Xreferat.com » Рефераты по культурологии » Последний приют поэта (о Лермонтове)

Последний приют поэта (о Лермонтове)

садом Верзилиных, и погрузился в раздумье.

Между тем Столыпин обошел еще раз комнаты, сделал несколько замечаний насчет поправок и, осведомившись о цене квартиры, вышел также на балкон и спросил Михаила Юрьевича:

– Ну, что, Лермонтов, хорошо?

Ничего, – небрежно отвечал поэт, будто недовольный нарушением его заветных дум, – здесь будет удобно... дай задаток!

Столыпин вынул бумажник и заплатил все деньги за квартиру. Вечером в тот же день они переехали». Чиляев хорошо запомнил весь этот день.

Позднее, когда Лермонтов жил в его флигеле, Чиляев продолжал интересоваться поэтом. «Михаил Юрьевич работал большей частью в кабинете, при открытом окне», – сообщает он Мартьянову.

«Вставал он не одинаково, иногда рано, иногда спал часов до 9-ти и даже более... В первом случае тотчас, как встанет, уходил пить воды или брать ванны и после пил чай, во втором же – прямо с постели садился за чай, а потом уходил из дому. Около двух часов возвращался домой обедать и почти всегда в обществе друзей-приятелей».

Внимательный хозяин знает даже, что на обед готовилось четыре-пять блюд, и что Лермонтов очень любил мороженое, ягоды и фрукты.

«Лермонтов успевал бывать везде и всюду, – продолжает Чиляев свой рассказ, – но вечера предпочитал проводить у Верзилиных».

«Это был сильный эгоистический и властолюбивый характер, имевший одну цель – пробить себе, во что бы то ни стало, дорогу в высшие сферы, чтобы со временем властвовать над толпою, – говорил Чиляев Мартьянову о Лермонтове. – Для этого он сознательно употреблял все средства, выказывал свой талант, обнаруживал беззаветную храбрость и сыпал шутки и насмешки, не щадя никого и ничего...»

О предстоящей дуэли Чиляев узнал от Глебова на другой же день после верзилинского вечера. Он знал, кто дерется, из-за чего и прочие подробности. Так почему же он не предпринял ничего для предотвращения дуэли, в то время как начальство, по мнению Чиляева, «чуткое к беде», ходило во тьме «ощупью» и приняло кое-какие меры «наугад». Ведь Чиляев имел возможность внести в эти меры полную ясность.

Чиляев знал, как рассказывал он Мартьянову, что Мартынов явился на вечер к Верзилиным «с предвзятым намерением сделать Лермонтову вызов на дуэль, под каким бы то ни было предлогом, так как Лермонтов и Столыпин на другой день утром должны были уехать в Железноводск, а с переездом их туда возможность вызова уничтожалась».

Но кое-что Чиляев и запамятовал: он говорил, что слугу-гурийца Христофора Саникидзе Лермонтов привез с собой из Петербурга. А в церковной книге Скорбященской церкви в Пятигорске автор этих строк обнаружил запись о том, что среди крепостных В.И. Чиляева в великом посте 1841 года говел и причащался Христофор Саникидзе, 16 лет.

Приезд Лермонтова в Пятигорск в 1841 году был случайным. Получив назначение в отряд за Лабу, чтобы участвовать против горцев, Лермонтов и Столыпин задержались на сутки из-за проливного дождя в Георгиевске. И здесь, в этой старой крепости, лежащей на пути поэта, решалась его судьба.

Вот что рассказал профессору Висковатову случайный свидетель нескольких часов жизни Лермонтова, ремонтер Борисоглебского Уланского полка, Петр Иванович Магденко: «Солнце уже закатилось, когда я приехал в город, или вернее, только крепость Георгиевскую. Смотритель сказал мне, что ночью ехать дальше не совсем безопасно. Я решился остаться ночевать и, в ожидании самовара, пошел прогуляться.

Вернувшись, я только что принялся пить чай, как в комнату вошли Лермонтов и Столыпин… На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен), поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов…– Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты…

Столыпин сидел задумавшись. «Ну, что? – спросил я его, – решаетесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь мне поручено везти его в отряд. Вон – говорил он, указывая на стол, – наша подорожная, а там инструкция – посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть инструкцию посовестился и, признаться, очень о том жалею.

Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпины, произнес повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск!». С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: «Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом – едем отряд, если решеткой – едем в Пятигорск. Согласен?»

Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен и к нашим ногам упал решеткой вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск!».

Итак, снова Кавказ. До 18401 года Лермонтов побывал на Кавказе дважды. Когда царь ссылал сюда Лермонтова в первый раз за стихотворение «Смерть поэта» в 1837 году, он надеялся, что ссылка образумит юношу с пылким воображением. Но поэт не оправдал надежд Николая.

...я не изменюсь, и буду тверд душой,

Как ты, как ты, мой друг железный.

Эти строки из стихотворения Лермонтова «Кинжал», написанного им сразу по возвращении из первой ссылки в Петербург, являются как бы ответом царю.

Вторично Лермонтов был сослан на Кавказ в 1840 году, за дуэль с Барантом, сыном французского посланника в Петербурге. Теперь царь ссылал уже зрелого поэта с твёрдыми убеждениями, непримиримого врага трона и аристократии, и лично назначил ему Тенгинский полк.

Советское лермонтоведение (С.А. Андреев-Кривич) расшифровало тайный смысл распоряжения Николая I о ссылке Лермонтова именно в Тенгинский полк. Это был смертный приговор поэту. Секрет этого распоряжения заключался в том, что Тенгинский полк, находившийся на Черноморском побережье, был в невероятно тяжелых условиях.

«Укрепления береговой линии от времени и действия беспрерывных дождей пришли в полное разрушение... Не в лучшем состоянии находилось и вооружение»,– описывал положение Черноморских укреплений историк Тенгинского полка Ракович.

Выходить за валы укрепления было опасно, так как горцы все время вели наблюдение. «Даже нередко могилы приходилось исторгать у варваров с оружием в руках и платить за них жизнью товарищей усопшего», – писал корпусный командир Головин. В довершение этого лихорадка и цинга косили людей. Смертность доходила до 50%, «случалось, что девять десятых числа солдат лежали больными». (Ракович).

Да, царь хорошо знал положение Тенгинского полка.

Военные власти на Кавказе не поняли царского приказа, его тайного смысла, а, может быть, зная, в каких условиях находился Тенгинский полк, отнеслись к поэту бережно и потому легко согласились на просьбу поручика – направить его в Чеченский отряд.

После двух экспедиций в Чечню в 1840 году Лермонтов был дважды представлен к наградам. Эти награды поддерживали надежду на отставку, о чем поэт теперь настойчиво хлопотал. Но царь собственноручно вычеркнул имя Лермонтова из представленного кавказским военным начальством наградного списка.

Мало этого, Николай «повелеть соизволил», чтобы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку.

Значит, Лермонтов должен был испытать все тяготы, какие приходились на долю тенгинцев, и участвовать во всех боях, из которых, как свидетельствуют историки Тенгинского полка, возвращались немногие.

Царское указание и в 1841 году не было выполнено, оно запоздало: Лермонтов приехал в Ставрополь в мае, а царь сделал свое распоряжение в июне. На Кавказе же оно было получено после смерти поэта...

В Ставрополе военные власти вновь допустили «оплошность», назначив Лермонтова в действующий отряд в Дагестане.

Ожидая в Ставрополе назначения, Лермонтов пишет бабушке: «Теперь не знаю сам еще, куда поеду; кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру» и добавляет: «а оттуда постараюсь на воды».

Поездки на Кавказские Минеральные Воды после экспедиций обычно разрешались офицерам. «Им не запрещалось отлучаться с постов не только в ближайшие казачьи поселки, но даже и на минеральные воды, где шумно шла жизнь во время съезда посетителей», – сообщали историки военных полков.

