт провел несколько счастливых дней, произвел на меня незабываемое впечатление, которое я увезу с собой на Родину».
Секретарь комитета г-жа Джонсон, сопровождавшая Черчилль, записала: «Я счастлива, что побывала в доме одного из самых знаменитых сынов России».
XXI
С 1 января 1945 года «Домик» был переведен на республиканский бюджет, в ведение Комитета по делам культурно-просветительных учреждений. Это укрепило материальное положение музея, дало реальную возможность широко развернуть научно-исследовательскую работу и развить издательскую деятельность, что в свою очередь поднимало значение «Домика» как научно-исследовательского учреждения.
В развитии научной работы музея большую роль сыграл научный сотрудник Сергей Иванович Недумов. Своими архивными розысками он внес солидный вклад в советское лермонтоведение. Лермонтоведы недаром назвали его «архивное сердце».
В 1946 году состоялось решение Пятигорского горсовета о присоединении к Лермонтовской усадьбе «верзилинского» дома, на пороге которого Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль.
Дом был занят коммунальными квартирами. Только при помощи таких горячих почитателей Лермонтова, какими были первый секретарь горкома КПСС П.М. Копейкин и инструктор того же горкома Д.Н. Каминский, удалось безболезненно провести переселение одиннадцати семей.
Теперь «Домик» мог быть превращен в мемориальный музей.
В 1948 году, когда в «верзилинском» доме открылось литературное отделение музея, «Домик» был освобожден от экспонатов, рассказывающих о жизни и творчестве Лермонтова1. Дверь в «пятую» комнату из спальни Столыпина была заложена, а ведущая в кабинет Лермонтова восстановлена2. Последний приют поэта стал мемориальным музеем.
В 1962 году торжественно отпраздновано 50-летие существования музея «Домика Лермонтова». В этом же, году была снесена «пятая» комната, которой при Лермонтове не было, и которая искажала внешний облик «Домика».
Наконец в 1964 году состоялось то, о чем давно ставили вопрос лермонтоведы: к 150-летию со дня рождения Лермонтова «Домик» был реставрирован.
Реставрирован! Чтобы представить, что скрывается за этим словом, необходимо побывать в «Домике» и не просто осмотреть его, а вникнуть в то, как шла реставрация. Подробности реставрации заставляют увидеть все другими глазами.
«С глубоким волнением вошли в «Домик», – записали юные экскурсанты в книге впечатлений 24 июля 1964 г. С таким же волнением входят в «Домик» все посетители, о чем свидетельствуют их многочисленные записи.
Что же вызывает это волнение? Подлинность! Сразу, при входе, вы обращаете внимание на потолок. Он не обычен, так теперь не строят городские дома: потолок на балках. Вспоминаете, что так было и при Лермонтове. «Потолки положены прямо на балки и выбелены мелом», – свидетельствовал хозяин «Домика» Чиляев. Но вам и в голову не приходит, что могли сохраниться старые балки. А оказывается, сохранились! По этим стесанным балкам теперь и положены новые.
Вот перегородка, отделяющая буфетную комнатку от приемной. Может быть, размер буфетной установлен произвольно? Нет! И здесь подлинная точность. В наружной стене сохранился от первоначальной постройки врез перегородки. По нему и сооружена новая.
У Лермонтова собиралось много народу в так называемом «зале». А ведь он, этот «зал», невелик. Это всегда вызывало недоумение: где же размещалось многочисленное общество товарищей поэта?
Что же обнаружила реставрация? Зал при Лермонтове был больше. Это установлено наличием вреза в наружной, капитальной стене. Этот врез определил подлинные размеры зала и приемной. Один из бывших частных владельцев «Домика» переделывал флигель для своих удобств и перенес внутреннюю стенку на полметра в сторону зала, значительно, таким образом, его уменьшив. Теперь зал точно такого размера, какой был при Лермонтове.
И это не все: сохранился еще ряд подтверждений того же порядка. Обратимся вновь к свидетельству хозяина дома. «Полы окрашены желтой... масляной краской». Когда при реставрации был снят линолеум (положенный, видимо, в 90-х годах прошлого столетия), то под ним обнаружен прекрасно сохранившийся пол, окрашенный желтой краской. Надо думать, что тот хозяин, который застилал пол линолеумом, не стал перекрашивать перед этим пол заново. Линолеум был положен на крашенный желтой краской пол, тот самый, который был при Лермонтове, по которому ходил поэт и его многочисленные друзья.
Сохранились частично рамы дверных проемов. Оказывается, двери при Лермонтове были выше, чем перед реставрацией. Все двери восстановлены теперь в прежних размерах, причем восстановлены одностворчатыми, как это и было раньше.
Двери и окна были, по свидетельству Чиляева, окрашены синей масляной краской. Эта-то синяя краска и сохранилась во многих местах на оконных проемах. В такой точно цвет теперь покрашены окна и двери.
Вот сколько неопровержимых свидетельств оказалось в руках коллектива музея и реставраторов «Домика».
Теперь рассмотрим обстановку. Она переносит посетителей почти на 130 лет назад. Прежде всего – буфетная. Выглядит она подлинной, той самой, какая была при Лермонтове. На столе, у окна, – дорожный складной самовар. На том же столе – старый мельхиоровый поднос, переданный музею наследниками Чиляева с уверением, что поднос служил Лермонтову. Старинный шкафчик из верзилинского дома с посудой оттуда же. В шкафчике – полотенце с фамильным гербом Лермонтовых; на вешалке – еще два полотенца со старинной вышивкой. Так и кажется, что войдет сейчас сюда слуга Лермонтова – Андрей Соколов и начнет хозяйничать: достанет посуду, приоткроет оконце и протянет руку за каким-нибудь блюдом, приготовленным внизу, на кухне...
В приемной комнате обращает на себя внимание большой дорожный сундук. Это экспонат любопытный. С именем Лермонтова он, правда, не связан, но принадлежит эпохе, когда Лермонтов находился в ссылке на Кавказе. Сундук привезен теперь из Пензы. Прадед владелицы сундука служил на Кавказе, где и купил сундук, с которым путешествовал по Кавказу по делам службы в годы первой ссылки Лермонтова.
В спальне Столыпина – старинная, времен Лермонтова, длинная узкая кровать, такая была у Лермонтова. На кровати – старинное персидское шелковое покрывало. Такие покрывала и шали были очень характерны для быта лермонтовской эпохи. У окна – стол от Верзилиных.
А дальше – кабинет поэта. Вот в этих стенах и протекала жизнь Лермонтова в течение двух последних месяцев. Эти стены были свидетелями не только горьких раздумий поэта, его тревог, может быть, и тоски, но и многих вдохновенных часов творчества. В кабинете – стол, принадлежавший Лермонтову, тот самый, который передала в свое время «Домику» Евгения Акимовна Шан-Гирей. У стола – кресло поэта.
Все здесь живо напоминает Лермонтова. Посетители останавливаются перед дверью кабинета в благоговейном молчании, как бы ожидая, что вот-вот сюда вернется поэт. Так велико влияние подлинности, что вы чувствуете дыхание давно ушедшего времени и близость того, кто был убит, но навсегда остался живым.
Наконец, последняя комната – зал, служивший Лермонтову столовой и гостиной. Стены этой комнаты повидали во время пребывания в «Домике» Лермонтова многих замечательных людей. Здесь велись задушевные разговоры, бурные споры, высказывались откровенные мнения, слышались веселые шутки, колкие насмешки.
Перед диваном – круглый столик, единственная вещь из обстановки, принадлежавшей Чиляеву, сохранившаяся от времен пребывания в «Домике» Лермонтова. Какой-то особый уют придали залу старинного рисунка кавказская кошма на диване (ее по особому заказу изготовили для музея в Карачаево-Черкесии) и легкие муслиновые занавески на окнах.
Из зала – выход на балкон, оттуда – в сад. На балконе поэт любил отдыхать, изредка – и работать. «Домику» придали теперь вид, какой был у него в 1841 году.
Огромную работу проделал коллектив музея (директор музея А.И. Гребенкова, старший научный сотрудник П.Е. Селегей) в содружестве с энтузиастами – архитекторами Пикаловым, Асрияновым и Безруковым, а также рабочими-столярами Пятигорской мебельной фабрики.
