Духовный портрет личности писателя Леонида Андреева
Пытаясь действовать в традиции символизма, Л. Андреев отрывается от сугубо бытовых вопросов и пытается выйти за границы предметного бытия. Такие произведения как «Стена», «Тот», «Жизнь Василия Фивейского» «Анатэма», «Призраки», «Собачий вальс» – показывают, что по Л. Андрееву, мир, в своей основе – тот, непознаваем86. Как указывает исследователь Г. Б. Курляндская, «в творчестве Андреева постоянна идея соотнесенности человеческой жизни с таинственным мировым целым. По словам Горького, он «изображал жизнь людей как процесс, страшный отсутствием в нем смысла, и видел человека существом, которое занято главным образом раздумьями о своем ничтожестве перед лицом Космоса». Следствием богоотсутствия в мире для Андреева была «пустота»»87. Бездна пустоты, куда скатываются герои произведений Л. Андреева, свидетельствует о том, что они не находят тот конечный смысл человеческого бытия, вместе с которым утрачивают и всякое религиозное положительно окрашенное содержание жизни. Это ощущается в таких произведениях как «Стена», где люди бьются о неприступность и неумолимость безгласной и равнодушной к их судьбам стене, это стук в «запертые двери» в рассказе «Призраки» 88. Очевидной иллюстрацией также служат вопросы Анатэмы к «некоему охраняющему входы», за которыми скрыто «начало всякого бытия» из пьесы «Анатэма»89. Но ответа нет. Бытие безмолвно в своей вечной тайне и загадке жизни.
Как герой пьесы «Черные маски» герцог Лоренцо, Л. Андреев «хотел в своей пьесе вырваться из кошмара неверия и недоверия. В уме его носилась не им рожденная, древняя и вечно новая мистическая истина – искупления, возрождения человека в огне глубокого сосредоточенного страдания. Безумный Лоренцо прозревает грядущего Бога. Он погибает в пламени пожара, который охватывает его замок, но он уже спасен… Бенгальскими огнями красочной фантазии залита вся эта последняя сцена, но она мертва: она поддельна. Бог, о котором внезапно начинает говорить безумный Лоренцо, является здесь, как deus ex machina»90. И далее: «Андреев не знает того Бога, пришествие которого он возвестил устами своего героя…Так ужасна эта трагедия его сознания, оторвавшаяся от всякой живой правды, так чувствуется в его вещи, что муки этой оторванности, этой духовной слепоты, этого головокружения на краю черной бездны до конца пережиты им, а спасение все-таки ниоткуда не придет»91.
Крахом заканчивается и попытка постичь запредельное, неподвластное разуму, разорвать круг трагических событий, в «Жизни Василия Фивейского». Л. Андреев тяжело переживал потерю Бога, Которого он отчаянно искал но, так и не находил в жизни и сложившихся обстоятельствах92.
« – И знаю, что Бог и Дьявол только символы, – говорил он Горькому, но мне кажется, что вся жизнь людей, весь ее смысл в том, чтобы бесконечно, беспредельно расширять эти символы, питая их кровью и плотью мира. А вложив все до конца силы свои в эти две противоположности, человечество исчезнет, они же станут плотскими реальностями и останутся жить в пустоте вселенной глаз на глаз друг с другом, непобедимые, бессмертные. В этом нет смысла? Но его нигде, ни в чем нет»93.
Л. Андреев в глубине сердца всегда пребывал в постоянном поиске, если не Бога, то чего-то высшего, великого. По словам Г. Чулкова: «… при всей его религиозной слепоте одну религиозную правду он принял как живую и несомненную реальность – это правду о вечно-женственной красоте, о возможной, но не существующей мировой гармонии. Насколько отразился этот его душевный опыт в его рассказах, повестях и драмах, – это другой вопрос, но что такой внутренний опыт у него был, – в этом я не сомневаюсь»94.
В заключение, можно сказать, что Л. Андреев несомненно обладал религиозностью мышления, своеобразно отражая в эстетико-философских взглядах и творчестве свои поиски и метания. Однако в традиционном понимании христианства в Бога не верил, оставаясь на позициях поиска истины и неприятия окончательных ответов. Мировоззрение Л. Андреева как в период создания рассматриваемой нами повести, так и на протяжении всей жизни, оставалось крайне противоречивым. Можно сказать, что Л. Андреев так и застыл в поиске, как внезапно сраженный смертью застыл в позе стремительного бега герой его повести – отец Василий Фивейский.
Подтверждению этого тезиса и будет посвящена следующая глава, рассматривающая отражение личных взглядов Л. Андреева, проявленных в сюжете повествования.
Мировоззренческие тенденции автора и их отражение в системе повествования
Общая характеристика повести «Жизнь Василия Фивейского»
Повесть «Жизнь Василия Фивейского» впервые была напечатана в сборнике «Знание» и помечена датой «19 ноября 1903 г.» («Знание», Спб., 1904, кн. 1) с посвящением Федору Ивановичу Шаляпину ( в последующих изданиях посвящение снято). Отдельными изданиями она вышла также в Мюнхене, в 1904 г., и в Петербурге, в 1908 г.95 Ранние редакции сохранились под названиями «Жизнь отца Василия Чагина»96, «Три жизни (повесть о горделивом попе)», «Жизнь Василия Предтеченского». По некоторым свидетельствам, окончательное имя Л. Андреев дал своему герою после того, как приехал в Нижний Новгород в феврале 1903 г. и стал очевидцем смерти санитарного врача Василия Михайловича Фивейского97.
Известно, что М. Горький хотел познакомить Леонида Андреева с текстом рукописи священника А. И. Аполлова98 «Исповедь. Как жить нужно?», в которой последний объяснял причины своего отказа от священства. Отказ во многом был обусловлен влиянием учения Л. Н. Толстого. Опасаясь, что чужие мысли захлестнут творческую интуицию, Л. Андреев рукопись читать не стал. Этот поступок и другие подобные жесты писателя в дальнейшем вызвали острую критику в его адрес о недостоверности и даже нереальности описанных им событий. Но, как отмечал М. Горький, несмотря на то, что «…читать Л. Н. не любил и, сам являясь делателем книги – творцом чуда, – относился к старым книгам недоверчиво и враждебно… равнодушный к фактам действительности…», тем не менее, «был талантлив по природе своей, органически талантлив, его интуиция была изумительно чутка. …Этот человек… удивлял меня… плодовитостью фантазии, цепкостью воображения. Достаточно было одной фразы, а иногда только меткого слова, чтобы он, схватив ничтожное данное ему, тот час превратил его в картину, анекдот, характер, рассказ» 99. По воспоминаниям М. Горького, повесть «Жизнь Василия Фивейского» возникла именно таким образом: «Рассказывал о моих личных наблюдениях над людьми догмата, – они часто являются добровольными пленниками слепой, жесткой веры и тем более фанатически защищают истинность ее, чем мучительнее сомневаются в ней. Андреев задумался, медленно помешивая ложкой в стакане чая, потом сказал, усмехаясь: – Странно мне, что ты понимаешь это, – говоришь ты как атеист, а думаешь как верующие… А через две-три минуты, наваливаясь на меня плечом, заглядывая в глаза мне расширенными зрачками темных глаз, говорил в полголоса: – Я напишу о попе, вот увидишь! Это брат я хорошо напишу! – И, грозя пальцем кому-то, крепко потирая висок, улыбался. – Завтра еду домой и начинаю! Даже первая фраза есть: среди людей он был одинок, ибо соприкасался великой тайне…» На другой же день он уехал в Москву, а через неделю – не более – писал мне, что работает над попом, и работа идет легко, “как на лыжах”. Так всегда он хватал на лету все, что отвечало потребности его духа в соприкосновении к наиболее острым и мучительным тайнам жизни»100. О высокой художественной интуиции писателя свидетельствовал и литератор Л. Клейнборот101. Роман М. Н. Альбова «Ряса» в какой-то мере также вдохновил Л. Андреева на создание повести. Анализируя «Фивейского», можно проследить очевидные тематические параллели с книгой Иова. Как отмечают П. В. Басинский102 и Соколов103, книга Иова несомненно была источником для создания произведения. Общее настроение богоборчества, картины отчаяния, пессимизма, душевного и физического страдания объединяют героя библейской истории и образ приходского священника.
