Метафорика романа Л.Н. Толстого "Воскресение"
В описании психологического мира персонажей автор романа пользуется метафорической моделью «Человек как вещь». Бурные эмоции героини романа отождествляются с процессом кипения воды: «От них она поступила горничной к становому, но … становой, пятидесятилетний старик, стал приставать к ней, и один раз, когда он стал особенно предприимчив, она вскипела, назвала его дураком и старым чёртом и так толкнула в грудь, что он упал» [Толстой 1980, с. 10]. Писатель использует языковую метафору «вскипеть – прийти в состояние сильного гнева, раздражения». Основой для сравнения здесь служит бурное проявление как процесса кипения (кипеть – бурлить, клокотать, вспениваться), так и сильных эмоций.
В следующей метафоре подразумевается сравнение героини с плотиной, её чувств, вырвавшихся наружу, – с водой: «С тех пор ей всё стало постыло, и она только думала о том, как бы ей избавиться от того стыда, который ожидал её, и она стала не только неохотно и дурно служить барышням, но, сама не зная, как это случилось, - её прорвало. Она наговорила барышням глупостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчёта» [Толстой 1980, с. 10]. Отметим, что автором используется безличная конструкция «её прорвало», то есть, героиня романа действует не по своей воле, она в страдательном положении. Реализация модели «Человек как вещь» и её вариантов в данном субполе предполагает обезличение человека, его подвластность кому-то или чему-то.
Устами своих героев Л.Н. Толстой также сравнивает людей с неживыми предметами: «Вот так-то, – продолжал фабричный, – то хороша-хороша, а то и заскрипит, как телега немазаная. Мавра, так я говорю?» [Толстой 1980, с. 358] основой сравнения человека с телегой стало представление о том, как должно работать механизму телеги и должно вести себя человеку. Здесь «скрипит» значит выражает недовольство, ругается так же, как телега издаёт неприятный звук, если что-то не так, нарушена работа механизма, надо смазать его детали.
В следующем сравнении реализуется модель «Душа как механизм»: «С Нехлюдовым не раз уже случалось то, что он называл «чисткой души». Чисткой души назвал он такое душевное состояние, при котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычищать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой остановки…
Так он очищался и поднимался несколько раз, так это было с ним в первый раз, когда он приехал на лето к тётушкам…
С тех пор и до нынешнего дня прошёл длинный период без чистки, и потому никогда ещё он не доходил до такого загрязнения…» [Толстой 1980, с. 105] Сам механизм никак не называется автором, но внутренняя жизнь изображается как движение, в котором возможны «замедление» и «остановка» в связи с «загрязнением» – грехами, дурными поступками. Слово «чистка», как правило, сочетается с названиями неживых предметов, поэтому и возникает ассоциация души с механизмом.
К этой же метафорической модели можно отнести и следующий пример: «…несмотря на его солдатское одурение и машинообразность, видно было, что он жалел мальчика и неохотно рассказывал о своей поимке» [Толстой 1980, с. 124], так как здесь тоже прослеживается овеществление человека, сравнение его с машиной. Что же касается выражения «солдатское одурение», это реализация модели «Человек как человек определённой профессии», здесь «Человек как солдат». Основой для такого сравнения и с машиной («механическим устройством, совершающим полезную работу…»), и с солдатом («рядовым военнослужащим») служит непроизвольность действий того и другого. Как машина выполняет некие заданные ей человеком действия и солдат выполняет приказы командующих, так и персонаж, описанный метафорой, поступает не так, как бы ему хотелось, говорит рубленными уставными фразами. По тем же законам создана и следующая метафора: «Так точно, - проговорил этот, очевидно ещё не освободившийся от гипнотизма солдатства, крестьянин» [Толстой 1980, с. 225].
«Внутренняя жизнь как вещь» представлена и примером: «Но тут же он почувствовал, что теперь, сейчас, совершается нечто самое важное в его душе, что его внутренняя жизнь стоит в эту минуту как бы на колеблющихся весах, которые малейшим усилием могут быть перетянуты в ту или другую сторону» [Толстой 1980, с. 153]. Состояние внутренних колебаний героя передаёт образ весов. В сравнении присутствует также некая никак не названная сила, которая может «перетянуть весы в ту или иную сторону».
