Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

но его чисто просветительская ненависть к темной, суро­вой догматике «раскола» была так сильна, что только из-за присутствия ее элементов он, прирожденный художник, не сумел оценить такого исключительного по своей художественной силе памятника старообрядческой старины, как «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» [Еремин, 1976, с. 14-15].

Свои взгляды на «раскол» Мельников изложил в мону­ментальном «Отчете о современном состоянии раскола в Ни­жегородской губернии», написанном по заданию министра внутренних дел (1855 г.). В этом документе рельефно выра­зилась двойственность положения Мельникова — ученого чи­новника и просветителя. Почти десятилетняя служба не могла не повлиять на него. «Отчет» представляет собою ти­пический образец чиновничьей «дипломатии», главным ору­жием которой были верноподданнические заверения. Сообра­зуясь с официальной политикой, Мельников писал в этом документе, что старообрядчество представляет силу, препят­ствующую «благодетельным видам» правительства, что в случае международных конфликтов «раскольники» могут оказать поддержку тому иноземному государству, которое пообещает им свободу вероисповедания. Правда, сколько-ни­будь убедительных доказательств, подтверждающих эти по­ложения, он, в сущности, не привел.

Но главное в «Отчете» не в обосновании правительствен­ного взгляда на «раскол». Сквозь официальную фразеоло­гию этого документа явственно проступает мысль Мельни­кова-просветителя о том, что «раскол» — это одно из тяжких зол народной жизни. Развивая эту мысль, он смело нельзя забывать, что «Отчет» составлялся в последние годы цар­ствования Николая I высказал соображения и выводы боль­шой обличительной силы. По мнению Мельникова, на отно­шении к «расколу» ярче всего проявлялись противоречия внутриполитической жизни России. В сущности, полулегаль­ный гражданский быт старообрядцев создавал благодатную почву для всякого рода злоупотреблений. Чиновничество без­застенчиво грабило старообрядцев именно на том основании, что их верования были вне закона. Православный поп вы­могал с них обильную дань только за то, что не доносил на­чальству об их приверженности к «расколу». Многие по­мещики «покровительствовали» старообрядцам лишь по­тому, что те отплачивали «благодетелю» «примерным» об­роком. Богатые старообрядцы поддерживали традиции «раскола», чтобы сподручнее было обделывать свои торго­вые и промышленные дела, как правило, отнюдь не без­грешные [Еремин, 1976, с. 15].

Таким образом, главные правящие силы России на деле были заинтересованы в существовании «раскола», но имен­но полулегальном существовании. В николаевские времена нечего было и думать о полной легализации «раскола» — Мельников это хорошо понимал. Он искренне был убежден, что для того, чтобы защитить подлинные человеческие интересы массы старообрядцев, необходимо было подавить «рас­кол» силами правительства и православной церкви.

После пред­ставления «Отчета» служебная карьера Мельникова, по су­ществу, окончилась. Правда, он состоял при министерстве еще около десяти лет, но важные дела ему теперь поруча­ли редко, чинами явно обходили. Мельников не мог не понимать причин такой «немило­сти» [Еремин, 1976, с. 16]. Утопическая вера в просветительную миссию самодер­жавного правительства получила сильный удар. Но богатый опыт чиновничьей службы не пропал даром. Именно в эти годы родился самобытный писатель Андрей Печерский.

В. И. Даль, которого Мельников считал «перво­степенным знатоком русского быта», по-прежнему не оставлял писателя поддержкой и советами.

Рассказом «Красильниковы» Мельников как бы заново начинал свой творческий путь. Он тогда все еще сомневался в своих писательских способностях. Понадобилось одобрение В. И. Даля, чтобы Мельников решился отослать это свое произведение в печать. Успех рассказа превзошел самые смелые надежды. Критики того времени говорили о нем как о незаурядном явлении литературы. Некрасовский «Современник» — в те глухие годы самый последовательный защитник реализма,— заключая свой отзыв, писал: «По верности действительности, по меткости и по силе впечатления этот рассказ может быть поставлен наряду только с лучшими произведениями». Произведения, с которыми критик мысленно сопоставлял рассказ Печерского, здесь не названы, но безоговорочная ре­шительность тона побуждала читателей вспомнить имена самых крупных русских писателей. Красильниковы» — первое художественное произведение где писатель показал себя знатоком народной жизни и быта; здесь проявились такие специфические черты его творческой манеры, как склонность к использованию лич­ных наблюдений и ярко выражен­ный этнографизм. Критика отме­тила «необыкновенное умение владеть чистым русским языком» и «не­обыкновенную наблюдатель­ность»; И. И. Панаев поставил рассказ в первый ряд литературы («Современник», 1852, № 5) [Шешунова, 1994, с. 580].

Успех «Красильниковых» открывал перед Мельниковым широкую дорогу в литературу. Будучи весной 1852 года в Петербурге, Мельников убедился в этом. «Красильниковых» читают нарасхват,— сообщил он в одном из своих тогдаш­них писем.— Панаев задал мне обед; вместо 50 рублей за лист, которые дает Погодин, предлагает 75 рублей серебром за лист» [Шешунова, 1994, с. 580]. Казалось бы, теперь он мог писать и писать. Но в его литературной работе наступил еще один, почти пятилет­ний перерыв. Почему же он не воспользовался обстоятель­ствами, как будто бы так счастливо сложившимися для него?

В только что цитированном письме есть фраза, содержа­щая исчерпывающий ответ на этот вопрос. Рассказав о бу­дущих гонорарах, Мельников написал следующее: «Если не запретят писать, надобно будет воспользоваться этим вы­годным предложением». Если не запретят писать... В нико­лаевские времена такого рода запреты не были редкостью. «История нашей литературы, - писал Герцен в 1850 году,— это или мартиролог, или реестр ка­торги» [Еремин, 1976, с. 18].

Когда Мельников писал горькие слова о возмож­ном запрете, у всех еще была в памяти буря, разразившаяся над А. Н. Островским после напечатания пьесы «Свои лю­ди — сочтемся»: попечитель московского учебного округа «вразумлял» великого драматурга, а полиция следила за каждым его шагом — по прямому приказу царя. Как раз в 1852 году Тургенев после выхода в свет его «Записок охотника» был посажен на съезжую, а потом сослан в деревню.

«Красильниковы» произвели большое впечатление не только на читателей, но и на тех, «кому ведать надлежало». «Быть может, до вас дойдут слухи о том, что я арестован,— предупреждал Мельников своего адресата в том же письме.— Повесть «Красильниковы» имела сильный успех, но цензу­ра, говорят, возопияла и послала в Москву узнать, кто такой «Печерский»... Если это справедливо, без неприятностей не обойдется: здесь то и дело литераторы на гауптвахте сидят. Авось и пройдет!» Но авось не выручил: ведь Мельников был чиновник — лицо перед высшим начальством сугубо подневольное [Еремин, 1976, с. 18].

Почему же власть имущие так всполошились?

Тема рассказа как будто бы чисто бытовая. Но разре­шалась она на таком жизненном материале — быт купечест­ва, который в то время сам по себе был политически ак­туален. Гоголь бросил на купца презрительно-насмешливый взор. Но его купцы еще старозаветной породы. Они еще и сами не перестали считать себя холопами; даже с начальст­вом средней руки они были почтительны и уступчивы и осмеливались только разве жаловаться, да и то лишь в крайних случаях. Русский купец и промышленник середины XIX столетия был уже не таков. Вышедший из числа оборотистых мужиков или плутоватых и услужливых при­казчиков, он все смелее и напористее претендовал на поло­жение нового хозяина жизни. И самодержавие сочувствен­но относилось к этим претензиям. К такому купцу русские писатели тогда только еще начинали присматриваться. Сам­сон Силыч Большов стоял в тогдашней литературе почти в полном одиночестве.

Корнила Егорыч — человек того же разбора, что и Большов. Но в мельниковском герое перед нами новое качество: он, если можно так про него сказать, мыслит более круп­ными категориями, он «политик». Говоря о бестолковости чиновничьей статистики, Корнила Егорыч в то же время имеет в виду всю государственную экономию; он толкует не просто о нравах и стремлениях купеческой молодежи самих по себе, а о смысле и пользе просвещения вообще. И все это самоуверенно, ни на минуту не сомневаясь в собственном превосходстве над собеседником.

На первый взгляд может показаться, что Мельников в чем-то разделяет мнения старшего Красильникова и даже чуть ли не сочувствует ему. В речах Корнилы Егорыча о несуразице казенных умозаключений есть явный резон. Но ведь чиновники и на самом деле действуют так бессмыслен­но и нелепо, что нетрудно заме­тить это. За «критиканством» Корнилы Егорыча явно чув­ствуется полное его равнодушие и к интересам государства и к народной участи. С полной заинтересованностью он требует только одного: чтобы наживе не препятствовали, чтобы его «сноровке» дали полную волю. Без­мерной жадностью к деньгам погубил он и своего талантливого сына Дмитрия. Корнила Егорыч — опять-таки только ради красного словца — уверяет, будто приданое он не це­нит; на самом-то деле он не может скрыть своей досады, что Дмитрий не захотел жениться на дочке какого-нибудь мильонщика. Потому-то так и ненавистно Корниле Егорычу просвещение, что оно неразлучно с человечностью, что по самой своей сущности оно враждебно религии ба­рыша.

В этом рассказе впервые выразились взгляды Мельни­кова на нового хозяина жизни, взгляды, которым он не изменял до конца своих дней. Конечно, Корнилы Егорычи — это сила. Но сила бесчеловечная, антинародная, сила тем более страшная, что ей покровительствуют власти, и поэтому при всей ее жестокости она безнаказанна.

«Красильниковы» были не только важнейшей вехой в литературной деятельности, но и во всем общественном по­ведении Мельникова.

После смерти царя был несколько ослаблен и цензурный гнет. Передовые русские писатели не замедлили воспользо­ваться этим. В 1856 году вышли в свет две книги, обозна­чившие новую эпоху в литературе: сборник стихов Н. А. Не­красова, открывавшийся стихотворением «Поэт и гражда­нин», в котором звучал почти открытый призыв идти на бой против самодержавия и крепостничества, и «Губернские очерки» М. Е. Салтыкова-Щедрина, потрясшие читателей горькой правдой о нравах той огромной корпорации раз­ных служебных воров и грабителей, о которой писал неза­долго до своей кончины Белинский в знаменитом письме к Гоголю.

В рядах передовых писателей выступил и Мельников. Ему не пришлось долго размышлять над тем, что произошло в стране и чего ждет общество от литературы. В 1856—1857 годах — всего лишь за один год с небольшим — он напеча­тал целую серию произведений, которые если и не были целиком написаны, то уж во всяком случае обстоятельно обдуманы еще в николаевские времена. «Дедушка Поли­карп», «Поярков», «Медвежий угол», «Непременный» — во всех этих рассказах Печерского предстали перед читателем во всей своей безобразной и цинической наготе порядки и нравы, господствовавшие в самодержавно-чиновничьем госу­дарстве. Рас­сказы насыщены нижегородскими впе­чатлениями и посвящены негатив­ным явлениям дореформенной жизни (взяточничеству чиновников, бес­правию крестьян и т. п.). Генети­чески рассказы связаны с нату­ральной школой, творчеством Гоголя и Даля; для них харак­терны: подробное воспроизведение уездного быта, очерковая точ­ность, зачастую документаль­ность. За «Медвежий угол» глава путейного ведомства подал на Мельникова жалобу Александру II, на что царь ответил: «Верно, Мельников лучше вас знает, что у вас делает­ся» [Шушунова, 1994, с. 581].

В 1858 цензура запретила отдельные издания рас­сказов. В том же году, по свиде­тельству Салтыкова-Щедрина, министр внутренних дел призвал к себе Мельникова и потребовал, чтобы тот не писал в журналах.

В названных выше рассказах Андрей Печерский не из­меняет своей позиции занимательного и непритязательного рассказчика. Он, по-видимому, без каких-то важных целей повествует о людях и случаях, с которыми ему пришлось сталкиваться во время его разъездов по медвежьим углам — по всем этим Рожновым, Чубаровым, Бобылевым. Истинные «герои» всех этих рассказов — уездные или гу­бернские чиновники различных рангов—от какого-нибудь исправника или станового до управляющего казенной пала- той. В среде этих людей властвуют законы разбойничьей шайки. Грабительство для них — дело заурядное и естествен­ное: брать бери, не задумываясь, только знай, с кем и когда поделиться добычей.

Сборник «Рассказы А. Печерского» вышел только в 1876, давно утратив актуальность. Однако в контексте 1850-х годов именно эти рассказы, по мнению критики, выдвинули имя Мельникова в первые ряды литературы. Публи­цисты «Современника» видели в нем обли­чителя и стремились переманить из «Русского вестника».

Н. Г. Чернышевский находил, что в «Пояркове» Мельников проявил больший талант, чем М. Е. Салтыков-Щедрин, и «должен быть причислен к даровитейшим нашим рассказчикам». Имена Мельникова и Салтыкова-Щедрина становятся неразлучны как эмблема «новой литературы», оттеснившей «изящную словесность» [Шешунова, 1994, с. 581].

Л. Н. Толстой писал в 1857 В. П. Боткину и И. С. Тургеневу: Некрасов и Панаев «сыплют золото Мельникову и Салтыкову», в то время как «все наши старые знакомые и ваш покорный слуга... имеют вид оплеванных». П. В. Аннен­ков замечал, что такого рода «повествователи, как Щедрин и Печерский, обязаны подбавлять каждый раз жизненной мерзости ... для успеха» Сам Мельников заме­тил в дневнике 22—31 марта 1858: «Я с Салтыковым по одной до­рожке иду: что Щедрину, то и Печерскому». При этом М. Е. Салтыков-Щедрин оце­нивал рассказы Мельникова как «псев­донародные... ухарские» [Шешунова, 1994, с. 581].

Своим лучшим произведением Мельников долго считал повесть «Старые годы» («Русский Вестник», 1857, № 7). В основе повести — восторженный рассказ старого слуги о буйствах и злодей­ствах барина-самодура XVIII века. В «Старых годах» Мельников высказал, в сущности, все, что он думал о русском дворянстве. В других его произведе­ниях о дворянской жизни только развивались и в чем-то до­полнялись идеи, впервые высказанные в этой повести.

Повесть «Старые годы» была напечатана как раз в то время, когда все больше и больше обострялась борьба во­круг крестьянского вопроса. Защитники крепостничества, от­стаивая свои «права» на владение собственностью, а явной несостоятельностью юридических и экономических доводов с удвоенной настойчивостью принялись оживлять старую легенду об исторических заслугах всего дворян­ства перед русским государством, перед русской культурой.

Вспоминали имена «птенцов гнезда Петрова», «екатери­нинских орлов», героев Отечественной войны 1812 года и заслуги этих людей приписывали всему дворянству. Передовая русская литература противопоставила этим легендам правду о крепостническом дворянстве. В те годы появились новые, наиболее беспощадные антидворянские стихи Н. А. Некрасова; И. А. Гончаров напечатал «Обломова», а Н. А. Добро­любов разъяснил общественное значение этого романа. Не­красов в своей «Железной дороге», А. Н. Островский в исто­рических драмах, несколько позднее Лев Толстой в «Войне и мире» показали великую роль народа в защите родной страны и в созидании всех ее богатств — народа, а не дворянства.

«Старые годы» написаны в иной тональности, чем рас­сказы Мельникова о чиновниках. Там господствует ирони­ческий тон, здесь — саркастический. Большая часть мельниковских чиновников — мелкая сошка, над которой в те годы потешались и на которую хотели свалить все беды и неустройства даже самые закоренелые ретрограды. Мельни­ков обличал не столько их самих, сколько бюрократическую систему в целом. Князь Заборовский как личность — тоже совершеннейшее ничтожество, но в его руках сосредоточена огромная, самостоятельная, в сущности, почти неограничен­ная власть. В его карьере, в его привычках и желаниях, во всей его бесчеловечно-жестокой и чудовищно-бессмысленной жизни воплотилась норма дворянского бытия — от царских палат до мелкопоместной усадьбы. Князь Алексей Юрьевич был заметной фигурой при дворе. Там он прошел велико­лепную школу и тирании и холуйства. В своем Заборье он просто установил обычаи и нравы, господствовавшие при дворе. Потому-то главным образом все местные дворяне в этих обычаях и не видели ничего преступного. Мелко- и среднепоместные поспешили определиться в приживальщики со всеми «приличными» этому званию преимуществами и обязанностями, а губернатор и предводитель дворянства по­читали за честь быть приглашенными к княжескому столу. Для них Заборовский — образцовый барин; любой из окру­жающего его «шляхетства» поступал бы в точности так же, если бы имел такое богатство и такие связи. Поэтому пре­ступления князя Заборовского не исключение; они прямое следствие того положения, которое занимали русские дворяне в обществе.

Повесть П. И. Мельникова сразу привлекла сочувственное внимание демократических кругов. Некрасов сообщил о ней Тургеневу как о первостепенной литературной новости: «В «Русском вестнике»... появилась большая повесть Печерского «Старые годы»... интерес сильный и смелость небывалая. Вы­веден крупный русский барин во всей ширине и безобразии старой русской жизни — злодействующий над своими подвластными, закладывающий в стену людей...» И этот злодей, продолжал Некрасов, «всю жизнь пользовался покровитель­ством законов и достиг «степеней известных». Здесь преж­де всего необходимо обратить внимание на мысль о «сме­лости небывалой» [Некрасов, 1952, т. X, с. 355].

После этого Мельников ненадолго пере­шел в усердно звавший его «Сов­ременник», где опубликовал «Бабуш­кины россказни» — рассказывающие о быте и нравах 18 века (1858, № 8,10). «Ба­бушкины россказни», — это нечто вроде варианта «Старых годов», исполненного в обычной для Мельникова иронической манере. Главная героиня - Прасковья Петровна Печерская, хоть и не очень богатая дворянка, была, однако, своим человеком и в верхнем гу­бернском и в придворном кругах, а ее мораль, ее взгляды на жизненные ценности ничем не отличаются от взглядов темного княжеского холопа Прокофьича.

Есть в «Бабушкиных россказнях» как будто бы проход­ной, но на самом деле весьма многозначительный диалог о «бесподобном» французском короле — Людовике XVI, кото­рый всегда с таким глубоким уважением и с такой почти­тельностью говорил о Екатерине II и которого «tue» на эша­фоте. Конечно же, Мельников смотрел на это историческое событие иначе, чем бабушка Андрея Печерского, и напом­нил он о нем неспроста. Общественная борьба, развернувша­яся в те годы в России, могла, по его убеждению, привести к тем же, что и во Франции конца XVIII века, последстви­ям, если единомышленники бабушки будут упорствовать в защите своих привилегий.

В 50—60 годах с наибольшей силой и резкостью обнару­жилась противоречивость мировоззрения Мельникова. Он был убежден в необходимости и неизбежности переустройства общественных порядков в России. Однако, кроме правительства, он не видел в России иной силы, которая могла бы возглавить и осуществить дело такого переустройства

Все надежды возлагались на царя. Но эти надежды были шаткими. «Темная партия сетьми опутывает государя. Доброго что-то не предвещает настоящее», — писал Мель­ников в своем дневнике за 1858 год. Для его тогдашних на­строений чрезвычайно характерна дневниковая запись от 22 марта 1858 года: «...Встретился с Сергеем Васильевичем Ше­реметьевым и ходил с ним по Невскому и по Литейной более двух часов... Он, разумеется, против освобождения... Шере­метьев сказал, между прочим, что еще будут перемены в этом деле, но какие, не говорил. Он в связях и родстве с великими мира сего и, конечно, говорит не без основания. Что же это будет? Народу обещали свободу, назначили срок и правила; народ ждет; везде тихо, спокойно, несравненно спокойнее, чем прежде, и вдруг, если Шереметьев правду говорит, пойдет дело в оттяжку. Таких дел откладывать нельзя, а то, чего доброго, и за топоры примутся» [Еремин, 1976, с. 19].

Хотя Мельников никогда не считал себя единомышлен­ником либералов 50—60-х годов, его позиция в обществен­ной борьбе того времени в главном и существенном совпа­дала с их позицией. Однако было бы ошибочно думать, что Мельников теперь отказался от своих просветительских убеждений. Они неизбежно прорывались в его действиях и поступках. И это хорошо понимали вчерашние его противники: рев­ностные охранители самодержавно-крепостнического режи­ма не могли забыть и простить рассказов и повестей Печерского и не считали Мельникова «своим человеком». Да он и сам в эти годы был далек от уверенности в правоте своей общественной позиции. Только этим и можно объяснить новое, третье молчание Мельникова-беллетриста, на этот раз продолжавшееся около восьми лет (1860—1868 гг.).

Написанная почти одновременно с «Бабушкиными россказнями», повесть «Гриша» («Современник», 1861, № 3) — о юноше-старо­обрядце, алчущем подвигов и ставшем во имя святости соучаст­ником преступления. Повесть П. И. Мельникова носит подзаголо­вок «из раскольничьего быта», но, безусловно, она выходит за рамки бытописания. Подчас творчество Печерского воспринимается толь­ко в этом аспекте, а глубина духовных исканий и художественная самобытность писателя ос­тается в тени.

Героем повести становится мальчик-сиро­та Гриша, взятый в дом богатой добродетель­ной вдовы, которая исповедует старую веру, взят для того, чтобы служить странникам, на­ходящим приют у вдовы. Весь Божий мир про­ходит перед героем, разнообразные люди по­являются в его келейке. Это и девушка Дуняша, кото­рая пытается искусить юного героя, и два странника Мардарий и Варлаам, грешные люди, мечты которых состоят в том, чтобы сладко поесть да попить. Но для Гриши встреча с земным, грешным миром пробуждает особые мысли и чувства: «Где же правая вера, где истинное учение Христово?» — зада­ет герой вопрос [Прокофьева, 1999, с. 21-22].

Наконец перед Гришей появляется настоящий праведник, старец Досифей. Внешний облик этого героя нарисован в иконографической традиции, он высок, сгорблен, пожелтевшие волосы вскло­коченными прядями висят из-под шапочки, его протоптанные корцовые лапти говорят о том, что пришел Досифей издалека.

Но Досифею не удается передать Грише свои челове­чные представления о жизни, его убеждения остались не поняты героем. «"Сам Господь да просветит ум твой и да очистит сердце твое любовью", — сказал старец заклинавшему бе­сов келейнику и тихо вышел из кельи» [Мельников, 1960, с. 154].

Последний сюжетный поворот повести — это появление нового гостя, который губит ду­шу отшельника, заставляет его совершить преступление, якобы во имя веры. В повести речь идет не только о сцене из раскольничьего быта, но и о гибели человече­ской души, добро и зло сражаются за челове­ческую душу, зло в данном случае побеждает, и человек оказывается не в силах распознать истинное и ложное.

В этой повести русская душа предстает как «слепой Сам­сон, которого первый встречный может привести к обрыву» [Прокофьева, 1999, с. 24].

Тема религиозных исканий народа, интерес к противоречиям народного характера (например, равная склонность и к аскетизму, и к полуязыческой обрядовости), широкое обращение к фольклору (в том числе к нижегородским легендам) делают эту повесть преддвери­ем его романов, где названные особенности получили последу­ющее развитие. Не случайно

Н. С. Лесков из всего творчества Мельникова выделял именно эту повесть, называя ее лучшим произведением писателя.

В министерстве его держали подальше от дел, в которых он больше всего был осведомлен и заинтересован. Тогда он решил заняться публицистикой и в 1859 году стал совместно с Артемьевым издавать газету «Русский дневник», где из авторских публикаций Мельникова интерес представляют рассказ «На станции» (№ 21) и незаконченная повесть «Заузольцы», которая впоследствии стала прообразом романа «В лесах» (7, 14, 21, 24, 28 июня).

Успех, которого писатель до­бился в «Нижегородских губернских ведомостях», не повторился: газета привлекла всего 1518 подписчиков; после ее прекращения Мельников остался в долгах. Полуофициозный характер этого издания предопределил полный его неуспех у читателей: оно перестало выходить, даже не дотянув до конца года. После закрытия «Русского дневника» он некоторое время сотруд­ничал в консервативной газете «Северная пчела», куда вошел в число его сотрудников по предложению владельца и редактора «Северной пчелы» П. С. Усова. Мельников здесь среди прочего опубликовал рецензию на «Грозу» А. Н. Островского, где, соглашаясь с добролюбовской концепцией «темного царства», выступал про­тив «нелепой татарско-византийской патриархальности», утверж­дая, что «Домострой» - наследие чужеземного ига, что семейство Кабановых с его формалистическим подходом к духовной жизни — рас­кольничье (1860, 22—23 февраля).

Не оставлял Мельников и своих штудий по истории раскола, руководствуясь прежде всего необхо­димостью обобщать и «сообщать о нем факты и факты» («Исторический вестник», 1884, № И, с. 340). Он создает: «Письма о расколе» («Северная пчела», 1862, 5, 8,10,11,15,16 января; благодарственный отзыв епископа Нектария («Исторический вестник», 1884, № И, с. 340), «Старообрядческие архи­ереи» («Русский вестник», 1863, № 4—6), «Исторические очерки попо­вщины», («Русский вестник», 1864, № 5; 1866, № 5, 9; 1867, № 2). Попутно он занялся исследованием нетрадиционных вероучений, в частности хлыстовского. По этому поводу написаны: «Тайные секты» («Русский вестник», 1868, № 5), «Белые голуби» («Русский вестник», 1869, № 3, 5). Все эти научные материалы послужили затем писателю в работе над дилогией «В лесах» и «На горах».

На «частную» журнальную деятельность Мельникова министерское на­чальство смотрело косо. Чтобы взять «перо» Мельникова под свой полный контроль, министр внутренних дел Валуев назначил его редактором отдела внутренней жизни прави­тельственной газеты «Северная почта». Но и на поприще официальной публицистики он продержался недолго: выяс­нилась непригодность Мельникова на роль послушного пе­ресказчика «идей» и указаний Валуева [Шешунова, 1994, с. 581].

В 1866 году Мель­ников вышел в отставку, переселился в Москву, где в 1868 поселился в доме Даля. Часто встречался с Писем­ским, который консультировался с ним по поводу романа «Ма­соны», общался с В. И. Далем, В. Аверкиевым, задумавшим в то время пьесу «Свадьба уходом» по моти­вам «В лесах» Мельникова (замысел не осу­ществился). В 1867 Павел Иванович редактиро­вал отдел внутренних дел в «Московских ведомостях» — вновь, как и в «Северной почте», неудачно: «он не был спо­собен... к газетному труду» («Исторический вестник», 1884, № 12). Потеряв эту должность Мельников, вынужден был кор­мить семью литературным трудом и в 1868 начал по материалам «Заузольцев» повесть «За Волгой» («Русский вестник», № 6, 7, 10, 12), которую переделал в роман «В лесах» («Русский вестник», 1871—75, отдельное издание — М., 1875; посвященное Александру III). С этого времени писатель печатался только в «Русском вестнике», хотя его переманивали в другие журналы.

Роман имел у читателей боль­шой успех. Мельников писал жене: «Меня честят, как лучшего современного писате­ля, и, что всего удивительнее, разные фрейлины восхищаются моими сиволапыми мужиками и раскольничьими монахинями... Даже в нигилистических лагерях про меня толкуют» — признают «в политическом отношении за неблагона­дежного, даже нечестного (это высокая похвала из их уст), но в отношении искусства первостепен­ным талантом» [Шешунова, 1994, с. 581]. Министр народного просвеще­ния предложил, дабы предотвра­тить упадок русского языка, учить ему детей по романам Мельникова. После празднования в 1874 году 35-летнего литературного юбилея писатель пережил апогей славы. Известно даже, что

П. М. Третьяков просил его позировать И. Н. Крамскому для своей га­лереи. Затем Мельников уехал в Ляхово, где писал роман «На горах» («Русский вестник», 1875— 1881; отд. изд. — М., 1881), публикация которого замедлилась из-за болезни, вызванной сидячим

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: