Метафорика романа Л.Н. Толстого "Воскресение"
Метафора у Л. Н. Толстого может быть и более распространённой, требовать домысливания. Например, «Умственные силы этого человека – его числитель – были большие; но мнение его о себе – его знаменатель – было несоизмеримо огромное и давно уже переросло его умственные силы» [Толстой 1980, с. 403]. Собственно говоря, в данном примере две метафоры, ведущие к третьей. Л.Н. Толстой называет главный субъект – умственные силы – и даёт ему вторичное наименование «числитель» (в математике: делимое в дроби) на основании, а затем ещё один главный субъект – мнение человека о себе и его вторичное наименование «знаменатель» (в математике: делитель в дроби). Таким образом, человек в целом, его интеллект и восприятие себя, уподобляется дроби, устанавливается взаимозависимость между положительными качествами человека и его самомнением.
В другом примере: «Ничего ты не сделаешь с этой женщиной, - говорил этот голос, - только себе на шею повесишь камень, который утопит тебя и помешает тебе быть полезным другим» [Толстой 1980, с. 153] – метафора распространяется, отсылая уже в качестве второстепенного субъекта не к отдельному предмету или личности, а к целой ситуации. Героиня романа – Катюша Маслова – отождествляется с камнем, связь с нею изображается как наличие камня на шее, невозможность жить так, как хотел бы жить Нехлюдов – с гибелью. И камень (твёрдая горная порода, … а также кусок такой массы) на шее, и женитьба на Масловой (женщине иного круга, с тёмным прошлым) – нечто тяжёлое. Как невозможно плыть с камнем на шее, так якобы невозможно Нехлюдову, женившись на Масловой, быть полезным другим людям.
Стремление донести до читателя свою мысль максимально точно, характерное для творческой манеры Л.Н. Толстого, нередко побуждало писателя прибегать к ещё более развёрнутым текстовым конструкциям, которые оформлялись уже не как тропы-метафоры, а с помощью различных стилистических фигур, прежде всего эпитетов и сравнений, и сочетания всех этих средств. Эпитеты, то есть образные определения, используются как самостоятельное средство метафорического обозначения (то есть не в составе развёрнутой метафоры, а как единственный её представитель в тексте) достаточно редко. Среди немногочисленных примеров такого рода можно найти, например, следующий: «Все дело в ней, мне ведь нужно только, чтобы эта пострадавшая душа отдохнула, – сказал Симонсон, глядя на Нехлюдова с такой детской нежностью, какой никак нельзя было ожидать от этого мрачного вида человека» [Толстой 1980, с. 408] «Детская нежность» – эпитет, уподобляющий чувство взрослого человека чувству ребёнка, на главный субъект по ассоциации переносится значение «чистый, наивный».
Часто Л.Н. Толстым употребляются одновременно метафоры и сравнительные конструкции или метафоры и эпитеты, а иногда и прямое описание того же самого субъекта или ситуации, чем достигается совершенная образность и вместе с тем максимальная точность выражения.
Вот характеристика героя: «Да… это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да… он не то что солгать – не мог притворяться. Не то что тонкокожий, он точно весь был ободранный, и все нервы наружу» [Толстой 1980, с. 411]. Здесь мы видим и метафорический эпитет (хрустальный человек), и сравнительный оборот (точно весь был ободранный), и метафоры (всего насквозь видно, все нервы наружу). Иногда автор сочетает метафору и сравнение для введения вторичного субъекта: «Нынче так набиваются во все места, что беда. Хозяева швыряются народом, как щепками. Везде полно» [Толстой 1980, с. 243] Языковая метафора «швыряются» (пренебрегают, проявляя легкомысленное отношение) выступает определяемым словом по отношению к сравнительному обороту «как щепками» (щепка – тонкая пластинка, отколотая по слою дерева). В обоих случаях причиной такого переноса и сравнения стало значение «ненужности».
Возможно, именно выраженность, однозначность, а значит, и более лёгкое и однозначное восприятие сравнения читателем послужило причиной частого употребления этой конструкции Л.Н. Толстым. Полная структура сравнения включает в себя наименования первичного и вторичного субъектов (субъект и фокус), основания сравнения, а также оператор сравнения. Возьмём, например, описание внешности героини: «Катюша, сияя улыбкой и чёрными, как мокрая смородина, глазами, летела ему навстречу» [Толстой 1980, с. 47]. Здесь субъект – глаза, фокус – смородина, основание сравнения – чёрные.
В своём стремлении передать все оттенки эмоционального состояния персонажа Л.Н. Толстой нередко создаёт целые тексты-метафоры, в которых персонаж «раздваивается», сравнивается сам с собой, и автор описывает уже борьбу неких двух новых личностей, читателю слышны «два голоса»: «Тот животный человек, который жил в нём, не только поднял теперь голову, но затоптал себе под ноги того духовного человека, которым он был в первый приезд свой и даже сегодня утром в церкви, и этот страшный животный человек теперь властвовал один в его душе…
Хоть слабо, но ещё слышен был голос истинной любви к ней, который говорил ему об ней, о её чувствах, о её жизни. Другой же голос говорил: смотри, пропустишь своё наслаждение, своё счастье. И этот второй голос заглушил первый» [Толстой 1980, с. 62]. В результате создания автором такого психологического мини-сюжета, читатель поставлен перед необходимостью выбирать, кому из описанных метафорой «людей» он сочувствует, чью сторону принимает.
Л.Н. Толстой часто сравнивает персонажей с животными и такое сравнение часто тоже становится причиной порождения текстов в тексте: «Он чувствовал себя в положении того щенка, который дурно вёл себя в комнатах и которого хозяин, взяв за шиворот, тычет носом в ту гадость, которую он сделал. Щенок визжит, тянется назад, чтобы уйти как можно дальше от последствий своего дела и забыть о них, но неумолимый хозяин не отпускает его. Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он всё ещё не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина. Ему всё хотелось не верить в то, что то, что было перед ним, было его дело. Но неумолимая невидимая рука держала его, и он предчувствовал уже, что он не отвертится» [Толстой 1980, с. 80].
Для классификации выбранных из текста единиц мы пользовались семантическим основанием: делили их на смысловые группы по типам главных субъектов метафорического (или сравнительного) именования, а также рассматривали и вторичный субъект, определяя метафорические модели.
Предметный мир романа Л.Н. Толстого «Воскресение» может быть разбит на три больших группы. Это:
1) люди, их действия и состояния;
2) предметы и явления мира природы;
3) предметы и явления мира культуры.
Данные группы, и, прежде всего, первая, требуют дополнительной дифференциации. Так, в предметном поле «Люди» выделяются такие субполя, как «Внешность и голос, физическое состояние человека», «Психологическое состояние человека», «Действия человека и отношения между людьми» и т. д. Предметное поле «Мир культуры» подразделено на «Предметы материальной культуры» и «Факты духовной культуры». Данное разграничение, несомненно, не является единственно возможным. Границы между некоторыми группами чрезвычайно зыбки. Так, примеры, иллюстрирующие субполе «Внешность человека» иногда могли бы быть отнесены к субполю «Психологическое состояние», поскольку писатель, уделяя гораздо больше внимания характеристике внутреннего мира героев, описывает персонажей с целью выявления событий их духовной жизни.
Обратимся к метафорической характеристике персонажей романа.
Предметное поле «Люди, их действия и состояния» наиболее широко проиллюстрировано примерами из романа. Очевидно, Л. Н. Толстого более всего привлекают люди, их внутренняя жизнь: мысли, чувства, воспоминания, отношения. Писатель характеризует внешность человека, многообразие его физических и психологических состояний, характеризует и человека в целом. Таких примеров много.
Давая общую характеристику героя, писатель часто делает это устами своих героев. Отрицательных характеристик намного больше, чем положительных. Иногда это даже характеристики-ругательства:
«Ах, кобель бритый! Что делает, - проговорила рыжая…», «То-то шкура барабанная! Чего гогочет!- сказала Кораблёва, покачав головою на рыжую…» [Толстой 1980, с. 114]; «Придёт какой-нибудь: где тут бумага какая или ещё что, а я вижу, что ему не бумага нужна, а меня так глазами и ест, - говорила она, улыбаясь и как бы в недоумении покачивая головой. – Тоже – артисты» [Толстой 1980, с. 116]; «Только жена у него из русских, – такая-то собака, что не приведи бог» [Толстой 1980, с. 244]; «Что ж это, барин, правда, что двенадцать человек арестантов уморили до смерти? … Ужли ж им ничего за это не будет? То-то дьяволы!» [Толстой 1980, с. 346]; «Вон они звери! Какое же может быть общение между нами и ими?» [Толстой 1980, с. 401].