Высокую оценку этому поистине колоссальному труду дают посетители «Домика».
Каждая экскурсия, начинающаяся в «верзилинском» доме, в котором размещается Лермонтовский музей с его научно разработанной и прекрасно оформленной экспозицией, завершается осмотром «Домика».
Музей ведет большую научно-исследовательскую работу. Ежегодно, в день трагической кончины Лермонтова, здесь происходит чествование памяти поэта, организуются научные конференции, на которых виднейшие лермонтоведы страны выступают с докладами.
Как дорого творчество Лермонтова людям и насколько тесно связано имя поэта с его последним жилищем, – доказывает такой факт: космонавт П.Р. Попович взял с собой в полет небольшой томик Лермонтова в зеленой обложке. Побывавший в космосе томик произведений Лермонтова был прислан космонавтами П.Р. Поповичем и Германом Титовым с их дарственной надписью «Домику Лермонтова». Этот драгоценный дар находится в экспозиции отдела «Лермонтов и наша современность», в литературном отделении музея.
Слава о «Домике» разнеслась по всему миру, всюду, куда проникло имя гениального русского поэта.
XXII
Четыре города в Советском Союзе особенно тесно связаны с именем поэта: Ленинград, Москва, Пятигорск и Пенза. Этим четырем городам и выпала честь 15 октября 1964 года торжественно отметить 150-летнюю годовщину рождения Лермонтова.
В Пятигорске необычайное оживление царило уже с первых дней октября. Состоялись встречи с писателями в санаториях, на заводах, крупнейших предприятиях города, в высших учебных заведениях. Были организованы лекции, концерты, юбилейные выставки в школах, библиотеках, домоуправлениях; состоялся торжественный праздник, посвященный улице, носящей имя Лермонтова. В книжных магазинах, киосках, у лоточников огромный спрос на лермонтовскую литературу и сувениры, выпущенные к юбилею. У памятника Лермонтову, в сквере имени поэта, каждый день сменяли свежие букеты роскошных осенних астр и георгинов и маленькие букетики скромных полевых цветов.
На состоявшемся 8 октября в городском сквере у подножия памятника Лермонтову митинге присутствовали тысячи трудящихся Пятигорска и ближайших городов, поэты и прозаики почти всех Советских республик, автономных областей и краев, гости из Болгарии, Чехословакии, Монголии. От ученых страны выступал Д.Д. Благой. Поэт Павел Антокольский сказал в своей речи: «Здесь, в Пятигорске, каждая улица хранит дыхание Лермонтова».
Город в эту пору выглядел каким-то особенно нарядным и праздничным. На безоблачном синем небе сияло нежаркое осеннее солнце. Под его лучами ярко пестрели цветники на улицах, в скверах, в парках, а многокрасочные юбилейные плакаты, развешенные по городу, стали казаться еще красивее. Серебром блестела цепь снеговых гор, и участникам юбилейных торжеств вспоминались строки из печоринского дневника: «А там дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом».
Центром торжества был «Домик Лермонтова». К нему тянулись бесчисленные экскурсии. Автобусы с экскурсантами из Армавира, Георгиевска, Грозного, Нальчика, Невинномысска, Орджоникидзе и других мест Северного Кавказа заполняли ближайшие к Лермонтовскому музею улицы. Из «Домика» рассылались приглашения на форум писателей, на торжественное заседание в городском театре, на научную конференцию лермонтоведов.
В первый день приезда в Пятигорск в «Домике» собрались поэты, прозаики, ученые-литературоведы. Они познакомились с музеем в «верзилинском» доме, затем посетили жилище поэта. По комнатам «Домика» прошли в благоговейном молчании, как будто боялись нарушить покой того, чье имя произносится во всем культурном мире с любовью и восхищением. На следующий день гости осмотрели все лермонтовские места на Кавказских Минеральных Водах.
В день митинга к подножию памятника поэту были возложены венки от Союза писателей СССР, от Союза писателей РСФСР, Всесоюзного Лермонтовского комитета, городских партийных и советских организаций, от школ, от многочисленных почитателей поэта.
8 октября в