Тему повести можно определить словами В. Короленко: «одна из важнейших, к каким обращается человеческая мысль в поисках за общим смыслом человеческого существования» 104. Мировоззренческие ценности и установки Леонида Андреева художнически воплотились в «Жизни Василия Фивейского», где с особой остротой представлено трагическое несоответствие между взыскующем смысла духовным началом человека и бессмысленностью враждебного ему злого мира. Эта тема присутствовала и в предыдущих произведениях автора: «Стена», «Вор», «В подвале», «Молчание», а также получила развитие в последующем творчестве: «Жизнь человека», «Анатэма», «Собачий вальс». Повествование, написанное в форме «жития», выражает, прежде всего, опыт личных переживаний автора, его собственной трагедии духа. Как мы уже отметили ранее, отражение личных впечатлений и поиски ответов на «проклятые вопросы» жизни были свойственны Л. Андрееву уже с самого начала его творческого пути, в особенности, его произведениям до 1905 г. Философский подтекст «Жизни Василия Фивейского» выражен со всей очевидностью и особенно заметен в гротескных приемах изложения, которые мы рассмотрим ниже.
Впечатления от революционной обстановки в России, свойственное той эпохе брожение умов, разрушение идеалов, нигилизм находят отражение «по ту сторону» реальности - в творчестве писателя - возвышаясь до уровня общефилософских проблем. Как и в последующем произведении «Савва», продолжающем мотивы богоборческого бунта, Сам Л. Андреев не раз подчеркивал, что для него в главное не «призыв к анархии», а «еще раз и еще раз трагическое жизни, тоска о светлом, загадка смерти» 105. Подчеркивая эту принципиальную особенность, известный исследователь творчества Л. Андреева В. Чуваков утверждает: «Так в произведениях Л. Андреева возникают два плана. Один – конкретно-исторический, а другой – отвлеченный, “сущностный”. При этом взятый писателем из жизни социальный факт дает материальную, “вещественную” основу произведения, а эмоциональное переживание автором этого “факта” создает в творчестве Л. Андреева вторую реальность, для него более истинную (курсив мой. – Т. А.), чем первая реальность – реальность факта».106 Важно отметить, что в данной работе мы будем пристальнее рассматривать этот общефилософский, мировоззренческий ракурс произведений Л. Андреева, но непременно учитывать смысловые и сюжетообразующие предпосылки эпохи, в которой жил писатель. На наш взгляд, эпоха, в которую творил художник, являлась лишь обостряющим, или, вернее, провоцирующим фактором для эстетико-философских исканий Л. Андреева. Нам представляется, что основным стержнем размышлений писателя над жизнью изначально все-таки были «проклятые вопросы» бытия, которые нашли свое воплощение, обнажились в смутную и противоречивую эпоху перелома. Сама характеристика эпохи выявляет разнообразие движения эстетико-философской мысли в обществе. В ее оценке мы склонны придерживаться определения, сформулированного профессором экзистенциональной психологии В. Франклом: «Необходимость и свобода локализованы не на одном уровне; свобода возвышается, надстроена над любой необходимостью»107. Для того чтобы продемонстрировать этот тезис, мы обратимся к сравнительной характеристике двух произведений одной эпохи.
Ярким контрастом «Фивейскому» может служить рассказ Бориса Зайцева «Священник Кронид», главный герой которого, такой же служитель церкви, как и Василий Фивейский, резко отличается от последнего своим положительным настроем к жизни и неколебимой верой. В рассказе Б. Зайцева отца Кронида, в отличие от отца Василия «мужики уважают и зовут Кроном»108. Семья священника благополучна – «пять сыновей – семинаристы, все здоровые, хорошие дубы… Есть на кого опереться, когда станет тяжко от годов»109. В противоположность экспрессионистски мрачному настроению повести Л. Андреева, нагнетению пессимизма, смешанного со страхом и безысходностью, Борис Зайцев рисует весенние картины размеренного тихого бытия, умиротворяющего цветения природы: «В это время деревни выглядят моложе… Солнце встает раньше и очень хорошо греет землю; радостная весна. Сам Крон, владелец ста десятин, доволен и не жалуется; сверху гремело уже раз, при глубочайшем тепле и могущественных тучах; блистало, трахало благодатно и раскатисто, а перед ударом белая молния осеняла траву.
– Экая сила, – говорил о. Кронид и крестился.
Потом все уносилось, точно чья-то забава на небе, но на полях овес всходил веселее, и внизу по лугам трава тучнела. Земля становилась парной гущей, ползла под ногой. Но на другой день опять выходило на небо солнце, сразу все сохло и произрастало в глубине»110. У Л. Андреева, как отмечено Д. Мережковским, запах накаления обстановки в сочетании с угнетающим чувством страха и тоски, проявляется уже с первых строк: «Над всею жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжкое бремя печалей, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный окружал его, как невидимое прозрачное облако»111. И далее, на протяжении всего рассказа мы встречаем подобные выражения: «острая тоска», «жгучее воспоминание», «огромное бездонное молчание», «молчаливо-загадочные поля», «неведомая тоска», «роковая неизбежность», «безвыходное одиночество», «необъятный всевластный мрак», «холодное отчаяние», «дикое упоение злобою», «безмерная печаль нежной женской души», «огненная влага в кубке страданий»112. Оценивая, таким образом, повесть Л. Андреева, мы можем сказать, что по экспрессионистскому стилю письма в традициях символизма и господствующему строю чувств, – перед нами произведение, написанное в жанре трагедии. Сравнивая два произведения мы убеждаемся в интенционально ориентированных личностно-мировоззренческих предпосылках и настроении авторов, вышедших из одной эпохи, но строго по разному воспринимавших и оценивавших ее. Если Л. Андреев, как мы уже отмечали выше, на раннем этапе был духовно «воспитан» Максимом Горьким, который, по его же характеристике, говорил «как атеист»113, и Львом Толстым («В чем моя вера?»), то, «в творческих исканиях Бориса Зайцева, – как отмечает исследователь Т. Ф. Прокопов, – едва ли не основное место всегда занимало художественное и философское постижение духовности, его идейно-нравственного смысла и истоков. “Для внутреннего же моего мира, его роста, – вспоминает он, например, о днях своей юности, – Владимир Соловьев был очень важен. Тут не литература, а приоткрытие нового в философии и религии. Соловьев первый пробивал пантеистическое одеяние моей юности и давал толчок к вере”»114. Обусловленность творчества личностными мировоззренческими предпосылками подчеркивает литературовед И. А. Есаулов: «После работ М. Хайдеггера и Х.-Г. Гадамера нет необходимости специально доказывать, что беспредпосылочного (“чистого”) понимания попросту не существует. Последний, например, подчеркивая, что “мы всегда находимся внутри предания”, декларирует “непредвзятое слияние с преданием”, предлагая “принципиальнейшим образом восстановить в герменевтике момент традиции”. В отличие от той же физики, литература и культура – сферы духовной жизни, где нет и не может быть нейтрального, безоценочного поля смыслов и значений»115.
«Жизнь Василия Фивейского» в полной мере отразила определенную систему убеждений, сложившихся у Л. Андреева, со всеми противоречиями, свойственными его мятущемуся духу.
Прежде чем перейти к непосредственному анализу повести, важно отметить тот факт, что все ключевые темы и образы, такие как зло, рок, судьба, провидение, бунт, одиночество, поиск истины, – которые составляют внутренний мир произведения, рассматриваются не только как функционально-композиционные единицы повести, но и как философско-мировоззренческие аспекты, выражающие мысль самого автора.
Параллели с книгой Иова
Очевиден тот факт, что книгу Иова и произведение Л. Андреева объединяют тематические, и, в некоторых моментах, даже вербально-парафразные параллели. Начнем с последних: «И случилось это на седьмой год его благополучия, в знойный июльский полдень…», – читаем мы на первых страницах повести116. В библейской книге Иова 1 глава, стих 13: « И был день, когда сыновья его и дочери его…»117 И далее можно проследить картину представленных тематических аллюзий. Но, если история Иова начинается с описания благополучия и внезапно постигших бедствий (из 42 глав этим событиям посвящены только 1-я и 2-я главы), то в «Жизни Василия Фивейского» страшные бедствия сопровождают главного героя, фактически, до самого конца. Упреки Елифаза, Вилдада и Софара, усматривавших причину бедствий, постигших Иова в каком-то тайном грехе: «Верно злоба твоя велика и беззакониям твоим нет конца» (22:5)118 перекликаются с осуждением о. Василия: «Нестоящий он человек. Ни себя содержать он не умеет, ни жену. Разве это порядок, чтобы у духовного лица жена запоем пила, без стыда, без совести? Попробуй моя запить, я б ей прописал!» – возмущается церковный староста Иван Порфирыч119. Однако ключевым моментом становится принципиальное различие двух сюжетов: на тягостные вопрошания Иова (главы с 3-ей по 37) о смысле постигших его несчастий, Бог дает ему ответ «из бури» (главы 38–42). А в повести Л. Андреева мы только сталкиваемся с «молчанием в комнате, свистом и злым шипением метели…», где «нет никого», и тишина стоит «немая и тяжелая, как будто задумался безысходно кто-то большой, опустил глаза и молчит»120. Подобное «молчание небес» суровым облаком окружает о. Василия до самой погибели. Бог не ответил ему, как это было в истории с Иовом. Потеря сына так и не была восполнена, тогда как «…благословил Бог последние дни Иова более, нежели прежние… И было у него семь сыновей и три дочери» (глава 42, стихи 12,13) 121.
Этот факт смерти детей отца Василия Фивейского в параллели с гибелью детей Иова очень значим. Отчаянным криком взывает к Господу попадья после похорон сына в молитве «всех несчастных матерей: “Господи, возьми мою жизнь, но отдай мое дитя!”» 122. Тема продолжения жизни в детях очень волновала писателя123. Вот как эта идея отразилась в дневнике самого Л. Андреева: «Живем мы совершенными Робинзонами, и это было бы невыносимо, если бы не дети. Вот кто придает смысл даже этой жизни, и только теперь, за этот каторжный год, я оценил их значение. С детьми мы составляем, сколько нас не мало, целое человеческое общество, человечество, со всеми возможностями, в него заложенными: бессмертием, преемственностью, и жизнью идей, совершенствованием, любовью, ревностью, страданием и гениальностью. Перенеси нас в таком составе, как дерн на лопате, на какой-нибудь истинно необитаемый остров, мы будем жить и положим начало новой Америке или Австралии»124. У Иова дети гибнут, но эта потеря восполняется под конец повествования. У отца Василия гибнет сын в начале повести и затем рождается новый – воплощение живой гибели125.
Как мы видим, сюжет книги Иова находит значительное переосмысление в творчестве Л. Андреева. И, прежде всего, в построении образа бунтующего священника. Становится очевиден момент полемики писателя с традиционным христианским толкованием библейской поэмы. Л. Андреев противопоставляет «жуткую реалистичность» происходящего со своим героем положительному исходу библейской истории. По мысли автора повесть становится «ближе» в жизненном плане к реальным событиям окружающей действительности.
Концепция зла в творчестве Л. Андреева
Особое место в произведениях Л. Андреева занимает концепция зла.
Как было замечено исследователем Н. Н. Арсентьевой126, в творчестве Л. Андреева мировое зло предстает в двух началах – как внутренняя данность сущности человека, и, более выразительно и акцентированно – как злой рок бытия, непостижимое и трансцендентное свойство мира, окружающей среды.
Рассказ «Бездна» – это рассказ-упрек человеческой природе, управляемой низшим, звериным началом. Это – вызов, предупреждение о темной сущности человека. Трифон, один из героев повести «Жизнь Василия Фивейского» рассказывая на исповеди детали совершенного им надругательства над ребенком просто-таки смакует подробности и наслаждается содеянным127. Л. Андреев ярко показывает, что злое начало присуще зрелым людям, но и что самое поразительное, – детям. В повести есть эпизод, как однажды попадья увидела что ее дочь Настя стоит у зеркала и кривляется, изображая своего несчастного брата, «с дико искривленным ртом и перекосившимися глазами, … загнув пальцы как у идиота…»128 А на вопрос отца, зачем она это делает, девочка решительно отвечает: «Нравится». После ужасного пожара, уничтожившего дом и погубившего ее мать, Настя уезжает «без радости и горя; она была довольна, что мать умерла, и жалела только, что не пришлось сгореть идиоту» 129. Ужас для Л. Андреева состоит в том, что, наблюдая за жизнью, он обнаруживает зло как вне, так и внутри человека.
С другой стороны, зло, как трансцендентное начало предстает в произведениях Л. Андреева, персонифицируясь в разных жутких тварях: змеях, пауках, спрутах. Это и «серое огромное тело, бесформенное и страшное»130, в видениях спившегося Хижнякова: «…он видел… черную змею, которая выползала из-под двери с легким шуршанием, похожим на смех»131. Зло воплощено и в темных силах природы, довлеющих на больную психику героев произведений: «Долго стоял я так и “слушал тишину”, и, вместо покоя, непонятный и дикий страх начал закрадываться в сердце. Мне казалось … словно чьи-то мертвые, немигающие, страшно пристальные очи смотрели на меня, маленького и одинокого, высокий берег и высокое небо – и молчали… Я расскажу им, как я боялся в пустыне, под взором белых мертвых глаз, как белым саваном окутало меня безмолвие – и мрак шел в мою душу от шерстистых перчаток» 132.
Особенно ярко природные стихии, такие как вьюга, метель, предстают в повести «Жизнь Василия Фивейского»: «Она [метель] бесновалась у дверей, мертвыми руками ощупывала стены… с гневом поднимала мириады сухих, злобных снежинок и бросала их с размаху в стекла»133. Символом зла выступает и туман: «Он …словно давится желтым, отвратительным туманом, который угрюмо и властно ползет в комнату, как бесформенная желтобрюхая гадина» 134; и грозовые облака: «…впереди тяжелая и черная, как мрак, принявший формы, надвигалась грозовая туча. И под нею расстилалось поле ржи … и оттого, что оно было такое белое среди тьмы, когда ниоткуда не падало света, рождался непонятный и мистический страх»135; и ночь: «Пришла ночь …и в страхе застыли одинокие ветви деревьев …сильная и злая, она опоясывала одинокие огни безысходным кругом и мраком наполняла человеческие сердца» 136.
Иногда, зло как иррациональное начало воплощается в эмоции – смех идиота в повести «Жизнь Василия Фивейского»137. Важно заметить, что мотив смеха очень характерен для раннего творчества писателя. Во многих произведениях этот образ приобретает функциональный характер – олицетворяет те подспудные силы, которые выталкивают героя из общего миропорядка: например война в рассказе «Красный смех»; нарушение социальных связей в произведении «Вор», трагизм личных взаимоотношений рассказ «Смех», – и, наконец, злой рок, болезнь и смерть в повести «Жизнь Василия Фивейского»: бессмысленно-жуткий смех идиота и мистический «хохот» в ответ на попытку воскресить мертвого138.
С особой остротой Л. Андреев ставит вопрос о некой силе, неком трансцендентном начале, которое правит миром. «В слепой и равнодушной силе, рождающей и убивающей нас, нечего искать разума и справедливости – таков итог наблюдений и впечатлений нашего автора», – считает исследователь творчества Л. Андреева Н. Михайловский139. Следует заметить, что такой вывод, на наш взгляд, несколько неточен. По Л. Андрееву, миром правит «слепая необходимость». Заметим: «слепая», но все же «необходимость». Утверждая, что доброго и разумного ничего нет, Л. Андреев, при этом не отстаивает материалистический взгляд на мир. Писатель чувствует что «необходимость» управляющая миром, имеет некое духовное начало. «И такая тишина стояла, словно никогда и никто не смеялся в этой комнате, и с разбросанных подушек, с перевернутых стульев, таких странных, когда смотреть на них снизу, с тяжелого комода, неуклюже стоящего на необычном месте, – отовсюду глядело на нее [попадью] голодное ожидание какой-то страшной беды, каких-то неведомых ужасов, доселе не испытанных еще человеком» 140. Над всеми обитателями дома о. Василия и днем и ночью давлеет ужасающее нечто: «И не были спокойны их ночи: бесстрастны были лица спящих, а под их черепом, в кошмарных грезах и снах вырастал чудовищный мир безумия, и владыкою его был все тот же загадочный и страшный образ полуребенка, полузверя» 141. Этот мотив особенно очевиден в ранней редакции повести, датированной 11 ноября 1903 г., в которую был включен отрывок «Сон о. Василия»142. Образ рожденного идиота ставится в ассоциативную связь с надмирным злом: «”Что это он мечется как злой дух?”»,143 – думает об идиоте о. Василий. Заметим, именно «дух». «Словно сам строгий закон причинности не имел власти над этой простой и фантастической жизнью: так неожиданно, так шутовски нелепо сцеплялись в ней маленький грех и большое страдание, крепкая стихийная воля к такому же стихийному, могучему творчеству…»144 Множество горестных «случаев», следующих один за другим с нарастающей трагичностью свидетельствуют о том, что происходящее не случайно, но происходит с очевидной преднамеренностью. А способность действовать провиденциально, однозначно указывает на интеллект. Предпосылки для такого восприятия жизни и построении сюжета у Л. Андреева определенно были. Здесь сказывается влияние А. Шопенгауэра, его теории о некой безликой, но целенаправленно действующей мировой воле145. Дихотомия господствующей в мире и в судьбах людей воли обуславливает взгляд Л. Андреева на двоякую природу зла – внутри и вне человека. Вот, например, в эпизоде с прихожанином Семеном Мосягиным, который чувствует, что «от необычности всего совершающегося, от сознания, что весь он подчинен сейчас какой-то сильной и загадочной воле», ему «становилось страшно и оттого особенно легко» 146. «Сильная и загадочная воля», очень напоминает «жестокий и загадочный рок» 147. Усматривая духовное начало в таинственной силе, действующей в мире, Л. Андреев отнюдь не отождествляет ее с Богом. Анализируя повесть можно прийти к выводу, что миром управляет не доброе высшее начало, а злые силы, жестокая, бесчеловечная, но отнюдь не слепая судьба, рок148. И здесь можно согласиться с метким определением В. Г. Короленко, который писал: «настроение самого художника родственно (курсив мой. – Т. А.) мистическому настроению Фивейского». По мнению В. Г. Короленко, автора и героя произведения объединяет «родственная противуположность». «В то время, как Василий Фивейский угадывал за всеми невзгодами чью-то разумную волю, чьи-то планы, которые должны были разрешится в мистическое благо явного чуда, – в изображении автора чувствуется, что из мрачной пустоты за Фивейским следила только “зловещая маска” идиота, олицетворяющая мистически-злую преднамеренность природы…»149
Итак, хотя концепция богоборчества и явно выражена в повести, не следует делать поспешных выводов об однозначности позиции автора относительно веры в Бога. Л. Андреев не «не верит» – он ищет и не знает, что стоит «по ту сторону» реального видимого мира, однако трагизм реальной жизни приводит его к мысли о том, что