«Музыка, балы, собрания, гулянья по окрестностям, обеды в рощах Машука, пикники, все удовольствия, забавы и развлечения... делали пребывание на водах весьма приятным», – писал корреспондент тифлисской газеты «Кавказ». «Не удивительно поэтому, что молодежь наша стремилась на минеральные воды», – добавляет другой свидетель жизни кавказских полков.

А вот что рассказывал Чиляев Мартьянову о Пятигорске 1841 года.

«Пятигорск в 1841 году, был маленький, но довольно чистенький и красивый городок. Расположенный в котловине гор, при реке Подкумке, он имел десятка два прихотливо прорезанных в различных направлениях улиц, с двумя-тремя сотнями обывательских, деревянных, большей частью одноэтажных, домиков, между которыми там и сям выдвигались и гордо смотрели солидные каменные казенные постройки, как-то: ванны, галереи, гостиницы и др. В центре города, почти у самих минеральных источников, ютился небольшой, но уже хорошо разросшийся и дававший тень бульвар, на котором по вечерам играла музыка. Городок с мая до сентября переполняйся приезжавшей на воды публикой; у источников, в казино и на бульваре появлялась масса больных обоего пола и всех рангов, чинов и состояний. Жизнь пробуждалась, и обыденную городскую скуку и сплетни сменяли веселье, шум и суета».

Лермонтов всячески оттягивал возвращение в отряд. Потому-то поэт и решил заехать сначала в Пятигорск. О том, что он «не намерен очень торопиться», Лермонтов еще перед отъездом из Петербурга – в феврале 1841 г. – заявлял в письме товарищу.

Перечитайте последние письма Лермонтова: основной их мотив – отставка. Вот письмо товарищу – А.И. Бибикову: «Уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку…». Вот письмо бабушке из Москвы: «Жду с нетерпением письма от Вас с каким-нибудь известием». Ей же из Ставрополя: «Пожалуйста, оставайтесь в Петербурге: и для Вас и для меня будет лучше во всех отношениях». «Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощенье, и я могу выйти в отставку».

10 мая Лермонтов пишет С.Н. Карамзиной из Ставрополя, что он отправляется в экспедицию со Столыпиным и просит пожелать ему легкого ранения. «Это самое лучшее, что только можно мне пожелать».

Легкое ранение, о котором на Кавказе мечтали многие военные, несомненно, было бы самым лучшим выходом для Лермонтова: оно могло дать ему право на отставку.

После гибели поэта многие вспоминали, что он в последние месяцы жизни часто говорил о скорой смерти, и удивлялись такой проницательности. Но ведь Лермонтов был слишком умен, чтобы не понимать свою обреченность, пока он в военном мундире.

Пройдя освидетельствование врачебной комиссии при пятигорском военном госпитале, Лермонтов и Столыпин приступили к лечению.

Лермонтов лечился усердно. Меньше чем за месяц – с конца мая по 15 июня – он принял 23 ванны. Так ли уж нужны были ему эти минеральные ванны? Вряд ли! Но он хотел как можно дольше задержаться в Пятигорске до получения ответа об отставке. А на каком основании можно продлить пребывание на курорте? Основание единственное: болезнь, необходимость принимать именно серные ванны.

Новость о приезде Лермонтова быстро разнеслась по Пятигорску. «Сезон в 1841 г. был одним из самых блестящих», – вспоминал А.И. Арнольди1. Съехалось тогда в Пятигорск до 1500 семей. Среди приезжих оказались знакомые Лермонтова и по Петербургу, и по тем полкам, в которых ему приходилось служить. Было несколько знакомых еще по первой ссылке, значившихся по формуляру «из государственных преступников». Это были декабристы.

Но Лермонтовым интересовались не только друзья и знакомые. Даже посторонние люди стремились если не познакомиться, то хотя бы посмотреть на автора «Героя нашего времени». Рассказывали, что, когда Лермонтов бывал на бульваре или у источников, «ему предшествовал шепот: «Лермонтов идет» и все сторонилось, все умолкало, все прислушивалось к каждому его слову, к каждому звуку его речи». В не меньшей степени интересовались поэтом и его враги, которых оказалось здесь тоже немало.

Двери лермонтовской квартиры были гостеприимно открыты для всех. Приходили друзья, приходили мало знакомые, а иногда и вовсе не знакомые люди. Всех встречал веселый, радушный хозяин.

Я рожден с душою пылкой,
Я люблю с друзьями быть,

– признавался поэт еще в юности.

«Летом 1841 г. в Пятигорске собралось много молодежи, – вспоминал позднее бывший слуга Лермонтова Христофор Саникидзе. – Эта молодежь собиралась в квартире Лермонтова, где велись бесконечные споры и разговоры».

Сам Михаил Юрьевич был человек весьма веселого нрава, хотя в то же время не любил много говорить, а любил больше слушать... Иногда сквозь веселость у него проглядывала необыкновенная задумчивость. Во время появления у него такой задумчивости он не любил, чтобы его беспокоили, и не любил, если в это время заходили к нему товарищи.

С прислугой поэт был очень добр, ласков, а своего старого камердинера любил как родного и часто слушался его советов».

Декабрист Н.И. Лорер вспоминал, что в «Домике» у Лермонтова он познакомился со многими людьми. «Число лиц, теснившихся вокруг поэта, было велико», – утверждал и Чиляев.

Вот что рассказывал он о жизни в «Домике» в течение двух месяцев 1841 г.

«Квартира у него со Столыпиным была общая, стол держали они дома и жили дружно»

«На обед готовилось четыре-пять блюд, по заказу Столыпина. Мороженое же, до которого Лермонтов был большой охотник, ягоды и фрукты подавались каждодневно. Вин, водок и закусок всегда имелся хороший запас. Обедало постоянно четыре-пять, а иногда и более приглашенных, или случайно приходивших знакомых, преимущественно офицеров.

После обеда пили кофе, курили и балагурили на балкончике, а некоторые спускались в сад полежать на траве в тени акаций и сирени. Около 6 часов подавался чай, и затем все уходили. Вечер, по обыкновению, посвящался прогулкам, танцам, любезничанью с дамами или игре в карты».

Друг и родственник поэта, Алексей Аркадьевич Столыпин, был моложе Лермонтова, но рассудительнее его и уравновешеннее. По складу характера его можно назвать флегматиком, совершенно неспособным на резкие выходки, шалости, озорство. Потому-то бабушка Лермонтова, узнав, что Столыпин также едет на Кавказ, поручила ему опекать буйную голову внука. Только напрасно бабушка так надеялась на благоразумие своего племянника. Он во всем подчинялся обладавшему сильной волей Лермонтову. Так, Столыпин пытался уговорить Михаила Юрьевича не заезжать в Пятигорск, а отправиться прямо в отряд. А вышло, как хотел Лермонтов. И так было всегда.

Чиляев рассказывал Мартьянову, чем кончались благоразумные советы Столыпина.

«Ну, ты у меня, – отвечал ему обыкновенно Лермонтов, смеясь, – вторая бабушка. Боишься, чтобы я не замарал курточки!» Или: «Конечно, конечно, все это очень хорошо, но только скучно!»

Столыпин доводился Лермонтову дядей. Дружны они были еще с юнкерской школы, затем вместе служили в лейб-гвардии гусарском полку. Лермонтов посвятил Алексею Аркадьевичу шуточную поэму «Монго». С того времени и доныне к имени Алексея Аркадьевича Столыпина добавляется это прозвище.

Характеристика, которую дал Лермонтов в поэме своему дяде, вполне согласуется с теми отзывами о Монго, которыми полны воспоминания о нем современников.

Это был «совершеннейший красавец… Изумительная по красоте внешняя оболочка была достойна его души и сердца, – так писал Лонгинов, прекрасно знавший Столыпина. – Назвать «Монго» Столыпина - значит для людей нашего времени то же, что выразить понятие о воплощенной чести, образце благородства, безграничной доброте, великодушии и беззаветной готовности на услугу словом и делом.. Вымолвить о нем худое слово не могло бы никому прийти в голову и принято было бы за нечто чудовищное».

