Последний приют поэта (о Лермонтове)
В последующие годы в статьях, посвященных Кавказским Минеральным Водам, стали появляться строки и о «Лермонтовском домике».
В 1903 году в газете, издаваемой Управлением Кавказских Минеральных Вод, появилась заметка о скудости воспоминаний о Лермонтове в Пятигорске.
«На Кавказских Минеральных Водах каждая пядь земли связана с именем поэта», – напоминает сотрудник газеты и задает вопрос: «Что сделал Пятигорск и его пригороды для увековечения славного имени? Ни школ имени Лермонтова, ни Лермонтовского общества, ни музея его имени».
Тут бы, казалось, и следовало поставить вопрос о выкупе «Домика» из частных рук. Но газета такого вопроса не поднимала. Его вообще не поднимал никто.
Весной 1908 года в Пятигорске побывал сотрудник Петербургской реакционной газеты «Новое время» публицист Василий Васильевич Розанов. Он нашел, что «Домик» необыкновенно чисто содержится хозяином.
Хозяин усадьбы, коллежский советник П.С. Георгиевский, «одинокий старичок», встретил гостя приветливо и обошел с ним комнаты «Домика» и сад.
«Все, как было при нем», – заверил публициста хозяин.
В июне того же 1908 года Розанов поместил в «Новом времени» пространную статью, в которой с умилением вспоминал «одинокого старичка», похожего на Максима Максимыча.
«Вот удачный преемник жилища поэта! Кому же хранить его лучшую реликвию...» – восторженно восклицает публицист, очарованный «старичком».
А между тем хозяин не мог даже сказать, в какой из комнат была спальня поэта. Зато он показал Розанову в «красном углу»1 под стеклом огромный образ божьей матери, а неподалеку от образа фотографии своих родственников, снятые «с живых и с усопших в гробу – матери, отца и покойного брата»...
О встрече с этим же хозяином Лермонтовской усадьбы сохранились воспоминания поэта Ивана Алексеевича Белоусова, побывавшего в Пятигорске в 1909 году.
«Как только я приехал в Пятигорск, у меня явилось желание посетить места, освященные пребыванием поэта», – писал Белоусов. – Главная мечта моя была осмотреть «Лермонтовский домик».
Встретив в Пятигорске приятеля, Белоусов вместе с ним отправился разыскивать «Домик».
«По указанию встречных, мы без труда нашли улицу, где находился «Лермонтовский домик», но самый дом отыскать было довольно трудно. С улицы нет никаких следов и примет, что дом этот Лермонтовский. На воротах вывесочка с фамилией Георгиевского; но мы с приятелем уже запаслись сведениями, что именно Георгиевскому и принадлежит дом, в котором жил Лермонтов.
Входим через ворога во двор – ни души. Когда же мы подходили к другому флигельку внутри двора, появилась какая-то девушка, с виду прислуга.
– Вам кого угодно? – спросила она.
– Нам хотелось бы осмотреть дом Лермонтова.
– Да вот он, – указала она на флигелек, около которого мы стояли. Видим, действительно, около парадного входа прибита дощечка с надписью: «Здесь жил М.Ю. Лермонтов 1837-1841 гг.»
– А как же нам осмотреть внутренность дома? – обратились мы к девушке.
Та стоит в нерешительности.
– Право, не знаю как... Хозяина надо спросить.
– Ну что ж? Спроси. Мы подождем. – Девушка скрылась за углом флигелька.
– Так вот он какой, Лермонтовский домик-то! – проговорил мой приятель, – а я ведь его представлял себе не таким. Судя по старинным снимкам, это была простая мазанка с камышовой крышей; теперь это хороший кирпичный, под железной крышей, особняк. Да он как будто размером больше стал...
Не успел еще мой приятель окончить своих размышлений, как снова появилась встретившая нас вначале девушка.
– Хозяин обедает, потому не может вас принять, – заявила она.
– Какая неудача! Что ж делать, надо уходить, – предложил я своему приятелю.
– Да, нужно, – согласился тот.