В большинстве случаев в таких метафорах реализуется модель «Человек как животное», «Человек как инфернальное существо», иногда «Человек как предмет».
Последняя модель иллюстрирует тенденцию овеществления людей, например, «Как ни тяжело мне было тогда лишение свободы, разлука с ребенком, с мужем, все это было ничто в сравнении с тем, что я почувствовала, когда поняла, что я перестала быть человеком и стала вещью» [Толстой 1980, с. 297] и их духовных качеств: «И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть» [Толстой 1980, с. 273]. Здесь совесть представлена как товар и соответственно реализуется модель «Человек как представитель определённой профессии».
Положительные характеристики реализуют модели «Человек как продукт питания» (Баба ухватистая да молодая, в соку [Толстой 1980, с. 360]) и «Человек как стекло» (Да… это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да… он не то что солгать – не мог притворяться. [Толстой 1980, с. 411]). Внимание читателя обращается на такие качества, как ловкость, молодость, честность.
Нельзя считать однозначной характеристику, выраженную моделью «Человек как ребёнок»: «Погоди, говорит, старуха, бабенка – робенок вовсе, сама не знала, что делала, пожалеть надо. Она, може, опамятуется». [Толстой 1980, с. 359] С одной стороны, здесь актуализируется сема несознательности, с другой стороны, – жалости, сочувствия к субъекту.
Как было видно из приведённых выше примеров, Л. Н. Толстой использовал для общей характеристики персонажей как авторские («перестала быть человеком и стала вещью»), так и языковые метафоры («артисты», «в соку»).
Итак, при общей характеристике персонажей были выделены такие метафорические модели, как «Человек как животное», «Человек как инфернальное существо», «Человек как предмет», «Человек как продукт питания», «Человек как стекло», «Человек как представитель определённой профессии», «Человек как ребёнок». Таким образом, в описании человека представлены главным образом базовые биоморфные, фетишные и антропоцентрические метафоры, ставящие человека в один ряд с животными, растениями и предметами, отождествляющие его с другими людьми.
Субполе «Внешность и голос, физическое состояние человека».
Описывая внешность персонажей, Л. Н. Толстой часто стремится не только создать портрет героев, но и охарактеризовать их внутренний мир, создать определённое отношение читателей к описываемым лицам.
Метафоры и сравнения данного предметного субполя регулярно обращают нас к миру природы. Чаще других используется автором романа модель «Внешность человека как природное явление». Улыбка, глаза, особенное одухотворённое выражение лица соотносятся со светилом: «Всё было прекрасно, но лучше всего была Катюша в белом платье и голубом поясе, с красным бантиком на чёрной голове и с сияющими восторгом глазами». [Толстой 1980, с. 58]; «Она тотчас же через головы шедших перед ней увидала его, и он видел, как просияло её лицо.» [Толстой 1980, с. 59]; «Ранцева просияла своей улыбкой». [Толстой 1980, с. 405] все эти и другие метафоры, построенные по этой модели, связаны с положительной коннотацией.
К таким метафорам примыкают и те, где взгляд, выражение глаз сравниваются с огнём: «На мгновение в глазах Филиппа вспыхнул огонёк». [Толстой 1980, с. 99]; «Как же это вы могли сделать? Это очень странно вы говорите, - сказала Аграфена Петровна, и в старых глазах её зажглись игривые огоньки» [Толстой 1980, с. 121].
Для описания внешности, чаще выражения лица, Л. Н. Толстой употребляет и антропоморфные метафоры, созданные по модели «Часть тела как человек» или, точнее, как живое существо вообще. Например, «Но она сказала совсем не то, что говорили ее глаза» [Толстой 1980, с. 246], «Особенно поразили Нехлюдова добрые, круглые глаза, вопросительно и испуганно перебегающие с него на надзирателя»… [Толстой 1980, с. 180], «Молодая кровь, как всегда при взгляде на него, залила всё милое лицо, и чёрные глаза, смеясь и радуясь … остановились на Нехлюдове» [Толстой 1980, с. 58].