Некоторые лермонтоведы (Герштейн, Недумов) высказывали сомнение в той дружбе, которая связывала Лермонтова и Столыпина.

Но вряд ли поселился бы поэт в одном домике с Манго, если бы не питал к нему того уважения, о котором вспоминал Васильчиков много лет спустя.

А Васильчиков писал в 1872 г., что к тому разряду людей, к которым Лермонтов имел «особое уважение» принадлежал в последний период его жизни прежде всех Столыпин.

Васильчиков имел право это утверждать, т.к. в течение двух месяцев вся жизнь Лермонтова и Столыпина протекала у него на глазах.

У Столыпина «была неприятность по поводу одной дамы, которую он защитил от назойливости некоторых лиц». Сообщая этот факт, профессор Висковатов не назвал имени «некоторых лиц» по цензурным условиям. Между тем было хорошо известно, что молодую особу преследовал царь.

Монго был секундантом Лермонтова на его дуэли с Барантом. Он в то время находился в отставке. Но после лермонтовской дуэли ему пришлось снова надеть военный мундир. Это наказание за участие в дуэли присудил Столыпину Николай I. Тогда же, в 1840 г., Столыпин уехал на Кавказ, служил там в Нижегородском полку, участвовал в Чеченской экспедиции. Возвращаясь теперь из отпуска после бесплодных хлопот о разрешении остаться в Петербурге, Монго заехал вместе с Лермонтовым в Пятигорск.

Он-то и вел все хозяйство в «Домике». Слуг было четверо, из них двое крепостных. Один из этих крепостных – Андрей Соколов, камердинер Лермонтова, – вспоминался современниками почему-то стариком, хотя в 1841 г. ему было всего 45 лет. Второй крепостной – Иван Вертюков – ухаживал за лошадьми: их у Лермонтова было две. Красавца скакуна - серого Черкеса он купил тотчас по приезде в Пятигорск. «Иногда по утрам Лермонтов уезжал на своем лихом Черкесе за город, – рассказывал Чиляев, – уезжал рано и большей частию вдруг, не предупредив заблаговременно никого: встанет, велит оседлать лошадь и умчится один».

Кроме двух крепостных было еще двое наемных слуг; повар и помощник камердинера.

По рассказам Чиляева, можно думать, что жизнь в «Домике» протекала тихо, спокойно, что обитатели флигеля интересовались только хорошим обедом, балагурили с товарищами и любезничали с дамами.

Все это было, но не это составляло содержание жизни «Домика».

Свидетельств о том, что говорилось в «Домике», не сохранилось, но то, что здесь горячо, свободно и смело обсуждались все вопросы, которые волновали тогда лучшие умы русского общества, - несомненно. И вряд ли где-нибудь в Пятигорске еще, кроме «Домика», царила та непринужденная обстановка, которая располагала к откровенности. Каких только разговоров и споров, чаще всего именно споров, не слышали стены «Домика»!

Известно, что Лермонтов не стеснялся высказывать свои взгляды ни в разговорах, ни в письмах. Искренний и правдивый, он никогда не кривил душой.

Случайный попутчик поэта в последней его поездке в Пятигорск, Петр Иванович Магденко, свидетельствовал, что «говорил Лермонтов и о вопросах, касавшихся общего положения дел в России. Об одном высокопоставленном лице я услышал от него тогда в первый раз в жизни моей такое жесткое мнение, что оно и теперь еще кажется мне преувеличенным».

Вспоминал и князь Васильчиков1, что Лермонтов обычно выражал свои чувства не только в стихах, «но и в ежедневных светских и товарищеских своих отношениях».

Художник Пален, участвовавший в Чеченской экспедиции в 1840 г., также рассказывал о смелых и резких «осуждениях» Лермонтовым «известных всем лиц».

Немецкий поэт Боденштедт читал письма поэта Глебову2. Он утверждал, что в письмах этих, «были изречения, которые, сделавшись известны, могли бы иметь серьезные последствия».

Если Лермонтов не постеснялся в разговоре со случайным спутником высказать свое «жесткое мнение» о «высокопоставленном лице» – вполне вероятно, что речь шла о самом царе, – то, надо думать, что в своей квартире, среди товарищей, особенно в разговоре с декабристами, он мог позволить себе суждения еще более откровенные, еще более «жесткие». Нам остается только строить догадки.

Кто же были собеседники поэта? С кем он мог говорить о судьбах России и ее народе, о философии Запада и Востока, о литературе?

Прежде всего, те из сосланных в 1826 г. на каторгу декабристов, которые были переведены в 1837 г. из Сибири на Кавказ рядовыми в разные полки. В 1841 г. многим из них разрешено было провести лечение на Кавказских Минеральных водах.

По своим передовым взглядам, и по своей разносторонней образованности это были выдающиеся люди России того времени.

Наиболее близким Лермонтову и наиболее им уважаемым был декабрист Назимов.

Михаил Александрович Назимов, сосланный, на поселение в Сибирь на 20 лет, в 1837 г. вместе с другими товарищами попал на Кавказ и как рядовой назначен в Кабардинский егерский полк. Высокообразованный, отличавшийся высокими нравственными качествами, Назимов пользовался среди товарищей огромным уважением и влиянием.

«Не много людей встречал я с такими качествами, талантами и прекрасным сердцем, всегда готовым к добру, каким был Михаил Александрович», – говорил о Назимове его товарищ, декабрист Лорер.

Связанный по «Северному обществу» с Рылеевым, А.А. Бестужевым и другими декабристами, Назимов мог рассказывать собравшимся в «Домике» о тайном обществе, о его вождях. Вероятно, расспрашивали его и о казни пяти декабристов, которую ему пришлось наблюдать из окна камеры страшной Петропавловской крепости.

Как и Лермонтов, Назимов отличался широтой политических и литературных интересов. Вопросы, которых они касались в беседах, были, надо полагать, самые разнообразные.

Споры между Лермонтовым и Назимовым возникали тогда, когда разговор касался современного положения России. Об этих несогласиях вспоминал позднее и сам Назимов.

«Над некоторыми распоряжениями правительства, коим мы (декабристы. – Е.Я.) от души сочувствовали, он глумился», – писал Назимов.

Декабристы, несомненно, сочувствовали созданию в 1837-1838 г.г. министерства по делам государственных крестьян и особого «Секретного комитета» по крестьянским делам, деятельность которого они восприняли как шаги для ликвидации крепостного права.

Еще одно распоряжение тех же лет – об издании в провинции первых газет – «Губернских ведомостей» – также должно было вызывать сочувствие декабристов.

Провинции впервые дана собственная пресса! Передовой русской интеллигенцией это было воспринято как отрадное явление (в 1838 г. «Губернские ведомости» стали издаваться в 42 губерниях). У Лермонтова же эти «распоряжения правительства» вызывали только «глумление» и «насмешки». А разве он не был прав? «Секретный комитет» далее обсуждения проектов не пошел, а задачей «Губернских ведомостей» было формирование общественного мнения провинции в духе, нужном правительству.

Как ни душило правительство Николая прогрессивную мысль, она пробивалась наружу в разных формах. Ряд либеральных уступок, воспринятых декабристами как «благостные» перемены в судьбах России, оказался для правительства неизбежным. Но Лермонтов знал цену этим уступкам. Его собственная судьба служила иллюстрацией действительному положению вещей.

Если в спорах с Назимовым, которого Лермонтов глубоко уважал, он ограничивался шутками и насмешками, то с товарищами противоположного настроения поэт мог быть очень резок.

«Я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных», – вспоминал декабрист Николай Иванович Лорер.

Несмотря на 11-летнюю каторгу и 5-летнюю службу рядовым на Кавказе, Лорер не утратил присущего ему оптимизма. Этим же летом, произведенный в прапорщики, он был в особенно благодушном настроении.

«Одним шагом я приблизился к свободе», – радостно повторял он.