Однако мы продолжали стоять около домика. Девушка как будто сжалилась над нами:
– А вы кругом дома обойдите, в сад зайдите, – предложила она.
Мы пошли, по ее указанию обогнули угол дома и очутились в небольшом садике, в углу которого стояла беседка, а между старыми деревьями пестрели на солнце грядки цветов.
Больше смотреть было нечего, мы повернули к выходу и, когда проходили мимо крыльца, увидели стоявшего на нем небольшого роста пожилого человека.
– А вы хотели бы посмотреть дом Лермонтова? – спросил он.
– Очень хотели бы! – ответили мы в один голос.
– Я владелец этого дома, – отрекомендовался он. – Очень уж много народу всякого ходит. Кто его знает, что за народ. Какие нынче времена-то! – высказал свои сомнения хозяин.
Мы согласились.
– А на вас я поглядел, – вижу, люди почтенные. Милости прошу в дом.
Мы с радостью последовали за ним и, пройдя через парадное крыльцо, очутились в светлой, уютной, чисто прибранной комнатке.
– Вот тут, – начал свои объяснения хозяин, – всего четыре комнатки, как и при Лермонтове было, так они и остались в неприкосновенности. И окна те же, на тех же местах. Только я, видите ли, чтобы сохранить этот домик от разрушения, обложил его стены кирпичом, а камышовую крышу, от времени совершенно развалившуюся, заменил железной1. А вот эта пятая комнатка – уже в пристройке, ее при Лермонтове не было.
– То-то, – заметил мой приятель, – я, как поглядел снаружи на дом, подумал, что здесь что-то не так.
– Все так, все так! – поспешил успокоить хозяин, – все, как при Лермонтове, а пристройка – это отдельно... теперь в сад пожалуйте, там тоже есть кое-что, – предложил хозяин.
Мы снова очутились в саду.
– Видите, – говорил хозяин, – вот старая акация. Она стоит как раз против итальянского окна, – может быть, здесь находился кабинет Лермонтова. И на самых старинных фотографиях и рисунках это дерево изображено на этом самом месте. Да, тут много есть современников Лермонтова. Вот ореховое дерево, вот другое со сломанной вершиной – все остатки сада, который был при Лермонтове. Может быть, сиживал под этими деревьями или в тени их скрывался от солнца.
– А эта беседка – тоже лермонтовская? – прервал я размечтавшегося хозяина.
– Нет, это уж я построил, – ответил он. Вернулся я домой не совсем удовлетворенным, мне стало жаль, что домик, в котором жил один из крупнейших поэтов, не могли сохранить в целости таким, каким он остался после смерти поэта. Можно было бы сохранить и внутреннюю обстановку, собрать вещи, принадлежавшие поэту, и в этом домике устроить маленький музей».
Статью же Розанова, может быть, и не следовало бы вспоминать, тем более что она полна ошибок, если бы в ней не было строк о «Домике Лермонтова».
«Мне кажется, – писал между прочим Розанов, – что ценность и интерес Лермонтовского домика и сада будут все возрастать со временем. Мне даже кажется необходимым взять все это место в казну или в собственность города, сохраняя домик как реликвию». В большом доме автор предлагает устроить библиотеку или читальню имени Лермонтова. Но, несмотря на то, что газета «Новое время», субсидируемая правительством, была органом влиятельным в высших кругах, судьбу «Домика» статья не изменила.
Стали носиться слухи, что «одинокий старичок», похожий на Максима Максимыча, не прочь продать усадьбу, если за нее дадут неплохую цену.
Слухи проникли в центр России. И вот житель Твери, Александр Иванович Иванов, составляет записку о спасении «Домика», которую озаглавил: «О сохранении домика Лермонтова в Пятигорске». Перечислив те изменения, которые претерпел «Домик» с тех пор, как Лермонтов покинул его навсегда, Иванов деловито сообщает:
«Усадьба, в состав которой входит домик Лермонтова, составляет частную собственность бывшего пятигорского казначея Павла Семеновича Георгиевского и им продается за 18000 рублей, пока ему дают 12000 рублей. Продажа усадьбы в частные руки, вероятно, повлечет уничтожение драгоценной реликвии нашей литературной истории, так как в Пятигорске, особенно вблизи Машука, быстро возникают громадные дворцы санаторий.
Едва ли можно ныне рассчитывать на ассигнование непосредственно из казны 18000 рублей, но есть возможность обойти это затруднение. Управление Кавказских Минеральных Вод могло бы приобрести усадьбу Георгиевского и использовать ее для своих хозяйственных надобностей, подобно тому, как в интересах своих пациентов это управление поддерживает много сомнительных достопримечательностей (Замок коварства и любви, грот Лермонтова и др.).»
Воспользовавшись пребыванием в Твери президента Академии наук, великого князя Константина Константиновича, Иванов вручил ему лично записку. Президент отметил «собственной рукой» где, когда и от кого получил записку. Это было 19 февраля 1909 года.
Записке был дан ход. В Отделении русского языка и словесности завели «Дело о приобретении домика Лермонтова в Пятигорске». В Академии наук «Дело» не залежалось. 11 марта, всего через три недели со дня вручения записки Иванова президентом, в Пятигорск, в адрес Управления Кавказских Минеральных Вод, был направлен следующий запрос:
«Узнав о том, что усадьба, в состав которой входит домик Лермонтова, в настоящее время продается собственником ее, П.С. Георгиевским, и, опасаясь того, чтобы эта продажа не повлекла за собой уничтожения ценного для литературной истории нашего памятника, каковым является флигель, где великий поэт провел последние четыре года своей жизни, разряд изящной словесности при Отделении русского языка и словесности Императорской Академии наук имеет честь, по предложению августейшего президента и Академии наук, обратиться в Управление Кавказских Минеральных Вод с вопросом – не могло ли бы оно приобрести усадьбу г. Георгиевского и использовать ее для своих хозяйственных надобностей».
Подписал председательствующий А. Шахматов. 17 марта 1909 г. отношение академии было принято в Управлении Кавказских Минеральных Вод и здесь легло в папку с надписью: «Новое дело».
Запрос Академии наук обошел все отделы Управления Вод, дважды побывал во врачебно-техническом комитете – совещательном органе при директоре – изучался специальной комиссией, обследовавшей «Домик» в натуре. Через четыре с половиной месяца был послан ответ академии.
Отметив изменения, которые претерпел «Домик», директор сообщал:
«...означенный выше домик, где жил поэт М.Ю. Лермонтов в Пятигорске, потерял ценность исторического памятника».
За этими поистине удивительными строками следовал еще один абзац: «К изложенному выше считаю необходимым присовокупить, что у Управления Вод, живущего исключительно на свои специальные средства, в настоящее время вовсе не имеется средств на приобретение означенного домика».
Каким бездушием, каким бюрократизмом веет от этого ответа! Это была отписка, свидетельствовавшая о полном непонимании значения драгоценных стен «Домика».
Как не вспомнить горьких строк Якимова: «Домик» барыша никакого не даст».
На покупку Лермонтовской усадьбы требовалось всего 15 тысяч рублей. В бюджете Управления Вод тех лет это была более чем скромная цифра. Как раз в эти годы Управление Вод начало богатеть, широко развивая экспорт нарзана.
«Новое дело» в Управлении Вод этим ответом 30 июля закончилось. Оно заняло всего 11 листов.
А в Отделении русского языка и словесности Академии наук «Дело о приобретении домика Лермонтова в Пятигорске» 1909 годом не закончилось. Оно имело продолжение, и в архиве Академии наук сохранилось 32 листа.
XII
Переписка Академии наук с Управлением Кавказских Минеральных Вод встревожила Георгиевского: не придется ли ему уступить свою усадьбу городу или Управлению Вод по оценке, установленной городской оценочной комиссией, то есть за 15 тысяч рублей, в то время как частный покупатель не прочь дать и 18 тысяч. Георгиевский стал торопиться с продажей.
Но тут выяснилось одно, казалось бы, незначительное обстоятельство, сыгравшее, однако, свою роль в истории «Домика». Сведения о переписке Академии наук с Управлением Вод стали известны не только Георгиевскому, но и проникли в печать: 14 апреля 1909 года в местной газете «Пятигорское эхо» появилась заметка о том, что при рассмотрении во врачебно-техническом комитете запроса Академии наук «некоторые члены комитета заявили, что дом, где жил Лермонтов, потерял свой прежний вид и как памятник не представляет исторического интереса. По имеющимся старинным фотографиям «Домик Лермонтова» не походит на дом Георгиевского».
Покупатели насторожились. За дом, не имеющий исторического значения, давать, по их мнению, 18 тысяч не стоило.
Георгиевский пытался спасти положение. В той же газете он напечатал письмо в редакцию, в котором писал: «Не считая себя достаточно компетентным, чтобы судить о том, что дом, претерпевший изменения, вместе с тем потерял бы и свое первоначальное значение, как исторический памятник, я могу лишь сказать, что все основные контуры дома, его планировка, расположение и количество окон и дверей вполне тождественны со всеми старыми фотографиями и картинами».
Ведущий переговоры о покупке дома купец Мещеряков, крупный рыботорговец на Минеральных Водах решил все же «повременить». А в декабре 1910 года П.С. Георгиевский скоропостижно скончался. Усадьба перешла к его брату – В.С. Георгиевскому. Новый владелец желал как можно скорее разделаться с наследством и торопился продать Лермонтовскую усадьбу.
«Невольно вспоминаешь пошлый и длительный торг с хозяином дома в городской управе насчет дороговизны», – писал свидетель этого торга, редактор пятигорской газеты «Кавказский край» А.Б. Арутинов в письме к автору этих строк.
Общественность города всполошилась. Кавказское горное общество и общество пособия бедным, объединившие почти всю интеллигенцию Пятигорска, поставили целью спасти «Домик» от частного владения. Сколько заседаний было посвящено этому вопросу! Сколько сделано предложений! Но беда заключалась в том, что, кроме горячего желания сберечь Лермонтовскую усадьбу, ни то, ни другое общество ничем не располагало. Не было денег, чтобы купить усадьбу.
Между тем в московской газете «Русское слово» 15 января 1911 года появляется телеграмма из Пятигорска такого содержания: «Общество пособия бедным покупает через банк дом, где жил М.Ю. Лермонтов, с целью устроить в нем музей и библиотеку имени поэта».
Поводом дня телеграммы был распространившийся в городе слух, что в Обществе обсуждался вопрос о покупке «Домика» и что даже было предложение заложить в банке один из принадлежавших обществу домов, но трезвые умы легко доказали нереальность этого предложения.
Общество вынесло решение командировать председателя общества в Петербург и в Москву, где сосредоточены Культурные учреждения. Уж они-то не дадут свершиться «позорному делу». Ходатаю по делам «Домика» поручалось поднимать вопрос о его спасении, где только можно встретить поддержку этой идеи: в печати, в Академии наук, среди членов Государственной думы, в любом учреждении.
Была разработана специальная записка. Напечатанная в количестве 200 экземпляров записка имела такое широкое распространение, что потребовался повторный тираж1.
«В г. Пятигорске на Лермонтовской улице в частном владении имеется домик, в котором жил и умер М.Ю. Лермонтов. Владелец дома умер в декабре 1910 года и наследник его предполагает или продать дом или выстроить на его месте большой доходный дом.
Снаружи в доме произведены были некоторые изменения (обложен кирпичом) внутри изменений не произведено (беленые ранее стены теперь оклеены обоями). Имеющееся в Пятигорское благотворительное Общество («О-во Пособия бедным»), желая спасти этот дом, как национальное достояние, в руках Общественной организации, вошло в переговоры с владельцем о продаже дома не частному лицу, а Общественной организации для устройства в нем музея имени Лермонтова и Лермонтовской народной библиотеки и проч.
Владелец заявил, что хотя частные лица предлагают ему за дом 18.000 руб., но в Общественные руки для сохранения памяти поэта он готов продать дом за 15.000 рублей. (Усадьба 490 квадратных сажен, на ней 2 домика по 5 комнат).
О-во Пособие бедным, хотя существует 12 лет, имеет недвижимое имущество (2 дома стоимостью до 25.000 рублей), но содержат много учреждений (народную чайную-столовую, библиотеку, музей, ночлежный дом, школу начальную и студенческий санаторий) и средств на покупку дома не имеет.
Сохранить этот дом в руках Общественных самому О-ву не под силу – нужна широкая помощь для того, чтобы сохранить дом, как народную собственность».
В столицах не было недостатка в сочувствиях. Идею покупки Лермонтовской усадьбы общественной организацией поддерживали и члены государственной думы, и гласные московской и петербургской городских дум, и сенатор Кони, и члены Академии наук. В итоге же выяснилось, что дальше сочувствий дело не пойдет. Академия наук, например, «дарить дом городу Пятигорску» не пожелала.
«Совет Московского общества деятелей литературы и периодической печати, на заседании, которого был сделан доклад о приобретении в общественную собственность того дома, в котором жил Лермонтов, принял эту идею близко к сердцу, как свое собственное дело». Совет общества обещал солидную материальную поддержку в деле покупки «Домика Лермонтова», но и тут все окончилось благими намерениями.
Петербургские газеты, на которые возлагались немалые надежды, не разделяли энтузиазма кавказцев: слух о том, что «Домик» уже не тот, распространился широко. Только две Петербургские газеты поддержали Пятигорских энтузиастов. Напечатаны были статьи только в «Новом времени» и в «Речи». «Речь» поместила даже фотографию «Домика» и горячо призывала к пожертвованиям на покупку Лермонтовской усадьбы. Но получить разрешение на всероссийский сбор пожертвований было очень трудно, да и потребовался бы не один год, пока набралась бы необходимая сумма.
«Домиком» занялось, наконец, городское самоуправление Пятигорска. Вопрос о приобретении Лермонтовской усадьбы обсуждался сначала городской управой.
С полным единодушием городская управа нашла «безусловно необходимым, чтобы домик, где жил и творил певец Кавказских гор, национальный поэт, был достоянием города и служил памятником для всех грядущих поколений о русском гении, связавшем свое бессмертное имя с Пятигорском».
Городская управа «нашла», а решать должна городская дума. В состав городской думы тех лет гласных с высшим и средним образованием входило 37%.
«Купеческий» состав городской думы (63%), вызывал серьезное опасение за результат голосования вопроса покупке «Домика», т.к. для решения вопроса о приобретении недвижимости требовалось «полное единогласие» думы.
– Зачем городу этот маленький домишко? раздались голоса. – Музей, говорят, сделают. А какой от музея может быть доход? Пойдут одни расходы.
Зачем городу платить 15 тысяч за хламовую недвижимость, когда за три тысячи можно купить куда добротнее дом. И какие это заслуги у господина Лермонтова? Что стихи писал? Так их кто теперь не пишет?
И такие разговоры велись перед самым заседанием думы1.
Заседание городской думы открылось 21 апреля I911 года с большим запозданием. Было очевидно, что особенно ярые противники покупки «домика» решили «провалить» этот вопрос, не явившись на заседание.
Однако, через полтора часа тревожного молчания в зале, кворум удалось создать, прибегая порой к «крайним» мерам.
В повестке дня стоял один вопрос: «О покупке городом «Лермонтовской усадьбы». Суть доклада заключается в том, что в уплату усадьбы – 15 тысяч рублей – специальная комиссия предложила сделать заем в городском банке в сумме 10 тысяч рублей, а 5 тысяч внести из «Лермонтовского капитала»2. Но оказалось, что распоряжаться «Лермонтовским капиталом» без разрешения царя городское управление не имеет права.
Теперь требовалось постановление городской думы о займе уже не 10, а всех 15 тысяч, что создавало новые затруднения.
Председатель ставит на голосование вопрос «О покупке Лермонтовской усадьбы» и о займе в 15 тысяч рублей.
Секретарь подсчитывает голоса и объявляет: «Единогласно!»
Результат настолько неожиданный, что какие-то секунды стоит полная тишина. Затем раздаются бурные аплодисменты – редкое явление в этом зале.