Толстой часто использует модели «Человек как растение» и «Часть тела как растение». Это подтверждают примеры: «Спереди против них сидели их дети: разубранная и свеженькая, как цветочек, девочка … и восьмилетний мальчик с длинной, худой шеей…» [Толстой 1980, с. 334], «И старый же ты стал, ваше сиятельство; то как репей хороший был, а теперь что! Тоже забота, видно» [Толстой 1980, с. 217]. В обоих случаях основой для сравнения становится некая положительно оцениваемая черта растения: слову цветок как правило присуща сема «красивый», репей – символ стойкости, жизненной силы в фольклоре и в творчестве самого Л. Н. Толстого (например, в повести «Хаджи-Мурат»). В следующем сравнении часть тела – глаза – сравниваются с частью растения – ягодами: «Катюша, сияя улыбкой и чёрными, как мокрая смородина, глазами, летела ему навстречу» [Толстой 1980, с. 47]. Основой сравнения здесь становится не только цвет, но и особый блеск, поэтому здесь именно «мокрая смородина». Подобное сравнение повторяется в тексте несколько раз, пока описывается счастливая молодая Катюша, а вот в описании уже многое пережившей Масловой она не встречается.
Сравнение, построенное по выше указанной модели: «Всё лицо женщины было той особенной белизны, которая бывает на лицах людей, проведших долгое время взаперти, и которая напоминает ростки картофеля в подвале» [Толстой 1980, с. 7] – даёт возможность домыслить подробности ситуации, не высказанные автором, поскольку основанием для сравнения женщины с «ростками картофеля в подвале» служит местонахождение взаперти, видимо, без достаточного света.
В некоторых случаях реализация модели «Часть тела как растение» помогает создать контрастный, неуклюжий образ, создаёт комический, даже гротескный эффект: «Рядом с силачом красавцем Филиппом, которого он вообразил себе натурщиком, он представил себе Колосова нагим, с его животом в виде арбуза, плешивой головой и безмускульными, как плети, руками» [Толстой 1980, с. 99].
Нередко для изображения внешности автором романа используется модель «Человек как животное»: «…по тонким костям рук и скованных ног и по сильным мышцам всех пропорциональных членов видно было, какое это было прекрасное, сильное, ловкое человеческое животное, как животное, в своем роде гораздо более совершенное, чем тот буланый жеребец, за порчу которого так сердился брандмайор. А между тем его заморили, и не только никто не жалел его как человека, – никто не жалел его как напрасно погубленное рабочее животное» [Толстой 1980, с. 343]. Здесь человек и прямо называется животным, когда писателю необходимо сконцентрировать внимание читателя на телесном совершенстве персонажа, и сравнивается с жеребцом как с «рабочим животным». Так автор обращает внимание на ценность человека, если не как личности, то хотя бы как рабочей силы.
В немного изменённом виде та же модель представлена примером: «Слушая соловьёв и лягушек, Нехлюдов вспомнил о музыке дочери смотрителя; вспомнив о смотрителе, он вспомнил о Масловой, как у неё, так же, как кваканье лягушек, дрожали губы, когда она говорила: «Вы это совсем оставьте» [Толстой 1980, с. 206]. Эту модель можно уточнить: не просто «Человек как животное», но и «Действия человека как действия животного».
Л.Н. Толстой использует также метафорическую модель «Часть тела как насекомое»: «Старческий же ребёнок весь расплылся в улыбку, изгибая свои, как червячки, тоненькие ножки» [Толстой 1980, с. 219]. Эта модель связана с отрицательной коннотацией и в сочетании с несоединимым с существительным «ребёнок» эпитетом «старческий» призвана усилить впечатление ненормальности положения крестьян.
Реализация модели «Человек как животное» в выше приведённых примерах связана с отрицательной оценкой происходящего, призвана вызвать у читателя чувство сострадания. Только эпитет «бараний» автор употребил для создания положительного образа героини: «Всё было красиво в этой девушке … но главную прелесть её лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза» [Толстой 1980, с. 185], тогда как сравнение человека с бараном в языковых метафорах обычно несёт отрицательную коннотацию.
Следует отметить и модель сравнения «Человек как человек в особой ситуации». Для описания внешности эта модель используется редко. Нам встретилось два примера, соответствующих этой модели: «…Колосов, выпив водки, вина, ликёра, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку. Он не шатался, не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбуждённо-довольном собою состоянии» [Толстой 1980, с. 98]. Сравнение сначала апеллирует к жизненному опыту читателя, а потом для абсолютной точности выражения мысли поясняется самим автором. Интересно, что оно содержит не два, как обычно, а три субъекта, сравниваемых между собой.
В следующем примере героиня романа сравнивается автором с нею же, но в невозможных обстоятельствах: «Мисси в шляпе и каком-то тёмно-полосатом платье, схватывавшем без складочки её тонкую талию, точно как будто она родилась в этом платье, была очень красива» [Толстой 1980, с. 193].
При анализе предметного субполя «Внешность и голос, физическое состояние человека» мы снова встречаем модель «Человек как ребёнок». С помощью метафоры, построенной по такому образцу, характеризуется взгляд одного из персонажей, Симонсона: «Еще тогда она заметила… это невольно поражающее соединение в одном лице суровости, которую производили торчащие волосы и нахмуренные брови, детской доброты и невинности взгляда» [Толстой 1980, с. 374]. Примечательно, что сравнения по модели «Человек как ребёнок», относящиеся именно к этому герою, неоднократно встречаются в романе.
В рамках субполя «Внешность…» реализуются также модель «Человек как вещь» и её варианты. Так, например, лицо человека представляется маской: «Нехлюдов молчал, с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица» [Толстой 1980, с. 301]. Основой такого сравнения стала общая черта главного и вторичного субъектов – неподвижность.
Часть тела человека – волосы – отождествляется с архитектурным сооружением: «Один из них был черный и плешивый, с таким же бордюром черных волос на затылке, какой был у Игнатья Никифоровича» [Толстой 1980, с. 336]. Общая черта бордюра и волос персонажа – расположение по краю чего либо.
Овеществляют героев и созданные по такой модели эпитеты: «…прелюбодеяния с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками…» [Толстой 1980, с. 13], «Массы всегда обожают только власть, – сказал он своим трещащим голосом» [Толстой 1980, с. 401] Модель «Человек как вещь» всегда связана с отрицательной коннотацией.
Таким образом, в описании облика людей наиболее активно используются модели: «Внешность человека как природное явление», «Человек как растение», «Человек как животное» и «Человек как вещь». Для описания внешности употребляются в основном биоморфные, фетишные и антропоцентрические метафоры.
Субполе «Психологические состояния людей».
Это самая обширная группа примеров. Л. Н. Толстой очевидно уделяет наибольшее внимание мыслям, чувствам, воспоминаниям персонажей. Писатель старается доступно передать малейшие перемены в мировоззрении, настроении, эмоциях. Она была разделена нами на две группы: «Чувства, переживания, воспоминания», то есть, преходящие состояния, и «Черты характера» – постоянные характеристики человеческой натуры.
Довольно широко в этом субполе представлены биоморфные метафоры. Например, метафоры, воплощающие модель, «Человек как животное», как собственно авторские: «Нехлюдов испытывал чувство, подобное тому, которое должна испытывать лошадь, когда её оглаживают, чтобы надеть узду и вести запрягать. А ему нынче, больше чем когда-либо, было неприятно возить» [Толстой 1980, с. 100], так и языковые: «Так что доводов было столько же за, сколько и против; по крайней мере, по силе своей доводы эти были равны, и Нехлюдов, смеясь сам над собою, называл себя буридановым ослом. И всё-таки оставался им, не зная, к какой из двух вязанок обратиться» [Толстой 1980, с. 21]. Здесь Толстой обыгрывает фразеологизм «буриданов осёл», распространяя и поясняя его.
Сравнения, построенные по этой модели, часто распространены, дополнены и пояснены. Автор создаёт целый текст в тексте, чтобы создать яркий художественный образ и вместе с тем быть предельно ясным и точным: «Казалось, служа в гвардейском, близком к царской фамилии полку, Масленникову пора бы привыкнуть к общению с царской фамилией, но … всякое такое внимание приводило Масленникова в такой же восторг, в который приходит ласковая собачка после того, как хозяин погладит. Потреплет, почешет её за ушами. Она крутит хвостом, сжимается, извивается, прижимает уши и безумно носится кругами. То же самое был готов делать Масленников» [Толстой 1980, с. 192]; «Он чувствовал себя в положении того щенка, который дурно вёл себя в комнатах и которого хозяин, взяв за шиворот, тычет носом в ту гадость, которую он сделал. Щенок визжит, тянется назад, чтобы уйти как можно дальше от последствий своего дела и забыть о них, но неумолимый хозяин не отпускает его. Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он всё ещё не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина. Ему всё хотелось не верить в то, что то, что было перед ним, было его дело. Но неумолимая невидимая рука держала его, и он предчувствовал уже, что он не отвертится» [Толстой 1980, с. 80].
Л. Н Толстой воплощает также модель «Человек как птица». Примером такой реализации является развёрнутое сравнение: «Убеждения графа Ивана Михайловича с молодых лет состояли в том, что как птице свойственно питаться червяками, быть одетой перьями и пухом и летать по воздуху, так и ему свойственно питаться дорогими кушаньями, приготовленными дорогими поварами, быть одетым в самую покойную и дорогую одежду, ездить на самых покойных и быстрых лошадях, и что поэтому это все должно быть для него готово» [Толстой 1980, с. 254]. Основой для сравнения является непреложность, очевидность для птицы и графа определённых жизненных законов. Это сравнение создаёт сатирический эффект в силу противопоставления действительного свойства птицы – она не может быть иной – и мнимых свойств графа.
Продолжая разговор о биоморфных метафорах, следует коснуться и модели «Человек как растение», реализующейся в романе: «Нехлюдову было ясно, что оба были богатые натуры и были только запущены и изуродованы, как бывают запущены и изуродованы заброшенные растения» [Толстой 1980, с. 316]. В данном случае автор сравнивает двух заключённых с запущенными растениями. Основой такого сравнения стало наличие внешней силы, имеющей дурное влияние как на растения (человек, не ухаживающий за ними), так и на людей (развращающее общество).
Для создания ярких образов психологических состояний людей, автор сравнивает их с объектами неживой природы: «В любви между мужчиной и женщиной бывает всегда одна минута, когда любовь эта доходит до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рассудочного и нет ничего чувственного» [Толстой 1980, с. 60]. Здесь реализуется модель «Переживание как светило».
Обычно сравнения и метафоры, построенные по модели «Переживание как объект неживой природы», – это развёрнутые сравнения, становящиеся причиной возникновения текста в тексте: «Они, как служащие, были непроницаемы для чувства человеколюбия, как эта мощеная земля для дождя, – думал Нехлюдов, глядя на мощенный разноцветными камнями скат выемки, по которому дождевая вода не впитывалась в землю, а сочилась ручейками. – Может быть, и нужно укладывать камнями выемки, но грустно смотреть на эту лишенную растительности землю, которая бы могла родить хлеб, траву, кусты, деревья, как те, которые виднеются вверху выемки. То же самое и с людьми, – думал Нехлюдов, – может быть, и нужны эти губернаторы, смотрители, городовые, но ужасно видеть людей, лишенных главного человеческого свойства – любви и жалости друг к другу… Разбойник все-таки может пожалеть – эти же не могут пожалеть: они застрахованы от жалости, как эти камни от растительности» [Толстой 1980, с. 354-355]. В этом примере Толстой выбирает главным субъектом людей – служащих – и сравнивает их с мощёной землёй, с камнем. Возможно, автор опирается на представление о камне как о твёрдой субстанции, реализованном и переосмысленном в языковых метафорах в символ бессердечности, неэмоциональности, бесчувственности: каменное сердце, сердце не камень. Далее писатель отождествляет растения с любовью и жалостью. Основой для сравнения является естественность, нормальность растения на земле и любви и жалости в человеке.
Ту же модель «Человек как объект неживой природы» иллюстрирует следующее авторское сравнение: «Люди, как реки: вода во всех одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то тёплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь всё между тем одним и самим собою» [Толстой 1980, с. 197]. Главный субъект здесь – люди, вторичный – реки, основанием для сравнения является