Такого «забвения зол» Лермонтов не мог понять. Его боевой, страстной, протестующей против всякого насилия натуре смирение было чуждо. Оптимист Лорер подвергал, вероятно, резким его нападкам и насмешкам. Лорер уходил из «Домика» несколько обиженный и все-таки продолжал бывать там ежедневно. Лорер знал множество анекдотов, мастерски их рассказывал и часто каким-нибудь остроумным словцом разряжал слишком накалившуюся атмосферу.

Два брата Беляевых, оба декабристы, также часто приходили в «Домик». Со старшим из них – Александром Петровичем, – споры были неизбежны. Александр Беляев доказывал, что крепостное право, – а о нем, несомненно, было особенно много разговоров в «Домике», – можно уничтожить «на религиозных началах». Лермонтов же мог только смеяться над идиллической картиной падения рабства от евангельской проповеди. Впрочем, с А.П. Беляевым были не только споры. Ведь он хорошо знал Александра Ивановича Одоевского, с которым Лермонтов познакомился и подружился на Кавказе в 1837 г. Памяти Одоевского Михаил Юрьевич посвятил чудесное стихотворение:

Я знал его: мы странствовали с ним

В горах Востока и тоску изгнанья

Делили дружно.

(«Памяти А.И. Одоевского», 1839 г.).

Эти первые строки стихотворения приоткрывают душевное состояние Лермонтова во время первой ссылки: она была для поэта далеко не веселым путешествием по Кавказу.

Александр Беляев мог вспоминать об Одоевском, читать его стихи, которые никогда не увидели света.

А сколько еще интересных людей бывало в «Домике»! Вот – поэт Александр Николаевич Креницын. Прапорщик 18-го егерского полка, он был разжалован в рядовые за организацию бунта в Пажеском корпусе. На Кавказе Креницын близко сошелся с А.А. Бестужевым. После его смерти Александр Николаевич бережно собрал портреты декабристов, присланные А.А. Бестужеву из Читинского острога братом Николаем. Старший из братьев Бестужевых, Николай, в течение многих лет рисовал в Сибири портреты участников заговора. Креницын переслал портреты младшему Бестужеву, Павлу, в Петербург.

Об этих портретах, об авторе их, обо всей семье Бестужевых, из которой вышли четыре брата-декабриста, а главным образом об Александре Александровиче Бестужеве-Марлинском, несомненно, было много разговоров в «Домике», когда приходил Креницын.

Не так часто, как другие декабристы, бывал в «Домике» Александр Иванович Черкасов. Это был неутомимый собиратель фольклора, его живые рассказы о народном творчестве собеседники слушали с увлечением.

Бывал здесь и декабрист А.И. Вегелин. Его в «Домике» прозвали диктатором за нетерпимость к возражениям, слишком серьезный и важный вид. Молодежь, а ведь Лермонтов и многие его товарищи были еще так молоды, во всем находила повод для шуток.

Прозвища обычно придумывал Лермонтов.

«Всех окрестит по-своему», – вспоминал один из постоянных посетителей «Домика» Николай Павлович Раевский, поручик Тенгинского полка, очень любивший Михаила Юрьевича и впоследствии очень тепло вспоминавший о нем.

А какие живые, интересные беседы завязывались в «Домике», когда туда приходили командир Нижегородского полка полковник С.Д. Безобразов и художник Г.Г. Гагарин, известный своими прекрасными кавказскими рисунками.

Оба они совсем недавно участвовали в знаменитой в истории Кавказской войны Черкейской экспедиции. Аул Черкей в Дагестане считался неприступным. Шамиль будто бы уверял жителей аула, что они могут спать совершенно спокойно, так как Черкея русским никогда не взять. Овладеть этим аулом было действительно трудно. В 1841 г. аул был все же взят.

За эту экспедицию полковник Сергей Дмитриевич Безобразов был представлен к производству в генералы. Очень простой, никогда не дававший почувствовать разницу в чинах, Сергей Дмитриевич оставался среди товарищей таким же живым собеседником, каким был всегда.

Для Лермонтова рассказы Безобразова и рисунки Гагарина были особенно интересны: ведь он хорошо знал характер

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: