Духовный портрет личности писателя Леонида Андреева
Тема поиска надреального познания и нравственных ценностей жизни
Поиск правды, истины о мире, смысла существования и смерти, последнего критерия для оценки добра и зла своеобразно отразился в повести «Жизнь Василия Фивейского». «Главный персонаж повести, облаченный Л. Андреевым в рясу, выражал духовную драму российского интеллигента, утратившего старую веру, но еще не обретшего новую, истинную. И если Василий Фивейский воплощает в себе трагедию веры, то его сын, дегенерат от рождения, олицетворяет собой мрак сознания, не оплодотворенного мыслью, а потому лишенного интеллекта», – утверждает исследователь В. Чуваков151.
Однако подобная трактовка нам представляется слишком узкой, поэтому мы детальней рассмотрим путь исканий Л. Андреева, нашедший отражение в его творчестве. Говоря о своем настроении в период создания повести, Л. Андреев в письме к М. Горькому признавался: «Я много думаю о жизни и о смерти и чувствую в них глубокую тайну, но отношение мое к этой тайне, как к опущенной занавеси: хочется приподнять ее, а никак не залезть по ту сторону, в темноту, и там чревовещательствовать!»152
Само это желание – приподнять зановесь – Л. Андреев сознает как некоторую крамолу. Дерзая протянуть к ней руку, он обречен всю жизнь мучиться тоской по окончательной уверенности, по поиску абсолюта и запредельного знания, познания «запретного плода». «Но почему же именно Дьявол сделан у Л. Андреева выразителем этой великой тоски? “Дьявольское” ли, злобное и горделивое индивидуальное начало кричит в человеке, когда он ищет Истины и Правды, верховного критерия добра и зла? Не есть ли, наоборот, это стремление голос духа человеческого, высшая из потребностей человека, который смутно ощущает связь свою с тем, чего не может уяснить себе ум?»153 Желание человека преступить за границу дозволенного, заставившее его утратить меру возможного, проявляется как в «Жизни Василия Фивейского», так и в поздних произведениях, например, в «Анатэме»154. Представляется, что Л. Андреев сознательно или бессознательно оправдывает человека «в глазах» Бога за это постоянное стремление «к запретному» знанию, которое, самим писателем отнюдь не определено как «запретное». Здесь чувствуется некое сомнение Л. Андреева в благости Бога: «Но глубокой фальшью звучит это сочетание идей у Л. Андреева, прошедшего через все бездны духовного нигилизма, не имеющего в душе никаких пережитков правоверной догматики, но не сумевшего при этом освободиться от гипноза великого художественного образца, который в философском отношении, должен был утратить для него всякий смысл»155.
Возможно, это и обусловило состояние постоянных философско-эстетических поисков и отказ от окончательных выводов. Л. Андреев не искал правды в Библии, он искал ее в обществе, но обнаруживал в нем лишь кризис духовенства и неспособность интеллигенции утвердить жизненные ориентиры. Он стремился найти то, что могло бы ему и окружающему обществу указать выход из социального тупика и духовного распада, искал и не находил… В письме к В. Вересаеву Л.Андреев признавался: «ответа нет, всякий ответ – ложь»156. По Л. Андрееву, вера в Человека, в человеческие силы, тоже не выдерживает испытания жизнью157.
В повести «Жизнь Василия Фивейского» мы встречаемся с характеристикой героя, которая, по сути, является характеристикой самого Л. Андреева: «Он [отец Василий] не знал, чего он ищет, и беспощадно переворачивал все, на чем держится и чем живет душа. В вопросах своих он был безжалостен и бесстыден, и страха не знала его родившаяся мысль»158.
Поиск смысла и вера Василия Фивейского
В отчаянной схватке со злым роком священник Василий Фивейский пытается осмыслить свои страдания. Следует отметить, что это адекватное состояние человека, находящегося, как сказали бы психологи-экзистенционалисты, в «пограничной ситуации». Как подчеркивает известный австрийский психолог и психиатр Виктор Франкл, человеку важно знать, что страдания его не бессмысленны: «У кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как», другими словами: «Если у человека есть основание для жизни, он вынесет почти любые ее условия» 159. Развивая эту мысль В. Франкл заключает, что если к тому же, человек осознает свое существование мессиански, ему по силам любые лишения: «Мы возьмем на себя смелость сказать, что ничто так не помогает человеку преодолевать объективные трудности и переносить субъективные неприятности, как сознание того, что перед ним стоит жизненно важная задача. Особенно ярко это проявляется в том случае, когда человеку эта задача кажется будто специально предназначенной для него лично, когда она представляет собой нечто вроде “миссии”»160. Наш герой, о. Василий, казалось бы, находит этот прорыв, когда ему вдруг представляется, что все несчастья обрушившиеся на него – не слепая череда бессмысленных страданий, а некий знак свыше, признак его избранности на особую миссию. «Он [отец Василий Фивейский] думал, что там, где видел он хаос и злую бессмыслицу, там могучею рукою был начертан верный и прямой путь. Через горнило бедствий, насильственно отторгая его от дома, от семьи, от суетных забот о жизни, вела его могучая рука к великому подвигу, к великой жертве. Всю жизнь его Бог обратил в пустыню, но лишь для того, чтобы не блуждал он по старым, изъезженным и пустым дорогам, по кривым и обманчивым путям, как блуждают люди, а в безбрежном и свободном просторе ее искал нового и смелого пути. Вчерашний столб дыма и огня – разве он не был тем огненным столбом, что указывал евреям дорогу в бездорожной пустыне? Он думал: “Боже, хватит ли слабых сил моих?” – но ответом был пламень, озарявший его душу, как новое солнце. Он избран. На неведомый подвиг и неведомую жертву избран он, Василий Фивейский, тот, что святотатственно и безумно жаловался на судьбу свою. Он избран. Пусть под ногами его разверзнется земля и ад взглянет на него своими красными, лукавыми очами, он не поверит самому аду. Он избран. И разве не тверда земля под его ногою?»161 И далее: «Он чистым хотел быть для великого подвига и еще неведомой и великой жертвы – и все дни и ночи его стали одною непрерывною молитвою, одним безглагольным излитием»162. Озаренный осознанием своей великой миссии, герой ощущает в себе небывалые силы, испытывая непродолжительный положительный эффект, – своеобразный духовно-интуитивный инсайт.
Казалось бы, Василий Фивейский обрел смысл, нашел его в своем назначении. Но возникает правомочный вопрос: нашел герой повести этот смысл или же он его изобрел, пытаясь ответить самому себе на вопрос «за что, Господи?»163.
Являлся ли вывод о «мессианстве» актом подлинной веры? Здесь возникают серьезные сомнения. Уже вначале повести попадья, знавшая своего мужа, как никто другой в порыве отчаяния произносит ужасные слова в его адрес:
« – А я знаю!… А я знаю! Я знаю, поп.
– Что знаешь?
– Знаю о чем ты думаешь. Ты…– Попадья остановилась и со страхом отодвинулась от мужа.– Ты… в Бога не веришь. Вот что!»164 Однако в противовес этому, автором неоднократно утверждается подчеркнуто мистический оттенок веры о. Василия: «…в голосе его звучала непоколебимая и страшная вера. В ней не было человеческого, дрожащего и в силе своей; так мог говорить только тот, кто испытывал неизъяснимую и ужасную близость Бога… И с восторгом беспредельной униженности, изгоняя из речи своей самое слово “я“, сказал: “Верю!” …Самую жизнь свою перестал он чувствовать – как будто порвалась извечная связь тела и духа, и, свободный от всего земного, свободный от всего земного, свободный от самого себя, поднялся дух на неведомые и таинственные высоты. Ужасы сомнений и пытующей мысли, страстный гнев и смелые крики возмущенной гордости человека – все было повергнуто во прах вместе с поверженным телом; и один дух, разорвавший тесные оковы своего “я”, жил таинственной жизнью созерцания» 165. В другом эпизоде также дается характеристика веры священника: «Он [о. Василий] грезил дивными грезами светлого, как солнце, безумия; он верил (курсив мой. – Т. А.) – верою тех мучеников, что восходили на костер, как на радостное ложе, и умирали, славословя. И любил он – могучей, несдержанной любовью властелина, того, кто повелевает над жизнью и смертью и не знает мук трагического бессилия человеческой любви»166. Казалось бы, подлинность веры о. Василия очевидна, именно эта «крепкая вера»167 приводит его к кульминационному событию: вдохновляет на воскрешение трупа: «Со светлой и благостной улыбкой сожаления к их [прихожанам] неверию и страху, весь блистая мощью безграничной веры, о. Василий возгласил вторично, с торжественной и царственной простотою: Тебе говорю, встань!»168 Вся восторженность веры неизменно поддерживается убежденностью, что он, священник Василий Фивейский, избран.
Еще одним моментом, на который важно обратить внимание, будет вопрос о том, как (курсив мой. – Т. А.)сам Василий Фивейский переживает свою избранность. Вот один из ярких эпизодов. Отец Василий встречает в саду дьякона, его жену и других людей: «Они издалека увидели попа и, дружелюбно кивая головами, поспешно направились к нему, подошли ближе, замедлили шаги – и остановились в оцепенении, как останавливаются перед огнем, перед бушующей водою, перед спокойно-загадочным взглядом познавшего.
– Что вы так смотрите на меня? – удивленно спросил о. Василий.
Но они не двигались и смотрели. Перед ними стоял высокий человек, совсем незнакомый, совсем чужой, и чем-то могуче-спокойным отдалял их от себя. Был он темен и страшен, как тень из другого мира, а по лицу его разбегались в светлых морщинках искристая улыбка (курсив мой. – Т. А.), как будто солнце играло на черной и глубокой воде. И в костлявых больших руках он держал пухленького желтого цыпленка.
– Что вы так смотрите на меня? – повторил он, улыбаясь. – Разве я – чудо? »169 В повествовании не раз подчеркивается, что свою избранность герой ощущает как великую радость170. Мотив радости тесно переплетается с мотивом ожидания чуда и «великой разгадки». Именно из «мессианского» чувства и родилось впоследствии желание воскресить мертвого и тем самым явить чудо.
Пожалуй, если бы отец Василий осознавал свое мессианство и принимал все то, что происходит и будет происходить с ним, не навязывая Провидению своих собственных представлений о мессианстве, тогда, возможно, это и был бы акт подлинной веры. Д. Мережковский так комментирует этот момент: «Пройдя через горнило страданий, он вынес из него ту огненную веру, которая двигает или должна бы, по вере верующих, двигать горами, воскрешать мертвых»171.
Внезапно возникшее желание воскресить умершего – было ли оно вызвано подлинной искренней верой или всего лишь компульсивным актом агонии рассудка, пытающегося осмыслить то, что нужно именно принять и перетерпеть верой.
Василий Фивейский ищет смысл веры, в то время как подлинная вера сама реализовывает смысл, заложенный в ней. Вера не ищет доказательств. Верой живут.
Как раз этой простой и неколебимой веры нет у Василия Фивейского, несмотря на всю кажущуюся твердость и пламенность его души. Его терзают сомнения.
На протяжении всего повествования он остается с виду равнодушным и спокойным по отношению к ужасным событиям, обрушивающимся на него каждым раз с новой силой. Но с каждым новым потрясением, внутреннее напряжение героя усиливается, как видно из повествования: «И горьким оно [ожидание людей] стало, ибо впитало в себя всю печаль несбывшихся надежд, всю горечь обманутой веры, всю пламенную тоску беспредельного одиночества» 172. «Явственно была начертана глубокая дума на всех его движениях», дума «о Боге и о людях, и о таинственных судьбах человеческой жизни»173. Внутренний перелом в душе измученного личными горестями отца Василия начинается с того момента, когда он понял, что существуют «тысячи маленьких разрозненных правд», и почувствовал себя «на огне непознаваемой правды»174 для всех. Перед Фивейским открываются всеобщее трагическое положение и великое ожидание.
Попытка воскресить мертвого – кульминация сюжетного повествования. Акт чуда для героя повести призван явиться неким доказательством существования Бога и провиденциальности всего происходящего. Это отчаянное испытание на наличие последнего высшего смысла. Но уже в самой этой попытке «испытать» разумность и осмысленность бытия – несостоятельность веры о. Василия. По этому поводу справедливо писал Д. Мережковский: «…от Бога-то он, во всяком случае, требует неумного чуда. …не для того ли воскрешает он мертвого, чтобы поверить в Бога помимо Христа?». И далее: «…в лучшем случае по глупости человеческой, в худшем – по гордости бесовской, он себя самого ставит на место Христа…»175 Можно ли отца Василия упрекать в осознанной духовной гордости? Для таких выводов предпосылки определенно есть. Вспомним, что название одной из ранних рукописей звучало как: «Три жизни (повесть о горделивом поп)». Да и в самой повести есть на это намеки. Например, часто, когда Василий Фивейский встречается с людьми, то они видят странный образ: «Перед ними стоял высокий человек, совсем незнакомый, совсем чужой, и чем-то могуче-спокойным отдалял их от себя». В порыве жалости к измученной попадье перед лицом необъяснимых событий и отчаяния отец Василий бунтарски грозит Богу: «Он остановился и, подняв кверху остановившийся взор, пронизывая им потолок и мглу весенней ночи, закричал пронзительно и исступленно:
– И ты терпишь это! Терпишь! Так вот же… Он высоко поднял сжатый кулак…»176
Так что же заставляет о. Василия преодолевать все трудности и испытания в жизни? Как уже отмечалось ранее, Д. Мережковский видит в Василии Фивейском сильную волю, действующую в сочетании с недалекостью ума. По мнению комментатора и исследователя А. В. Богданова, отец Василий именно «неимоверным усилием воли отбрасывает (как ему кажется) даже свою возмущенную гордость, когда не с вызовом, как в первый раз, а “с восторгом беспредельной униженности, изгоняя из речи своей самое слово “я”, говорит: “Верую!”. Он как бы принимает правила игры, предложенной ему Богом, и вступает с ним в своего рода соглашение, в котором пытается навязать абсурдному миру простую человеческую логику, объясняющую каждое новое испытание так: “Он избран ”»177. И действительно, из текста произведения можно было бы сделать вывод о большой силе воли священника. Весьма характерным при всех межличностных неурядицах во взаимоотношениях между людьми остается на протяжении повести описание о. Василия во многих текстах178, например как в следующем: «О. Василий приходил и молча усаживался в неосвещенном углу; и был так безучастен и спокоен, как будто ни было не крика, ни безумия, ни страха»179. Внешняя стоическая атараксия, с которой мы встречаемся, на первый взгляд, обнаруживает свою неподлинность в эпизодах, когда речь идет непосредственно об обращении к Богу. Когда приходят на исповедь к о. Василию: «Все чаще, с сдержанным гневом, он говорил…»180, «…и с тоскою, с гневом, с отчаянием он твердил…»181 Подавленная внутренняя боль и переживания становятся очевидными: «Холодным и странно-спокойным жестом, не двигаясь с места, о. Василий поднял руки и взял себя за голову, как за полчаса перед тем попадья, и так же неторопливо и спокойно опустил руки, и между пальцами их дрожали длинные исчерна-седые нити волос»182. На этом фоне становится понятной этимология веры отца Василия. Каждое утверждение веры у главного героя произносится с надрывом: «И точно кому-то возрожая, кого-то страстно убеждая и предостерегая, он снова повторил: “Я – верю”»183, «И далеко за селом, за много верст от жилья, прозвучал во тьме невидимый голос, он был надломленный, придушенный и глухой, как стон самой великой бесприютности. Но слова, сказанные им, были ярки, как небесный огонь. “Я верю,” – сказал невидимый голос»184, в конце концов, при чтении евангельского сюжета об исцелении слепого отец Василий восклицает, как бы убеждая самого себя: « – Зрячим, Вася, зрячим! – грозно крикнул поп и, сорвавшись с места, быстро заходил по комнате. Потом остановился посреди ее и взопил: – Верую, господи! Верую!»185 Делая вывод, мы можем сказать, что едва ли это можно назвать подлинной живой верой. Это скорее похоже на настойчивое самовнушение, чем на тихую внутреннюю убежденность. Примером для этого может служить тот факт, что церковная критика времен Л. Андреева немедленно отреагировала на издание «Жизни Василия Фивейского». Показательной реакцией на повесть в этом плане будет отзыв церковного публициста Ф. Белявского в статье «Вера или неверие?», где автор осуждал героя повести за «гордое настроение ума», которое противоречит христианскому принципу смирения верою. Таким образом, трагедия о. Василия заключалась в «отсутствии духовной жизнеспособности»186. Приняв мощь своего самоотвержения за сверхъестественную энергию, он готовит себя к свершению чуда, благодаря которому все обездоленные поверят в высшую справедливость и возродятся. Естественно, обнаруживается несостоятельность такой надежды. Не случайно ли, что такие порывы утверждений о. Василия сталкиваются с ироничным смехом идиота187, олицетворяющем безысходность подобных человеческих попыток обосновать свои убеждения.
Как видно из анализируемых событий, осознание себя «мессией», чувство избранности, а также смутные помыслы о смысле, выражающиеся в ожидании чуда, – свидетельствуют о том, что герой боле тяготеет к рассудочному восприятию и пониманию окружающих событий, нежели к рефлексии живой веры сердца, у которой «свой разум», как говорил Б. Паскаль188. Здесь могут быть уместны упреки Д. Мережковского в том, что герой повести Л. Андреева – просто глуп189. Но далее Д. Мережковский все же оговаривается: «Итак, согласимся с Андреевым, что Василий Фивейский не просто глуп, а только недостаточно мудр, кое-чего не знает, что знает за него автор, и, вместе с тем, беспредельно несчастен, обижен судьбой, людьми и Богом»190. Но «глуп», – и с этим можно согласится, только если наполнить этот термин смыслом отсутствия у отца Василия внутренней мистической интуиции, «разума сердца», принимающего и осмысливающего свои страдания. Когда путь веры оказывается невозможным, одинокая мысль автора безысходно бьется с вызовом абсурда мира и судьбы в попытке понять разумом то, что открывается только сердцу. Примечателен и тот факт, что сын о.Василия тоже носит имя отца. Не намек ли это автора на то, что сын-идиот, лишенный интеллекта, символизирует, возможно, как, неспособность видеть очами сердца, так и начальную безысходность постигнуть что-либо интеллектом191 или обрести жизнеутверждающую веру. Исследователь С. Ю. Ясенский подчеркивает, что «героям Андреева обычно удается с честью для себя принять этот вызов “сгоряча”, повинуясь сердечному порыву. Герой же рационалист раз за разом терпит у Андреева поражение»192.
Тема бунта в повести
Тема бунта, духовного богоборчества тесно связаны как с личностью писателя, так и со всем творчеством Л. Андреева в целом. Начиная от мотивов революционного бунта в рассказах «В темную даль» (1900), «Царь-голод» (1907), «Сашка Жигулев» (1911) и кончая духовным, богоборческим бунтом: «Жизнь Василия Фивейского» (1903), «Жизнь человека»(1906), «Иуда Искариот»(1907), общие мотивы бунта в «Савве» (1906)193. Богоборческие образы также присутствуют в таких произведениях, как «Сын человеческий», 1909, «Христиане», «Жизнь человека», 1906, «Океан», 1910, «Самсон в оковах», 1915, «Дневник Сатаны», 1919. «Анатэме»(1909), – свидетельствуя как о состоянии эпохи, остро нуждающейся в переменах и новых ценностных ориентирах как в духовной так и в светской жизни, но также свидетельствуют и о внутреннем философско-мировоззренческом настроении самого автора. «Много думаю о себе, о своей жизни… Кто я? До каких неведомых и страшных границ дойдет мое отрицание? Вечное “нет” – сменится ли оно хоть каким-нибудь “да”? И правда ли, что “бунтом жить нельзя”? Не знаю. Не знаю. Но бывает скверно. Смысл, смысл жизни, где он?… Человек? Конечно, и красиво, и гордо, и внушительно, но конец где? Стремление ради стремления – так ведь это верхом можно поездить для верховой езды, а искать, страдать для искания и страдания, без надежды на ответ, на завершение – нелепо. А ответа нет, всякий ответ – ложь. Остается бунтовать пока бунтуется, да пить чай с абрикосовым вареньем» – писал Л. Андреев в июле 1904 г. В. В. Вересаеву194. Подобно самому Л. Андрееву, Василий Фивейский, разочаровавшись в старом образе веры, основанной на ложной религиозной истине, так ничего и не смог противопоставить ей в окружающей жизни. Читая произведение, мы отмечаем тот факт, что отец Василий проявляет бунтарские, богоборческие порывы как до, так и после неудавшегося воскрешения мертвого. Так, он отчаянно сочувствует своей плачущей жене и восклицает: «”И ты терпишь это! Терпишь! Так вот же… ” Он высоко поднял сжатый кулак, но у ног его, обхватив руками колена, билась в истерике попадья…»195, а во время служения в приходе и на исповеди прихожан отец Василий с гневом и отчаянием твердит: «”Его проси! Его проси!”. Все чаще, с сдержанным гневом он говорил… И отворачивался» 196. Этот внутренний бунт против неба усугубляется еще и тем, что главный герой осознает не единичность своего горя. Внезапно он видит множество людей, которые страдают так же, как и он, но сам он бессилен помочь им: «Каждый страдающий человек был палачом для него, бессильного служителя всемогущего бога, – и было палачей столько, сколько людей, и было кнутов столько, сколько доверчивых и ожидающих взоров» 197. Именно это бессилие помочь чем-либо себе и другим усугубляет драму Василия Фивейского, заставляя его гневно подымать кулак в «бесстрастное небо»198. Вот как эту мысль формулирует сам писатель применительно к повести «Жизнь Василия Фивейского»: «Я убежден, – писал он в письме к критику М. Неведомскому, – что не философствующий, не богословствующий, а искренне, горячо верующий человек не может представить себе Бога иначе, как бога-любовь, бога-справедливость, мудрость и чудо. Если не в этой жизни, так в той, обещанной, Бог должен дать ответы на коренные вопросы о справедливости и смысле. Если самому смиренному, наисмиреннейшему, принявшему жизнь, как она есть, и благословившему Бога, доказать, что на том свете будет как здесь: урядники, война, безвинные слезы, – он откажется от Бога. Уверенность, что где-нибудь да должна быть справедливость и совершенное знание о смысле жизни – вот та утроба, которая ежедневно рождает нового Бога. И каждая церковь на земле – это оскорбление неба, свидетельство о страшной неиссякаемой силе земли и безнадежном бессилии неба»199.
Василий Фивейский, одинокий, посреди церкви, у молчащего гроба гневно взывает: «Так зачем же я верил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость – чтобы посмеяться надо мною? Так зачем же всю жизнь мою ты держал меня в плену, в рабстве, в оковах? Ни мысли свободной! Ни чувства! Ни вздоха! Все одним тобою, все для тебя. Один ты! Ну, явись же – я жду»200. Утрачивая какую бы то ни было надежду и веру, Василий Фивейский в порыве бунта против неба сходит с ума и погибает201. Но погибает в движении, в бунтующем состоянии. Создается впечатление, что на злую преднамеренность судьбы отец Василий отвечает преднамеренностью своей погибели в движении: «И в своей позе сохранил он стремительность бега; … как будто и мертвый он продолжал бежать»202. Таким образом, этот эпизод наводит на мысль, что главный герой не полностью убедившийся атеист, – иначе, против кого бунтовать? Вот как превосходно выразил эту мысль французский писатель Альбер Камю: «Историю метафизического бунта, следовательно, нельзя смешивать с историей атеизма. В определенном смысле она скорее сливается с современной историей религиозного чувства. Бунт чаще бросает вызов, чем отрицает. Сначала он не устраняет Бога, а только разговаривает с Ним на равных… Речь идет о полемике, воодушевляемой желанием взять верх… Бунт против удела человеческого сочетается с безоглядным штурмом неба…»203 Герой Леонида Андреева погибает как настоящий «мученик веры» (но не как «мученик за веру»), в его непримиримости к судьбе, в его бунте против небесного молчания. Но это, в то же время, призывает читателя к борьбе, к действию204. Сам Леонид Андреев подчеркивает эту мысль в письме к М. Горькому, написанному в конце ноября 1903 г.: «…посылаю рассказ – но дело вот в чем: последние четыре страницы набирать и посылать не нужно, так как хочу я их сильно переделать. Именно: меньше слез и больше бунта. Под самый конец Василий Фивейский распускает у меня нюни, а это не годится, и даже по отношению к этому человеку мерзко. Он должен быть сломан, но не побежден»205. И здесь скрыто главное сходство и различие в эстетико-философских взглядах Андреева и Горького. Образ героя у Андреева, в частности, в повести «Жизнь Василия Фивейского», с одной стороны, тоже несет, выражаясь словами Горького, «всю боль мира, и все страдание людей»206. Но продолжение этого состояния отнюдь не порождает героические усилия в реальном преодолении и «подвиге» героя, а оборачивается попыткой «чудесного» решить проблемы, к тому же не изменить состояние плохой и страдальческой жизни, ибо это невозможно, а придать тот смысл, который может уберечь и помочь устоять людям в бедах207.
Вот как подчеркивает эту мысль