Некоторые сравнения имеют в качестве главного субъекта не человека или весь его внутренний мир, а лишь отдельные его эмоции. Например, реализуя модель «Переживание как вещь», писатель сравнивает причины, по которым Нехлюдов долгое время не вспоминал о собственном поступке с Катюшей, с «завесой»: «А между тем … он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё это время, все эти двенадцать лет скрывала от него и это преступление, и всю его последующую жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал за неё» [Толстой 1980, с. 80 – 81].
Изображая переживания персонажей, писатель воплощает модель «Переживание как насекомое»: «Извозчики предлагали свои услуги, но он пошёл пешком, и тотчас же целый рой мыслей и воспоминаний о Катюше и об его поступке с ней закружились в его голове» [Толстой 1980, с. 92] в основе данной модели лежит представление о насекомом как о мелком, но неотступном, очень надоедливом мучителе.
В следующем сравнении внутренняя духовная работа человека представлена как работа пчёл: «Воспоминания эти не сходились с её теперешним миросозерцанием и потому были совершенно вычеркнуты из её памяти или скорее где-то хранились в её памяти нетронутыми, но были так заперты, замазаны, как пчёлы замазывают гнёзда клочней, которые могут погубить всю пчелиную работу, чтобы к ним не было никакого доступа» [Толстой 1980, с. 156]. Основой для сравнения стали представления о кропотливости, постепенности, постоянности пчелиной работы. Произвольная изолированность человеческих воспоминаний здесь ассоциируется с замазанными пчёлами гнёздами вредителей: как пчёлы стараются избавиться от клочней, так и человек – от тяжёлых воспоминаний.
Реализация метафорической модели «Воспоминание как вещь» затрагивает ту же тему: «Эти воспоминания где-то далеко нетронутыми лежали в её душе» [Толстой 1980, с. 133]. Здесь воспоминания отождествляются с некими предметами материального мира, которые можно куда-то поместить, отделить от себя, изолировать.
«Я должна быть довольна – и довольна. Но есть червяк, который просыпается…– И ему не надо давать засыпать, надо верить этому голосу, – сказал Нехлюдов…» [Толстой 1980, с. 291]. Видимо, эта метафора была создана по типу языковой метафоры «червь сомнения». Как правило, любые страдания, сомнения, а здесь подразумеваются именно они, связаны с отрицательной коннотацией, но здесь сомнения играют роль движущей силы на пути к нравственной жизни, поэтому червяк уже не червяк, но «голос», который должен говорить.
Герои Толстого часто слышат внутренние голоса, раздваиваются, представляются автором не как единые личности, а как спорящие, даже физически борющиеся антагонисты. Обычно это человек духовный – олицетворение высоких нравственных, моральных, религиозных качеств – и человек животный – образ инстинктов, пороков, недостатков человека. Так реализуется модель «Человек как два человека»: «В Нехлюдове, как и во всех людях, было два человека. Один – духовный, ищущий блага себе только такого, которое было бы благо и других людей, и другой – животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира. В этот период его сумасшествия эгоизма, вызванного в нём его петербургской и военной жизнью, этот животный человек властвовал в нём и совершенно задавил духовного человека... Тот животный человек, который жил в нём, не только поднял теперь голову, но затоптал себе под ноги того духовного человека, которым он был в первый приезд свой и даже сегодня утром в церкви, и этот страшный животный человек теперь властвовал один в его душе». [Толстой 1980, с.55–62] В этом психологическом этюде присутствует ещё и метафора «сумасшествие эгоизма», реализующая модель «Человек как человек в особой ситуации». Здесь эгоист уподобляется сумасшедшему на основании «ненормальности» (умственной и нравственной) обоих.
Присутствие двух личностей – духовной и животной – в одном человеке не всегда словесно выражено автором. Иногда оно подразумевается, поскольку «слышен голос или голоса», спорящие друг с другом: «Хоть слабо, но ещё слышен был голос истинной любви к ней, который говорил ему об ней, о её чувствах, о её жизни. Другой же голос говорил: смотри, пропустишь своё наслаждение, своё счастье. И этот второй голос заглушил первый» [Толстой 1980, с. 62]. Так автор изображает внутреннюю борьбу человека, его выбор между желанием и долгом.
Модель «Человек как два человека» иногда трансформируется Толстым как «Человек как духовное существо»: «Но то свободное, духовное существо, которое одно истинно, одно могущественно, одно вечно, уже пробудилось в Нехлюдове»; «А это было не ребячество, а беседа с собой, с тем истинным, божественным собой, которое живёт в каждом человеке. Всё время этот я спал, и мне не с кем было беседовать. Пробудило его необыкновенное событие 28-го апреля, в суде, где я был присяжным» [Толстой 1980, с. 132].
Такое присутствие духовной личности тоже может быть не выражено вербально, никак не названо. Мы по действию этого присутствующего чего-то догадываемся о его присутствии: «Так казалось Нехлюдову, когда он взглядывал на её стройную фигуру в белом платье с складочками и на сосредоточенно радостное лицо, по выражению которого он видел, что точь-в-точь то же, что поёт в его душе, поёт и в её душе» [Толстой 1980, с. 58].
К метафорам и сравнениям, созданным по модели «Человек как два человека» примыкает и следующий пример: «При первом свидании Нехлюдов ожидал, что увидав его, узнав его намерение служить ей и его раскаяние, Катюша обрадуется и умилится и опять станет Катюшей, но, к ужасу своему, он увидал, что Катюши не было, а была одна Маслова» [Толстой 1980, с. 154]. Здесь обыгрываются две ипостаси одного персонажа – Катюша до падения и Маслова после нескольких лет работы в доме терпимости. Поскольку в данном отрывке автор смотрит на героиню глазами Нехлюдова, который знал совсем юную героиню именно как Катюшу, а спустя годы, увидел её уже как подсудимую Маслову, имя женщины стало олицетворением её лучших качеств, фамилия – олицетворением всего наносного, приобретённого в несчастиях и развратной жизни.
Во многих антропоморфных метафорах персонажи сопоставляются с людьми испытывающими то или иное физическое состояние. Когда речь идёт о духовной сущности человека, о его духовном «я», часто присутствует мотив сна и пробуждения, как в приводимых выше примерах «свободное, духовное существо, которое одно истинно, одно могущественно, одно вечно, уже пробудилось», «этот я спал», «пробудило его необыкновенное событие».
Частным случаем воплощения модели «Человек как человек в особом физическом состоянии» является и развёрнутое сравнение, рисующее целую ситуацию: «Вчерашний соблазн представился ему теперь тем, что бывает с человеком, когда он разоспался, и ему хочется хоть не спать, а еще поваляться, понежиться в постели, несмотря на то, что он знает, что пора вставать для ожидающего его важного и радостного дела» [Толстой 1980, с. 293]. Здесь сон – прошлая светская бездеятельная и бессмысленная жизнь Нехлюдова, «желание поваляться» – соблазн увлечься светской красавицей, «важное и радостное дело» – помощь Катюше. В подобных метафорах и сравнениях сон является воплощением представления о бессилии, бездействии.
Не раз автор сравнивает состояние героев с состоянием человека под гипнозом. Видимо, для Толстого и сон, и нахождение под гипнозом – символы бессилия, безволия, не властности над собой: «Ну, что Питер, как на тебя действует, – прокричал Богатырев, скажи, а?– Чувствую, что загипнотизировываюсь, – сказал Нехлюдов» [Толстой 1980, с. 299]; «Некоторые, как загипнотизированные, шли за партией, но потом останавливались и, покачивая головами, только провожали партию глазами» [Толстой 1980, с. 334]; «Нехлюдов, как загипнотизированный, пошёл за ними» [Толстой 1980, с. 342].
Близки к мотиву сна мотивы жизни и смерти, пронизывающие авторские метафоры и сравнения: «Она радует меня той внутренней переменой, которая, мне кажется, – боюсь верить, – происходит в ней. Боюсь верить, но мне кажется, что она оживает» [Толстой 1980, с. 329]. В таких конструкциях жизнь – это жизнь нравственная, возвращающийся к ней соответственно «оживает».
Толстым используются и трансформированные им узуальные метафоры смерти (умереть от смеха, убит горем): «Ты меня уморишь, – говорила она, закашлявшись» [Толстой 1980, с. 288]; «Нет, нельзя. Я на панихиду еду к Каменской. Она ужасно убита» [Толстой 1980, с. 258], означающие крайние состояния бессилия от горя или, наоборот, от смеха.
Продолжая разговор об антропоморфных метафорах, следует отметить модели «Человек как человек в особой ситуации» и вытекающая из неё «Чувство как чувство в особой ситуации». Они представлены примерами: «Когда судебный пристав с боковой походкой пригласил опять присяжных в залу заседания, Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шёл судить, но его вели в суд» [Толстой 1980, с. 69]; «Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. И я людям верил и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться» [Толстой 1980, с. 422]; «Он испытывал теперь чувство, подобное тому, которое испытывал на охоте, когда приходилось добивать раненую птицу: и гадко, и жалко, и досадно. Недобитая птица бьётся в ягдташе: и противно, и жалко, и хочется поскорее добить и забыть» [Толстой 1980, с. 70]; «Нехлюдов пробыл в этой комнате минут пять, испытывая какое-то странное чувство тоски, сознанья своего бессилья и разлада со всем миром; нравственное чувство тошноты, похожее на качку на корабле, овладело им» [Толстой 1980, с. 147].
Как мы уже говорили, субполе «Психологические состояния» очень велико. Постараемся перечислить и проиллюстрировать большую часть менее распространённых в этом предметном субполе метафорических моделей.
Для характеристики героев Толстой нечасто использует пространственные метафоры, но всё-таки они присутствуют: «Владимир Васильевич Вольф был действительно un homme tres comme il faut, и это свое свойство ставил выше всего, с высоты его смотрел на всех других людей и не мог не ценить высоко этого свойства, потому что благодаря только ему он сделал блестящую карьеру…» [Толстой 1980, с. 260] Здесь раскрывается модель «Свойство характера как точка в пространстве».
Иногда эмоциональное состояние героев или какие-то его черты сравниваются с природными явлениями, то есть, реализуется метафорические модели «Переживание как явление или объект мира природы»: «Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря» [Толстой 1980, с. 61]; «Воспоминание это жгло его совесть» [Толстой 1980, с. 67] (воспоминание представляется как огонь), а также «Переживание как живое существо»: «И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство» [Толстой 1980, с. 88]. Нечасто, но также воплощается в мире метафор романа модель «Чувство как жидкость»: «Вы спрашивали про моих детей; хотите видеть их? ...– …очень, очень интересно, – сказал Нехлюдов, тронутый этой переливающейся через край счастливой материнской любовью» [Толстой 1980, с. 433].
Мы уже говорили о воплощении в метафорах и сравнениях романа модели «Человек как человек определённой профессии». Героиня романа отождествлена писателем с охотником: «Весь интерес ее жизни состоял, как для охотника найти дичь, в том, чтобы найти случай служения другим» [Толстой 1980, с. 371]. Общее для вторичного и главного субъектов – поиск объекта: дичи и человека, который нуждается в помощи.
Как и в субполе «Внешность человека», Л. Н. Толстой, говоря о чувствах Симонсона, прибегает к использованию модели «Человек как ребёнок»: «Все дело в ней, мне ведь нужно только, чтобы эта пострадавшая душа отдохнула, – сказал Симонсон, глядя на Нехлюдова с такой детской нежностью, какой никак нельзя было ожидать от этого мрачного вида человека» [Толстой 1980, с. 408].
Таким образом, в изображении внутреннего мира персонажей Л. Н. Толстой прибегает к всему возможному арсеналу изобразительных средств: используются и биоморфные, и фетишные, и пространственные, и, особенно, антропоморфные метафоры, где в качестве вторичных субъектов выбираются важнейшие потребности человека и сами люди в разнообразных ситуациях.
Субполе «Действия человека и отношения людей друг к другу».
Описывая действия, а уж тем более отношения людей друг к другу Л. Н. Толстой не только разворачивает перед читателем определённую сюжетную линию, но, как и в случае изображения внешности персонажей, стремится раскрыть особенности их внутреннего мира, сиюминутного или постоянного душевного состояния, показать то, как оно меняется под влиянием тех или иных обстоятельств. Так, например, характеризуя отношение Масловой к деньгам, автор рассказывает о том, как она их тратила: «Повитуха взяла у неё за прожитьё … за два месяца сорок рублей, двадцать пять рублей пошли на отправку ребёнка, сорок рублей повитуха выпросила себе взаймы на корову, рублей двадцать разошлись так … так что, когда Катюша выздоровела, денег у неё не было…» [Толстой 1980, с. 10] В основу языковой метафоры «разошлись» положено представление о деньгах как о живых существах. Не человек тратит или накапливает их – они сами расходятся. Изображая действие, героини в следующих строках, характеризуя его сравнением, автор в действительности сосредотачивается на её состоянии, чувстве: «Он стукнул в окно. Она, как бы от электрического удара, вздрогнула всем телом, и ужас изобразился на её лице» [Толстой 1980, с. 64]. В данном случае воплощается модель «Чувство как удар током».
Говоря о данном субполе, следует начать с акциональных метафор, самой широко представленной примерами группе (более 30 примеров). В группе преобладает метафорическая модель «Действие как другое действие». Такова, например, следующая языковая метафора: «Нехлюдов только что хотел взяться за письма, как из двери, ведшей в коридор, выплыла полная пожилая женщина в трауре…» [Толстой 1980, с. 15], где ходьба отождествляется с плаванием. Возникновение этой метафоры было обеспечено представлением о передвижении по воде как о плавном, медленном движении.
Вообще, среди акциональных много языковых метафор: «Вид этой картины, над которой он бился два года, и этюдов, и всей мастерской напомнили ему испытанное с особенной силой в последнее время чувство бессилия идти дальше в живописи» [Толстой 1980, с. 19]; «Девчонка не виновата, запуталась, – сказал добродушный купец, – надо снисхождение дать» [с. 81]; «Ну, а если только может вытянуть у вас двадцатипятирублёвый билет – зубами вырвет» [с. 158]. Языковые метафоры могут оставаться нетронутыми, но иногда Толстой меняет их, дополняет: «В числе присяжных нашёлся знакомый Нехлюдова…
- А, и вы попали? ... Не отвертелись?
- Я и не думал отвёртываться, - строго и уныло сказал Нехлюдов» [Толстой 1980, с. 23]; «Сплошь драка пойдёт…– Бабы друг дружке все глаза повыцарапают» (с. 233); «Люди должны в поте лица хлеб есть, а он их запер…» [Толстой 1980, с. 441]
В тексте встречаются и авторские акциональные метафоры и сравнения: «Он молча посмотрел на неё, как будто что-то взвешивая» [Толстой 1980, с. 369]; «Генерал не выразил никакого ни удовольствия, ни неудовольствия при вопросе Нехлюдова, а, склонив голову набок, зажмурился, как бы обдумывая. Он, собственно, ничего не обдумывал и даже не интересовался вопросом Нехлюдова, очень хорошо зная, что он ответит ему по закону» [Толстой 1980, с. 271]. Интересен пример реализации модели «Действие как другое действие», когда названное словом в прямом значении действие через сравнительный оборот сравнивается с действием, в свою очередь сравнивающимся с третьим действием через метафору: «Она тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и пошла вперёд более быстрым, чем обыкновенно, шагом» [Толстой 1980, с. 96]. В метафоре «отгоняя мысли» воспроизводится модель «Мысль как насекомое».
Действие может сравниваться не просто с действием, а с целой ситуацией с участием одного или нескольких субъектов, в которой вторичное действие производится: «Графиня Катерина Ивановна сидела у мозаикового столика, облокотив голову на обе руки, и толстые плечи ее вздрагивали. Кучер удивленно и испуганно смотрел на немца, точно он наезжал на него дышлом, а он не сторонился» [Толстой 1980, с. 265]; «… спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях» [Толстой 1980, с. 185]; «И он стал, как бы оправдываясь, подробно описывать все удобства, доставляемые содержимым, как будто главная цель этого учреждения состояла в том, чтобы устроить для содержащихся лиц приятное местопребывание» [Толстой 1980, с. 271].
Описываемое действие может быть названо как словом в прямом значении – в таком случае образность создаётся с помощью сравнения, как в предыдущих примерах – так и словом в переносном. Особый эффект сочетания точности и образности создаёт использование автором и метафоры, и сравнения: «Всякие попытки его изменить эту жизнь разбивались, как о каменную стену, об ее уверенность, поддерживаемую всеми ее родными и знакомыми, что так нужно» [Толстой 1980, с. 284]. Здесь абстрактные стремления – попытки – отождествляются с предметами, их объединяет сема хрупкости, а чувство уверенности – с каменной стеной, основой такого сравнения служит твёрдость, непробиваемость и отгороженность тех, кто находится за этой стеной и тех, кто испытывает такую уверенность.
Среди акциональных метафор особый интерес представляют метафоры, связанные с жизненными потребностями человека, например, с потребностью в еде: «Матвеевна говорит: ослобонят, а я говорю: нет, говорю, касатка, чует моё сердце, заедят они её…» [Толстой 1980, с. 115]; «Подпишись, говорит, – продолжал лохматый мужик своё суждение о речи барина. – Подпишись, он тебя живого проглотит» [Толстой 1980, с. 227]. Действие, наносящее человеку сильный вред, изображается как «съедение» или проглатывание. Общая сема здесь – вред, уничтожение. С потребностью в еде связана и используемая Толстым языковая метафора «есть глазами»: «Придёт какой-нибудь: где тут бумага какая или ещё что, а я вижу, что ему не бумага нужна, а меня так глазами и ест…» [Толстой 1980, с. 116], только тут уже основанием для сравнения является поглощение, переход внутрь субъекта, тот, кто очень пристально и долго смотрит как бы впитывает в себя увиденное.
Основой для сравнения становится и потребность человека в отдыхе. Мы уже говорили о метафорах сна. Их пример есть и в субполе «Действия человека и отношения людей друг к другу»: «Когда же он, больной и испорченный от нездоровой работы, пьянства, разврата, одурелый и шальной, как во сне, шлялся без цели по городу и сдуру залез в какой-то сарай … мы … хотим поправить дело тем, что будем казнить этого мальчика» [Толстой 1980, с. 127]. Здесь сон – олицетворение бессмысленного, бессознательного состояния, в котором человек не отвечает за свои действия.
При изображении действий человека возникает и образ физической боли: «Нет, возьми, – пробормотал он и сунул ей конверт за пазуху, и, точно как будто он обжёгся, он, морщась и стоная, побежал в свою комнату.
И долго после этого он всё ходил по своей комнате, и корчился, и даже прыгал, и вслух охал, как от физической боли, как только вспоминал эту сцену» [Толстой 1980, с. 67]. Хотя здесь описывается действие, на самом деле, автору важно показать, что чувствует герой, а уже это чувство и выражается в действии. Персонаж испытывает чувство стыда, настолько сильное, что писатель отождествляет его с чувством физической боли.
При описании действий персонажей Л. Н. Толстой использует и модель «Действие как вынужденное действие»: «Ведет князя смотреть своих малышей, – смеясь, закричал генерал от карточного стола, за которым он сидел с зятем, золотопромышленником и адъютантом. – Отбудьте, отбудьте повинность» [Толстой 1980, с. 433].
Субполе «Действия человека и отношения людей друг к другу» представлено и достаточным количеством биоморфных метафор (14 примеров). Метафорическая модель «Человек как животное» здесь представлена такими действиями над людьми или таким отношением к людям, которые характерны для обращения с животными. Используя эту модель, автор хочет показать ненормальное, нечеловеческое отношение к людям: «Так как же они безжалостно оторвали меня от всего, что дорого, и заперли, как дикого зверя?» [Толстой 1980,