Что же произошло? Почему никто не выступил против? Почему противники покупки голосовали «за»? Автор этих строк спросила одного из купцов, почему он голосовал за покупку усадьбы, когда только что утверждал, что эта «затея ни к чему».
– Думать можно что хочешь, а есть еще политика, – ответил тот.
Значит, после 1905 года даже ярые монархисты понимали значение общественного мнения и подчинялись ему.
В протоколе этого заседания так и записано: «За приобретение Лермонтовской усадьбы голосовали все 30 депутатов, присутствовавших на заседании».
Итак, 21 апреля I911 года Пятигорская городская дума вынесла решение: «Приобрести Лермонтовскую усадьбу за 15 тысяч рублей, сделав заем в городском банке».
Казалось бы, вопрос с «Домиком» наконец-то разрешился. Но это только казалось. На самом деле угроза перейти в частные руки по-прежнему висела над Лермонтовской усадьбой.
Журналы заседаний городских дум утверждались начальником Терской области. Был послан на утверждение во Владикавказ и журнал от 21 апреля.
Но начальству о поступившей почте докладывает секретарь. О журналах городских дум докладывал секретарь областного по городским делам Присутствия. Было такое учреждение, которое так и называлось «Присутствие». О журнале Пятигорской городской думы с постановлением о приобретении Лермонтовской усадьбы докладывал начальник области секретарь, который носил фамилию Кадигроб, что давало повод для горьких шуток, так как Кадигроб обычно выискивал разные поводы, чтобы затянуть или совсем не утвердить представленный журнал. На этот раз Кадигроб доложил содержание журнала начальнику области только через полгода, да еще со справкой, что за городом числится задолженность, превышающая годовой доход города. Журнал не был утвержден.
Городская дума в заседании 15 октября подтвердила свое постановление от 21 апреля.
Но Кадигроб и на этот раз изыскал повод для того, чтобы не пропустить журнал: на заседании думы не было двух третей гласных. Не ожидая утверждения журнала начальником области, городская управа решила обратиться непосредственно к наместнику Кавказа. Изложив историю дела и приложив копии двух протоколов заседания городской думы, управа просила наместника разрешить заем в городском банке в размере 15 тыс. рублей на покупку «в городе Пятигорске того дома, в котором провел последние месяцы жизни поэт М.Ю. Лермонтов».
Но как можно было рассчитывать на иное отношение наместника – графа Воронцова-Дашкова – к памяти поэта-бунтаря? Назначенный на этот высокий пост в феврале 1905 года, граф тогда же принял ряд суровых мер для подавления революционного движения на Кавказе. И это был тот самый граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, который организовал в 1881 году «священную дружину» для тайной охраны царя и для борьбы с крамолой.
А, может быть, в памяти графа еще не угасла давняя обида на Лермонтова за то, что он посвятил его матери – графине Александре Кирилловне Воронцовой-Дашковой – «предерзкие» стихи: «Как мальчик кудрявый, резва...» или вспомнились ему семейные рассказы о том, как на балу в доме его отца в 1841 году великий князь Михаил Павлович выразил неудовольствие «присутствием и беззаботным весельем опального поручика Лермонтова».
Кто знает, сколько времени пролежало бы ходатайство Пятигорской думы в канцелярии наместника, если бы дело не приняло совсем другой оборот.
Чья-то дружеская рука протянулась в Отделении русского языка и словесности к столу председательствующего А. Шахматова и положила на его стол записку о спасении «Домика» и два протокола заседания Пятигорской городской думы.
Отделение, еще не так давно отказавшееся от покупки «Домика» сейчас, когда не требовалось расходов, охотно поддержало идею о его сохранении.
Передавая документы в разряд изящной словесности, отделение со своей стороны «считает необходимым возбудить перед президентом Академии вопрос о сохранении «Домика».
Президент вынужден был вторично вмешаться в судьбу Лермонтовской усадьбы.
24 сентября 1911 года Президентом Академии наук отправлено письмо наместнику Кавказа, графу Воронцову-Дашкову1.
