Духовный портрет личности писателя Леонида Андреева
Черты экспрессионизма можно ясно увидеть уже в таком относительно раннем произведении Андреева, как повесть «Жизнь Василия Фивейского». Рисуя реальные жизненные обстоятельства, быт, пейзаж, портрет, Андреев стремился сгруппировать произвольно факты и явления, для того чтобы выразить заранее намеченную идею. Так, Л. Андреев вяжет цепь несчастий жизни Василия Фивейского, нагнетает вокруг него страдания и горе окружающих, вводит гротескно отвратительные, преувеличенно жуткие фигуры сына-идиота и калеки, пришедшего на исповедь и даже хвастающегося своим бесчеловечием и извращенностью.
Этому нагнетанию соответствуют напряженная речь, сгущенные краски, повторяющиеся мрачные и тревожные образы и выражения, туманные намеки на нечто странное, таинственное, грозное, повсюду таящееся в повседневной действительности и угрожающее бедами бессильному человеку.
По оценке профессора-литературоведа Ф. И. Кулешова, «экспрессивная стилистика вырабатывалась в прозе Л. Андреева постепенно, складывалась исподволь. Обращение к ней в каждом отдельном случае вызывалось авторским заданием и внутренней потребностью создаваемых образов. Элементы ее есть уже в самых ранних вещах Л. Андреева, но именно в “Жизни Василия Фивейского” эта индивидуально-творческая художественная манера достигла большой определенности и силы»48.
Вообще, Л. Андреев характеризуется тем, что противоречия социальной действительности при общественном строе он переносит в область индивидуального сознания и изображает их как борьбу светлых и темных начал в душе человека. В результате конкретная социальная действительность проступает в творчестве писателя как бы в своем вторичном, отвлеченном, мистифицированном виде. Это то поле битвы, где постоянно в непримиримой схватке сталкиваются Добро и Зло.
Подчеркнуто мотивы символизма в творчестве Л. Андреева проявляются и после революции 1905 г.: пьеса «К Звездам», драма «Савва», «Черные маски».
Итак, Л. Андреев, при всем обилии о нем отзывов и статей был как-то неуловим для однозначного определения. В одно и то же время Л. Андреева называли и писателем-мистиком, рационалистом и экспрессионистом, пытались сделать из него то декадента, то реакционера, но он никак не подводился под четкое определение. Действительно, он одновременно пишет и откровенно символические пьесы, причем тут с ним не могли сравниться даже самые завзятые символисты, и реалистические: так, в одном и том же году он пишет и бытовую пьесу «Дни нашей жизни», и далекую от реализма пьесу «Черные маски». Поэтому попытка сделать двух Андреевых: раннего – реалиста и позднего – декадента и символиста – достаточно условна. Именно поздний Л. Андреев пишет такие глубоко психологические рассказы, как «Цветок под ногою»(1911), «Герман и Марта»(1914), «Два письма»(1916). Однако критика прошла мимо этих настоящих шедевров реалистической прозы, видимо, из-за «однозначности» их метода. Противоречия Л. Андреева как мыслителя и художника обнаружились не только в его мировоззрении, в его мучительных блужданиях и сомнениях, но и в том, что он одновременно создавал вещи, в которых действуют фантастические образы, переплетаясь с реальной действительностью, как и в «Жизни Василия Фивейского», а также в рассказах и пьесах отвлеченного аллегорического и символического характера вроде «Черных масок»(1907) или «Океана»(1911). Мягкое перетекание реалистичных образов в символические модели с ярким и выпуклым изображением идей характеризуют Л. Андреева как своеобразного художника-экспрессиониста, неоднозначного в своем стиле письма, точнее сказать, мастерски многозначного в построении своих произведений. Одним из ярких таких произведений и является повесть «Жизнь Василия Фивейского».
ГЛАВА ВТОРАЯ Духовный портрет личности писателя и отражение его мировоззренческих позиций во внутреннем мире произведения
Духовный портрет личности писателя Леонида Андреева
Конец XIX века один из самых парадоксальных в культурном и религиозно-духовном плане периодов, которые переживала Россия. При всем том, что Православная Церковь формально была оторвана от социально-политических процессов и умонастроений в обществе, на ней лежала ответственность за оскудение подлинной духовной жизни России49. Кризис и разложение церковной системы был явно проиллюстрирован в романе Ф. М. Достоевского «Воскресение». Однако, вместе с тем, такие великие классические художники как Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой призывали к духовному обновлению. Но каждый из них видел этот путь по-своему. Обнаруживая банкротство Церкви в духовно-созидательном плане, как для общества, так и для отдельного человека, Ф.М. Достоевский очень характерно показывает, что если исключить из жизни общества вообще какие-либо морально-нравственные абсолюты, то останется только абсолютная вседозволенность, которая неизменно может привести только к абсолютному хаосу и, в конце концов, погубит как отдельного человека, так и то общество, в котором он находится. Эти мотивы громогласно звучат в таких крупных произведениях как «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание». Осознавая острый духовный голод в России Ф. М. Достоевский устами героев своих произведений восклицает: «Гибель народу без Слова Божьего…»50. Перед проницательным взглядом великого художника не могла пройти мимо трагедия человека из масс его времени, который утратил религиозный смысл своей жизни и стал пытаться в одиночку разрешить мировые и частные проблемы существования.
В России «церковь как бы в параличе, и это уже давно», в семействах лишь растление», – такова мрачная оценка Достоевским итогов царствования Александра II. «Это уже не беспорядок, это отчаянье беспорядка». Экономическая жизнь страны, капиталистически ориентированная, тоже непредсказуема и может обернутся роковыми последствиями: «Теперь, – отмечает с тревогой писатель, – еще валят леса, но скоро все и вся обратиться в мошенника, зуд, аппетит капитана Копейкина», – к этим безрадостным выводам приводят писателя размышления над начальной фазой российского капитализма. «Землевладение крякнуло, труда нет…» «Всеобщая бедность. Ничего не покупают»51. «Взгляд русский составился в том, что мы православны, но это узость – стаканы и ложки раскольников, через реформу деятельное православие. Извинение и примирение со всеми мыслями Европы. О Европе мы можем теперь, после двух веков, заключить, что христианством они не взяли, хотят взять наукой, социализмом»52.
Весьма показательной для этого времени является личность Льва Николаевича Толстого. Его творчество, как и судьба, наверное, наиболее ярко отразили духовный кризис церкви. Он попытался, как известно, выработать собственную жизнеутверждающую философию любви, основанную на общем духовном наследии человечества, ценностях разных культур, за что и был отлучен от официальной Церкви.
Это эпохальное событие было осмыслено В. В. Розановым: «Толстой, при полной наличности ужасных и преступных заблуждений, ошибок и дерзких слов, есть огромное религиозное явление, может быть, – величайший феномен религиозной русской истории за 19-ть веков… У Толстого – тоска, мучения, годы размышлений, Иова страдание, Иова бунт против Бога»53.
В 1901 г. в попытке обозначить хоть какой-нибудь просвет в духовном коснении общества писатель-символист Д. Мережковский вместе с В.В. Розановым и публицистом Д. В. Философовым добиваются разрешения у Синода учредить в Петербурге «Религиозно-философские собрания». В собраниях этих участвуют видные богословы, философы, представители духовенства – В. Тернавцев, А. Карташов, В. Успенский, епископ Сергий, ставший через много лет, в 1943 г., патриархом Московским и всея Руси и другие. Идеи о «религиозной общественности», своеобразного экуменического социализма, к которым приходили Д. Мережковский, Д. Философов и З. Гиппиус, очевидно, никак не вмещались в рамки официального Православия. Еще меньше отклика могла найти мысль, которая вслед за В. Соловьевым овладевает Д. Мережковским – соединить Православие с Католичеством, восточный образ «богочеловека» и западный «человекобога». Из-за остроты и резкости выступлений уже с 5 апреля 1903 г. собрания были запрещены синодальной властью.
Но найти «новый путь» к Богу при всех стараниях богоискателей от интеллигенции, мечтавших объединить в этих поисках священнослужителей и народ, не удалось, так как для этого в обществе не было ни единомыслия, ни сочувствия.
По словам В. В. Розанова, – это особенно подчеркнуто в его статье «Среди иноязычных»(1903), – усилия слова Мережковского никого не привлекают, так как способ выражения тем, поднимаемых на собраниях, вызывает только голые интеллектуальные споры, где стороны враждуют друг с другом и не могут найти общего языка. Это замечание очень показательно, так как отражает положение России в целом. К тому же на «Собраниях», как это отметил В. А. Тернавцев, со всей очевидностью обнаружилось, что «положение России… тяжко… безысходно. Полная неразрешимость противоречий… Россия остается сама с собою перед фактом духовного упадка и экономического разорения народа… помощи ждать, по-видимому, неоткуда…»54
Характерными чертами распада духовного менталитета стали отставки и «бунты» священников Православной церкви. За свои смелые сочинения, независимую проповедь и открытую политическую пропаганду был лишен духовного сана известный церковный деятель, священник, член II Государственной Думы, автор книги «Евангелие как основа жизни» (1989), Г. С. Петров. (Как известно, Л. Андреев изберет для своей повести «Жизнь Василия Фивейского» историю из жизни восставшего против бессмысленной обрядовости и церковного чина одного такого священника – отца А. И Аполлова.) Архимандрит Михаил, ректор Казанской Духовной Академии, являясь яростным противником всяческой «свободной» мысли, вел отчаянную борьбу с интеллигенцией за чистоту веры. Наряду с этим он обличал высших иерархов за разного рода «попустительства» и «смягчения» к мысли в церкви. Его «Я обвиняю!», страстно направленное против уклонений и ослабления позиций православия было типичным для статистики всех «Собраний» общества. После перехода в старообрядчество и долгих преследований бывшими коллегами из Православной церкви архимандрит был убит. Еще одним событием стал переход в старообрядничество в поисках независимости и религиозной свободы, священника П. В. Семенова, восставшего против сковывающего церковного уклада и ставшего даже епископом в старообрядничестве. В 1908 г. в Петербурге он выпустил книгу «От бурсы до снятия сана»55.
Известно, что в преддверии революционных событий 1905 г. среди духовенства, преимущественно среди нижних чинов церковной иерархии, усилились оппозиционные по отношению к самодержавной власти настроения, порой заканчивавшиеся разрывом с официальной церковью. Подобные факты из жизни духовенства найдут свое отражение в произведениях Л. Андреева.
Наиболее точную оценку религиозно-духовных настроений России XIX века дал известный русский мыслитель Г. Федотов: «Эпоха XIX века – стихийное безумие религиозного голода, не утоленного целые века».56
Поднимая вопрос о духовном становлении Леонида Андреева, еще вначале нашей работы мы отметили, что мировоззрение писателя складывалось под воздействием творчества Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Еще в гимназии, в середине 80-х, когда Л. Андрееву было 14 лет, он прочел трактат Л. Н. Толстого «В чем моя вера?», который для него стал своеобразным руководством великих исканий и сомнений. Есть свидетельства, что Л. Андреев не воспринял толстовской концепции веры как единственного смысла совершенствования личной жизни ради одной цели. «Бог – это, по словам секретаря Л. Андреева, было отброшено как нечто чуждое. А вот все, что говорилось против института церкви, Л. Андреев воспринял и освоил как собственные взгляды, так как был человеком нерелигиозным»57.
Именно в этот период в своем дневнике от 1 августа 1891 г. молодой Л. Андреев записал вызывающее «программное заявление»: «Я хочу на основании тысячелетнего опыта человечества, на основании самосознания, на основании науки показать человеку, что ни он сам, ни жизнь его – ничего не стоят. Я хочу показать, что на свете нет истины, нет счастья, основанного на истине, нет свободы, нет равенства, – нет и не будет… Я хочу показать всю несостоятельность тех фикций, которыми человечество до сих пор поддерживало себя: Бога, нравственность, загробная жизнь, бессмертие души, общечеловеческое счастье и так далее»58.
Как обычно бывает в студенческих кругах учебных заведений, молодежь образовывает свои группы и кружки по интересам. Л. Андреев в сентябре 1891 г. испытывает неприятные чувства из-за того, что не принадлежит и не может принадлежать ни к одной из сложившихся групп, смущаясь, с одной стороны, их «фанатизмом и нетерпимостью», а с другой – своей собственной неопределенностью: «Все они чему-то верят, к чему-то стремятся, цель какую-то водят – один я без веры, без стремления, без цели… Без догмата!»59
Но уже через некоторое время, в апреле 1892 г., пессимизм отступает, теряет свою силу атеизм и является сознательное желание утвердить жизнь на основании надежды. Л. Андреев даже цитирует С. Надсона, чтобы передать свое настроение: «Жить без любви, без Бога… Нет, лучше уж не жить…»60.
Можно заметить, что противоречивость как взглядов, так и самой личности Л. Андреева наблюдается уже с самых ранних опытов постижения им окружающей действительности. Сам молодой писатель ясно определят в своем дневнике противоречие и изменчивость своих настроений, но даже при постоянной раздвоенности мыслей и чувств он выражает сознательное желание жить, любить, творить в мире, где есть Бог. В ранних произведениях фельетонах и рассказах, посвященных главным образом религиозным, пасхальным темам – «Праздник», «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», возникают настроения «глубокого блаженного чувства единения между собой и Богом»61.
События 1900–1905 гг. играли для Л. Андреева огромную роль как время поиска ответов на самые важные вопросы бытия. Писатель с интересом следил за проходящими «Религиозно-философскими собраниями», организованными Д. Мережковским, но присоединяться не торопился, так как с подозрением относился к подобным собраниям, состоящим по своему преимуществу из поэтов-символистов, к которым Л. Андреев относился очень осторожно: они казались ему слишком рассудочными, слишком искусственными и холодными: «От последних Северных Цветов (Ассирийских), которые я увидел только теперь, пахнет потом невыносимо. И как они не поймут, что раз все они так похожи друг на друга, то, стало быть, один из них только прав, а остальные лгут. Какие-то парикмахеры от искусства, которые весь мир завивают как пуделя – Бога как пуделя – черт в завитушках – все в завитушках. И завитушки мелкие, и слова маленькие, маленькое какое-то вырождение слов. Такие маленькие»62. Чтобы обозначить свою позицию как художника, которая могла кому-то показаться родственной символистам, Л. Андреев писал по поводу рассказа «Мысль» М. Горькому следующее: «Думаю, что почвы для Розановых и Мережковских не даю». В начале 1900 он пишет А. В. Амфитеатрову: «…знаю наших христиан, теософов… философских негодяев как Розанов…»63 Еще в сентябре 1904 г. в письме к М. Горькому: «Об идеалистах, которые желают пригласить меня, я давно слышал. Слышал и о том, что “Новый путь” они хотят слить с предполагавшимися “Вопросами жизни”… ну их всех к дьяволу»64.
Мы уже говорили об огромном влиянии М. Горького на мировоззрение и ранний творческий опыт Л. Андреева. В этой связи есть смысл упомянуть один показательный факт. 4 января 1902 г. Л. Андреев признается М. Горькому в исповедальном письме относительно своего мировоззрения и творческих планах: «Мне еще очень многое хочется сказать – о жизни и о Боге, которого я ищу»65. С присущим педагогу пафосом М. Горький отвечает: «Бога нет, Леонидушка. Есть мечта о Нем, есть вечная неудовлетворенность стремления так или иначе объяснить себе себя и жизнь. Бог – удобное объяснение всего происходящего вокруг и – только. Толстой, якобы верующий в Бога, – в сущности проповедует необходимость некоей пантеистической гипотезы….Мы для себя создадим Бога великого, прекрасного, радостного, все и всех любящего покровителя жизни!…»66
М. Горького нельзя назвать христианином, однако он был верующим, – с той только оговоркой, что писатель верил в Человека, в коллективный разум, во всепобеждающее, объединяющее значение труда. Эта философия не могла не повлиять на Л. Андреева: «…У нас [знаньевцев], – писал он по поводу сотрудничества, – есть один общий пункт, отказаться от которого – значит на всей нашей деятельности поставить крест. Это – “царство человека должно быть на земле”. Отсюда призывы к Богу нам враждебны»67. В том же году в июле Л. Андреев пишет В.В. Вересаеву: «…смысл, смысл жизни, где он? Бога я не прийму, пока не одурею…»68
Однажды на вопрос Л. Н. Толстого, верует ли в Бога Короленко, М. Горький ответил: «Не знаю». На что Л. Н. Толстой заметил: «Главного не знаете. Он – верит, только стыдится сознаться в этом перед атеистами. Андреев ваш – тоже атеистов стыдиться, и тоже в Бога верит, и Бог ему страшен…»69
Это удачное, на наш взгляд, определение Л.Н. Толстого отразится в творческом пути Л. Андреева, который будет теперь искать Бога скрытно, не демонстрируя это в своей жизни, а изображая, в своих произведениях и героях, мучительный поиск Бога. открыто в словах и поступках, а в своих произведениях через богоискательство и богоборчество главных героев. Таковы произведения «Мысль», «Жизнь Василия Фивейского», особняком поднимаются вопросы веры в повести «Христиане» и в более поздних пьесах «Савва», «Океан», «Анатэма».
Оценивая эпоху в свете личности Л. Андреева, Е. Чириков, в частности, отмечал: «В личности Андреева, как в зеркале, отразилась трагедия всей русской интеллигенции, которая в поисках абсолютной правды утратила свое национальное чувство и свои национальные идеалы»70. Это не значит, конечно, что Л. Андреев «верил в брюхо Маркса, но не имел также веры и в Духа Святого». По мнению Е. Чирикова, для Л. Андреева «богом была только мысль. Ей он поклонялся, в нее верил, но и она не вывела его из тупика: разрушив все, Андреев ничего не мог создать»71.
Несмотря на это, на протяжении всей жизни писатель обращается к религиозной проблематике. Как отмечает исследователь Н. Н. Арсентьва: «Убеждение в реальности трансцендентного мира является одним из коренных оснований творческого метода писателя, определяя его своеобразие и, вместе с тем, связь с одной из ведущих художественных тенденций. Мистическое сознание на рубеже веков становится важным критерием подлинности искусства»72.
Очень ценным штрихом к духовному портрету писателя, служит оценка Леонида Аркадьевича Андреева (Алексеевского 1903–1974), двоюродного брата Л. Андреева, который знал духовную личность писателя как никто другой. В одном из писем он отмечает: «Как раньше, так и теперь, стою в убеждении, что главный камень его творчества (который отброшен за ненадобностью) – мистический опыт Человека. Этот опыт – такая же реальность и такое же научное достижение, как космонавтика, но только не в космическом пространстве, а в духе человека, где основная база, где смысл, события, жизнь»73.
Размышляя о чувстве сакрального у писателя, Леонид Аркадьевич Андреев продолжает: «Человек, чувствующий сердцем жизнь, не может пройти мимо стремления обосновать разумом необходимую связь с миром иным…
Вы, я знаю, держитесь точки зрения сугубо реалистической. Но – созвучие духовным переживаниям неизбежно обозначит мост к тому, что я называю «мистическим опытом», а у Вас это созвучие есть»74.
По свидетельству другого критика «он (Андреев. – Т.А.) обладал ощущением великой тайны бытия и трансцендентной силы, созидающей мир и направляющей его к высшей духовной реальности, несмотря на страшную активность зла и кажущуюся несомненность приговора, который вынесли материалисты всем живущим, – безрадостную перспективу вечного небытия»75.
Однако несмотря на эти свидетельства, некоторые исследователи, например, В. А. Богданов приходят к прямо противоположным выводам. Говоря о религиозно-мистическом чувстве у Леонида Андреева, этот литературовед, в частности, отмечает: «Он (Леонид Андреев. – Т.А.) оказался далек от религиозно-философских увлечений символистов, что должны были признать сами же символисты. «При внешнем таланте изображать события и душевные состояния, – писал В. Брюсов в связи с появлением «Жизни Василия Фивейского», – Л. Андреев лишен мистического чувства, лишен прозрения за кору вещества. Грубо-материалистическое мировоззрение давит дарование Л. Андреева, лишает его творчество истинного полета». Не принимали символисты и более поздних произведений Леонида Андреева. Д Философов, например, считал, что атеизм помешал писателю понять правду символизма, отчего «соединение» символического метода с атеизмом, какое критик увидел в его произведениях, приводило к появлению «картонного символизма». А З. Гиппиус удивлялась «какой-то не мистической» мистике Леонида Андреева»76. Вообще, что касается символистов кружка Д. Мережковского, то все они как бы повторяют слова своего идейного вдохновителя: «О Боге Андреев не первый задумался в русской литературе, которая эти думы, можно сказать, всосала с молоком матери. Мистика Достоевского, по сравнению с мистикой Андреева, – солнечная система Коперника по сравнению с календарем. Недосягаемые глубины мистического созерцания, перейдя из четвертого измерения во второе, в общедоступную плоскость, как бы неимоверно расплющились»77.
Такое противоречие во мнениях можно объяснить следующим образом. Приведенные выше свидетельства, в частности, Леонида Аркадьевича Андреева и современников относятся, скорее, к личности Л. Андреева, к его личному восприятию бытия и внутренним ощущениям писателя. Однако философско-эстетические чувства писателя могут причудливо преломляться или совсем по-иному выражаться в его произведениях. Здесь мы вновь говорим о неадекватности личных воззрений автора и выражении подобных мыслей его героями, представленными в произведениях. Есть некая общность темы, которая по-разному преломляется в частной жизни писателя и в творимых им сюжетах. В произведениях Л. Андреева герои могут делать неправильные выводы из тех или иных ситуаций, пытаясь по-своему разрешить вставшие перед ними проблемы как нравственно-философского, так и бытового характера. Это могут быть сомнительные заключения доктора Креженцева, логическая мысль которого дерзнула оправдать и обосновать абсолютно все положения как нравственного, так и безнравственного характера, тем самым очутившись «по ту сторону» добра и зла. В драме «Савва» герой Савва Тропинин возжелал разрешить проблему порочного мира единым взрывом, очистительным огнем и низвержением прежних культурных ценностей. Отец Василий Фивейский, столкнувшись с загадочным и необъяснимым роком, который безжалостно поражает его семью страданиями, в итоге теряет веру и сходит с ума. Но нельзя сделать вывод, что сам Л. Андреев предлагает те же решения проблем, к каким приходят его герои; очевидно, что он не проповедует итоги, которыми непременно заканчиваются их судьбы.
По свидетельствам современников, Л. Андреев всегда в своих книгах «касался извечных вопросов, метафизических трансцендентных тем. Другие темы не волновали его»78. Но и в этом «мистическом» настрое сам Л. Андреев обнаруживает свое непостоянство и противоречивость: «Каждую свою вещь, – утверждает писатель, – я хотел бы писать под новым именем. Мне тяжело зависеть от моего собственного прошлого, от высказанных мыслей, от промелькнувших обещаний – я ничего не хочу обещать. Быть жертвою логики я не хочу. Свободно любить, плакать, смеяться – вот. Сегодня я мистик и анархист – ладно; но завтра я буду писать революционные вывески, как Тан; а послезавтра я, быть может, пойду к Иверской с молебном, а оттуда на пирог к частному приставу» 79. Л. Андреев четко отделял свои собственные философские рассуждения от тех философско-мировоззренческих тем и вопросов, которые поднимаются в его произведениях: «Насколько я верю в свой художественный смысл, в ту мою философию, какая проявляется в моей беллетристике, настолько же не верю я в свои рассуждения и не люблю их, и меняются они у меня постоянно»80. Андреев так и не выработал цельного мировоззрения. Однажды в одном из писем к Г. Чулкову Л. Андреев делает такое признание: «“Куда я иду? А черт меня знает, куда. Иду, и все тут”… У него было даже прямое отвращение к нашим современникам, которые пытались и пытаются строить цельное мировоззрение. Истории философии Леонид Николаевич не знал и философией никогда не занимался, но было одно исключение – это Шопенгауэр. Он его прочел еще в юности, и шопенгауэровский пессимизм пришелся ему по душе» 81.
Однако не следует приписывать пессимистическую тенденциозность всем произведениям Л. Андреева82. Действительно, в ранних произведениях писатель акцентирует внимание главным образом на драматических событиях и неблагополучии жизни, всеобщего отчуждения и безысходного одиночества. В таких произведениях как «Молчание», «Герман и Марта», «Два письма», «Большой шлем», «У окна», «Жили-были», «Город», «Ангелочек», «Смех» и других, – сквозит фатальный мотив жизни человека, раздавленного невыносимым беспристрастным Роком. Торжество панпсихологизма на фоне болезненных, темных и трагических сторон бытия, только сгущает темные краски в произведениях Л. Андреева. Апофеозом этого и стала повесть «Жизнь Василия Фивейского». Именно по окончании этого, раннего периода творчества, по словам В. В. Воровского, «начинается тенденциозное творчество… когда художественный талант автора становится рабом его публицистической мысли»83.
По мнению современника М. Столярова-Суханова, «…по первому впечатлению, Андреев как будто бы смотрит на жизнь пессимистически. Он ставит человека, с одной стороны, в зависимость от безумно слепой силы, находящейся вне его, а с другой стороны, от таинственных сил, коренящихся в бездне человеческой души. Казалось бы, что раз дело обстоит таким именно образом, на человека и его жизнь нельзя иначе смотреть, как только пессимистически. Но такое мнение было бы ошибочным.
Наряду со злыми таинственными силами, в душе человека живут и добрые силы, о которых Андреев не забывает в своих произведениях»84.
Период, переживаемый как духовная тьма и потеря веры, прошли как Л. Андреев, так и Ф. Достоевский. Те же страхи смерти и абсурда были переживаемы обоими художниками. После прохождения этого периода Ф. М. Достоевский решительно вступил на путь духовности, возрождаемой верой в Бога. Л. Андреев же остался в постоянном поиске идеалов и разрешения вопросов бытия85.
Герои у Л. Андреева, как мы видим, в основном, безрелигиозны. Они либо утрачивают веру, как в повести «Жизнь Василия Фивейского», либо не имеют ее вовсе: доктор Креженцев, «Мысль». Однако, вместе с тем, в постоянном поиске света, истины и добра, герои Л. Андреева находят в себе некое нравственное чувство, сопричастность тайне. Отчетливо это видно в рассказе «Губернатор». Психологическая рефлексия, которую так мастерски изображает автор, приводит, в конце концов, главного героя к невыносимым мукам совести за учиненный расстрел людей. Таким образом открывается та нравственная правда, которая сокрыта в глубинах человеческой души. Эта вновь открытая и утвержденная истина меняет главного