«На рассмотрение Разряда изящной словесности, состоящего при Отделении русского языка и словесности Императорской Академии Наук получена записка, касающаяся домика, где жил и умер М.Ю. Лермонтов в Пятигорске. Этот домик нынешний его владелец предполагает или продать или выстроить на его месте большой доходный дом. Разряд изящной словесности, признавая домик Лермонтова в Пятигорске дорогим для отечественного просвещения памятником и считая необходимым сохранить его как национальное достояние, обратился ко мне с соответствующим ходатайством. Сочувствуя этому ходатайству и скорбя по поводу возможности утраты памятника, столь тесно связанного с образом нашего великого поэта, я прошу Вас обратить свое просвещенное внимание на прилагаемую записку и, если Вы найдете это возможным, осуществить высказанное в ней пожелание.
Искренне Вас уважающий Константин».
С пожеланием великого князя наместник не мог не считаться, однако, с ответом не торопился. Только через три месяца, 10-го января 1912 года, Воронцов-Дашков отправляет в Петербург ответ:
«Ваше императорское Высочество! В ответ на письмо от 24 сентября 1911 года за № 74 по возбужденному Отделением русского языка и словесности Императорской Академии Наук вопросу о сохранении для потомства в г. Пятигорске дома, где жил и умер М.Ю. Лермонтов, предположенного ныне его владельцем Георгиевским к продаже, имею честь сообщить Вашему императорскому Высочеству, что Пятигорская Городская Дума, желая увековечить память поэта, в заседаниях своих, состоявшихся 21 апреля и 15 сентября 1911 года, постановила приобрести означенный дом в собственность города за 15 т. рублей и возбудила ходатайство о разрешении займа на эту сумму из средств Пятигорского городского банка, каковой заем мною 6 сего января, на основания п. 4 ст. 79 Гор Пол., согласно с заключением Терского по городским делам Присутствия, разрешен.
Вашего императорского Высочества всепокорнейший слуга
Гр. Воронцов-Дашков».
Итак, заем разрешен. Можно оформлять покупку Лермонтовской усадьбы. Но оказалось, что и теперь еще не все: на гербовый сбор и пошлины при оформлении покупки нотариальным порядком требуется 723 рубля 30 копеек. Такой расход не предусмотрен сметой на 1912 год...
В заседании городской думы эта, отнюдь не веселая справка финансовой комиссии вызвала дружный взрыв смеха. Вспомнив недобрым словом Кадигроба, гласные решили собрать деньги между собой, только бы не затевать новой переписки. Делать этого не пришлось: владелец недавно открытого в Пятигорске электробиографа1 «Сплендид» внес в кассу городской управы необходимую сумму.
XIII
12 марта 1912 года была совершена купчая на приобретение городом Лермонтовской усадьбы у В.С. Георгиевского за 15 тысяч рублей.
Пока тянулось дело с покупкой усадьбы, на страницах местных газет вокруг «Домика» разгорелась яростная полемика. Теперь многим захотелось так или иначе связать свое имя с именем поэта.
В Пятигорске объявился некто Поляков, который, по его словам, в 60-х годах прошлого столетия, то есть через 20 лет после смерти Лермонтова, приехал в Пятигорск в чине прапорщика Тенгинского полка и жил на квартире у Чиляева, в большом доме. Поляков уверял, что занимал те самые комнаты, в которых жил поэт. Поляков «хорошо помнил», что в одной комнате стены были исписаны стихами, а под одним стихотворением была даже подпись «Лер.» Стихи на выбеленных стенах были написаны карандашом. Чтобы «сохранить их для потомства», Поляков заклеил стены бумагой. Но он все-таки спросил хозяина, кто писал эти стихи? Чиляев, так подробно рассказывавший Мартьянову о жизни Лермонтова в «среднем» доме, будто бы ответил: «Наверное, сказать не могу... знаю только, что в этой комнате останавливался Михаил Юрьевич Лермонтов. Быть может, эти стихи и были написаны им самим».
Что же касается того флигеля, который считается лермонтовским, то, по уверению Полякова, его совсем не