Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

чапыжнику стадо запыхавшихся лосей... Брызнула из де­ревьев смола, и со всех сторон полились из них огненные струйки.

Вдруг передняя пара лошадей круто поворотила напра­во и во весь опор помчалась по прогалинке; извивавшейся середь чапыжника. За передней парой кинулись ос­тальные...

Не прошло трех минут, как лошади из пылающего леса вынесли погибавших в обширное моховое болото...» [Мельников, 1993, т. 2, с. 218].

Напряжение и страх, спасающихся от лесного пожара старообрядцев передаются читателю, сразу попадающе­му во власть художественного обаяния писателя... Чувст­вуется запах гари, приносимый ветром, видится небо, буд­то «пеплом покрыто», «как громадные огненные птицы, стаями понеслись горящие лапы, осыпая дождем искр по­езд келейниц». Картина богата романтическими эпитета­ми: палящий огнедышащий ветер; стон падающих дере­вьев; вой спасающихся от гибели волков, отчаянный рев медведей. Экспрессивность эпитетов придает картине эмоциональную выразительность: несмолкаемый треск; огненный ураган; запыхавшиеся лоси; пламенный покров; кровавые волны; пылающий лес; и как контраст — утом­ленные крылья птиц.

Динамичны выражения: быстрее вихря; заклубился дым; помчались сломя голову; блеснула огненная змей­ка; брызнула... смола. Повторяются анафористическое местоимение: вот; наречие: вдруг. В этом своеобразие и выразительность языка Печерского.

Символична и другая, художественно выполненная картина эпопеи. Подбирает к своим рукам Алексей Лох­матый богатства доверчивой Марьи Гавриловны, добрался он и до ее, бегающих по Волге пароходов. И вот какую мрачную картину дает художник: «Галки расселись по рейнам и по устью дымогарной трубы, а на носу парохода беззаботно уселся белоснежный мартын с красноперым окунем в клюве. Мерно плещется о бока и колеса пусто­го парохода легкий прибой волжской волны» [Мельников, 1993, т.2, с. 193]. Все удается беспечному Алексею, сел он на богат­ства обманутой жены, как «мартын с красным окунем в клюве», и автор добавляет: «Не иначе, что у него тог­да на кресте было навязано заколдованное ласточкино гнездо» [Мельников, 1993, т.2, с. 193].

Вся эпопея Печерского, все ее изменения под влияни­ем разнообразного содержания насыщены фольклором. Тексты романов наполнены играми, гаданиями, обрядами. Автор любит русскую старину, праздники, связанные с ними легенды, предания, поверия. Праздник весны у него - это огромное лирическое отступление — пробужде­ние Ярилы: «Стукнет Гром Гремучий по небу горючим молотом, хлестнет золотой вожжой - и пойдет по земле веселый Яр гулять... Ходит Яр-Хмель по ночам, и те ночи «хмелевыми» зовутся. Молодежь в те ночи песни играет, хороводы водит, в горелки бегает от вечерней зари до утренней...» [Мельников, 1993, т.1, с. 423].

Текст художника в этом лирическом отступлении на­сыщен внутренними рифмами, аллитерациями: гром гре­мучий огни горят горючие; котлы кипят кипучие. Часто автор, как в народных произведениях, ставит эпитет пос­ле слова, к которому он относится; также как «Со восточной со сторонушки подымались ветры буйные, расходились тучи черные…» [Мельников, 1993, т.1, с. 423].

Все богатство словарного запаса подчинено воспроиз­ведению картин. Буйство природы, пышной, могучей, сли­вается с бытом русского человека, такого же сильного и прекрасного. Песенная и в то же время сказочная инто­нация жизнеутверждающего праздника любви, природы захватывает читателя, и этому способствует народно-по­этическая основа текста. «Не стучит, не гремит, не копы­том говорит, безмолвно, беззвучно по синему небу стре­лой каленой несется олень златорогий... Без огня он юрит, без крыльев летит, на какую тварь ни взглянет, тварь возрадуется... Тот олень златорогий — око и образ светлого бога Ярилы—красное солнце» [Мельников, 1993, т.2, с. 256]. В картине, с четким ритмическим рисунком, ощущается огонь, солнце, все сливается в гимне любви и счастья. В певучем языке Печерского читателю приоткрывается душа художника с ее глубокой интуицией, богатством подсознательных чувств.

Картина пробуждения земли вызывает восторг и удивление. Это гимн солнцу, земле, человеку. Здесь пол­ное слияние слова, образа, мысли. Печерский, а с ним и читатель заворожены могучей жизнеутверждающей кар­тиной, праздником всепобеждающей любви. Природа ли­кует, она счастлива, это ее пышная кипучая жизнь, властная и захватывающая.

Бог Ярило полюбил землю: «Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! полюби меня, бога светлого, за любовь за твою я, украшу тебя синими морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми; народишь от меня милых детушек число несметное» [Мельников, 1993, т.2, с. 253]. Картина дана в стиле песенно-былинных сказаний, вели­чавая и торжественная. Авторская речь пересыпана кра­сочными эпитетами: «И от жарких его поцелуев разукрасилась (земля) злаками, цветами, темными лесами, синими морями, голубыми реками, серебристыми озерами» [Мельников, 1993, т.2, с. 254]. Богатство образных характеристик придает тексту эмоциональность. Умело подбирая слова, Печер­ский показывает скрытые возможности слова, пластич­но рисует картину, с колдовской силой передавая пере­живания русской души. Динамический образ праздника Ярилы — это сложный и многоцветный мир чудес.

Глубокое знание фольклора помогает Печорскому вы­разительно запечатлеть народный праздник: «Любы бы­ли те речи Матери Сырой Земле, жадно пила она живоносные лучи и порождала человека. И когда вышел он из недр земли, ударило его Ярило по голове золотой вож­жой, ярой молнией. И от той молнии ум у человека за­родился» [Мельников, 1993, т.2, с. 254]. Печерский преклоняется перед человеческим разумом и его созданиями, поэтизирует их.

Художник погружает читателя в созерцание прекрас­ного, заставляет услышать неуловимый зов природы с ее скрытой внутренней жизнью: «... бывалые люди гово­рят, что в лесах тогда деревья с места на место переходят и шумом ветвей меж собою беседы ведут... Сорви в ту ночь огненный цвет папоротника, поймешь язык всяко­го дерева и всякой травы, понятны станут тебе разго­воры зверей и речи домашних животных... Тот „цвет-огонь" — дар Ярилы... То — „царь-огонь!"» [Мельников, 1993, т.2, с. 254].

Печерский проникает в глубины народной фантазии, передает легенды, связанные с природой, объясняет, что «святочные гадания, коляды, хороводы, свадебные пес­ни, плачи воплениц, заговоры, заклинания,— все это «остатки обрядов стародавних», «обломки верований в ве­селых старорусских богов» [Гибет, 1972, с. 36]. Он не перестает удивляться тому, что видит, наблюдает, и свое удивление передает читателю. «„Вихорево гнездо"... на березе жи­вет,— сказал Пантелей. — Когда вихорь летит да кру­жит — это ветры небесные меж себя играют... пред лицом Божиим, заигрывают они иной раз и с видимою тва­рью—с цветами, с травами, с деревьями. Бывает, что, играя с березой, завивают они клубом тонкие верхушки ее... Это и есть „вихорево гнездо"» Для сча­стья носили его люди на груди [Мельников, 1993, т.1, с. 380].

Путешествуя, Печерский со­бирал материалы устной речи. Большое количество слов и вы­ражений записал он в скитах, среди лесов Керженских и Чернораменских. Когда впервые он выехал из дому в Казань, его захватили услышанные им пес­ни о Степане Разине, о волж­ских разбойниках — вольных людях, и «про Суру реку важную — донышко серебряно, круты бережка позолочен­ные, а на тех бережках вдовы, девушки живут сговорчи­вые» В картине катанья на лодках использо­вана бойкая народная песня:


Здравствуй, светик мой Наташа,

Здравствуй, ягодка моя!

Я принес тебе подарок,

Подарочек золотой,

На белу грудь цепочку,

На шеюшку жемчужок!

Ты гори, гори, цепочка,

Разгорайся, жемчужок,

Ты люби меня, Наташа!

Люби, миленький дружок! [Мельников, 1994, т.1, с. 176].

Печерский умело использует лирические и лирико-эпические, исторические песни, былины, сказания, пре­дания, пословицы, поговорки. Он пишет, сливая литературное слово с народным, и достигает совершенства.

В художественных текстах Печерского часты повто­ры. Вот мчится Самоквасов, чтобы спасти Фленушку от религиозных пут. «Не слышит он ни городского шума, ни свиста пароходов, не видит широко разостлавшихся зеленых лугов. Одно только видит: леса, леса, леса … Там в их глуши, есть Каменный вражек, там бедная, бедная, бедная Фленушка» [Мельников, 1994, т.1, с. 332]. Или: «А за теми за церквами, и за теми деревнями леса, леса, леса. Темным кря­жем, далеко они потянулись и с Часовой горы не видать ни конца им, ни краю. Леса, леса, леса» [Мельников, 1994, т.1, с. 35].

При описании огневой хохотушки Фленушки автор прибегает к отри­цательным сравнениям: «Не сдержать табуна диких ко­ней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в чистом поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились с дрожащих распаленных уст Фленушки» (В лесах); «Не стая белых лебедей по синему морю выплывает, не стадо величавых пав по чисту полю выступает: чинно, степенно, пара за парой, идет вереница красавиц» или « не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, …не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с родительским домом. Настя мерещилась» [Мельников, 1994, т.1].

Использованы отрицательные сравнения и при описа­нии ранней трагической смерти Насти Чапуриной: «Не дождевая вода в Мать Сыру Землю уходит, не белы-то снеги от вешняго солнышка тают, не красное солнышко за облачком теряется, тает-потухает бездольная девица. Вянет майский цвет, тускнет райский свет — краса не­наглядная кончается» [Мельников, 1993, т.1, с. 498].

Смерть Насти, дочери тысячника,— одна из самых мастерски написанных картин эпопеи. В контрасте с тра­гическим событием или в тон ему автор использует кар­тины природы, прибегая к антитезе: «Только и слышно было заунывное пение на земле малиновки да веселая песня жаворонка, парившего в поднебесье» [Мельников, 1994, т.1, с. 502].

В стиле народных причитаний идет все описание по­хорон Насти. «Приносили на погост девушку, укрывали белое лицо гробовой доской, опускали ее в могилу глубо­кую, отдавали Матери Сырой Земле, засыпали рудо-жел­тым песком». Печерского прельщает безыскус­ственность народно-поэтического слова. Ритмически орга­низованная речь способствует впечатлению. Печальная напевность сцены смерти усугубляет трагизм.

Также усилению безысходности и трагичности способствует авторский прием – выделение определенной детали с последующей антитезой. Поражает искусство Мельникова с помощью этого приема подчеркнуть глубину случившегося. «Вот двое высокорослых молодцов несут на головах гробовую крышку. Смотрит на нее Алексей…Алый бархат…алый … И вспоминается ему точно такой же алый шелковый платок на Настасьиной головке, когда она, пышная, цветущая красотой и молодостью, резво и весело вбежала к отцу в подклет и, впервые увидев Алексея, потупила звездистые очи…Аленький гробок, аленький гробок!.. В таком же алом тафтяном сарафане…одета была Настя, когда он…впервые пришел к ней в светлицу…» [Мельников, 1994, т.1, с. 495].

Используя прием антитезы, художник удачно пере­дает и душевное состояние Дуни Смолокуровой, попавшей в сети хлыстов, ее смятение, тревогу: «Бешеная скачка, изуверское кружение, прыжки, пляски, топот ногами, дикие вопли и завывания мужчин, исступленный визг женщин, неистовый рев дьякона, бес­смысленные крики юрода казались ей необычными, странными и возбуждали сомнения в святости виденного и слышанного» И вспомнилось ей красивое катание на косной, чистая песня: «Я принес тебе подарок, подарочек дорогой, с руки перстень золотой...». Молится Дуня, а в ушах звенит: «На белу грудь цепочку, на шеюшку жемчужок, ты гори, гори, цепочка, разгорайся жем­чужок... [Мельников, 1993, т.2, с. 245].

Небывалой силы достигает трагизм в сцене пострига Фленушки за счет использования антитезы и параллельности повествования. Во время рассказа Сурмина о постриге, который происходит на глазах у Самоквасова, Петр Степанович вспоминает о своей Фленушке, не зная, что именно его любимую сейчас постригают в инокини: «Опять послышалось пение:

«Умый ми нозе, честная мати, обуй мя сапогом целомудрия…»

- Это значит, Манефа теперь умывает ей ноги … А вот теперь, объяснил Сурмин, - калиги на ноги ей надевает.

Ни слова Петр Степаныч. Свои у него думы, свои пожеланья. Безмолвно глядит он на окна своей ненаглядной, каждый вздох ее вспоминая, каждое движенье в ту сладкую незабвенную ночь.

« Обьятия отча отверсти ми потщися», - поют там…

«Пускай поют, пускай постригают!.. Нет нам до них дела!.. А как она, моя голубка, покорна была и нежна!..»

«Блудне мое изживше житие…» - доносится из часовни.

А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца, помышляя: вот, вот колыхнется в окне занавеска, вот появится милый образ, вот увидит он цветущую невесту свою…»

Печерский умело заставляет почувствовать прошлое. Простота и сдержанность художника при изображении ушедших в историю трагических картин помогает запе­чатлеть все как летописное сказание. Темп пострига Фленушки медленный, мерный, звуки приглушены, крас­ки мрачны. «Клонет ветер деревья, думает она, глядя на рощицу, что росла за часовней. Летят с них красные и поблекшие листья. Такова и моя жизнь, такова и участь моя бесталанная... Пришлось и куколем голову крыть, довелось надевать рясу черную», - причита­ет Фленушка [Мельников, 1994, т. 2, с. 387].

Художник свободно находит нужные ему слова, по­могающие выразить основное, нанизывает их одно к од­ному, как драгоценные камни, и природа с ее богатыми и разнообразными красками помогает ему.

Сравнения, противопоставления — любимые художе­ственные средства Печерского, и все их он берет из мира природы: «Как клонится на землю подкошенный беспо­щадной косой пышный цветок, так, бледная, ровно по­лотно, недвижная, безгласная, склонилась Настя к ногам обезумевшей матери...» или «Страшное слово, как небесная гроза, сразило бедную мать» [Мельников, 1993, т. 2, с. 421].

Мельников умело подбирает средства выразительности и для трагической ситуации, и для описания праздника, и при составлении портретной характеристики. Сотканные, при помощи красочных сравнений, метафор, эпитетов, противопоставлений, повторов, взятых из мира природы, образы поражают своей яркостью и индивидуальностью. Таков и образ прелестной Наташи Дорониной: « Взглянул (Веденеев) и не смог отвести очей от ее красоты. Много красавиц видал до того, но ни в одной, казалось ему теперь, и тени не было той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем милом образе девушки… Не видел он величавого нагорного берега, не любовался яркими цветными переливами вечернего неба, не глядел на дивную игру солнечных лучей на желтоватом лоне широкой, многоводной реки… И величие неба, и прелесть водной равнины, и всю земную красоту затмила в его глазах краса девичья!.. Облокотясь о борт и чуть-чуть склонясь стройным станом, Наташа до локтя обнажила белоснежную руку, опустила ее в воду и с детской простотой, улыбаясь, любовалась на струйки, что игриво змеились вкруг ее бледно-розовой ладони. Слегка со скамьи приподнявшись, Веденеев хочет взглянуть, что там за бортом она затевает… Наташа заметила его движение и с светлой улыбкой так на него посмотрела, что ему показалось, будто небо раскрылось и стали видимы красоты горнего рая … Хочет что-то сказать ей, вымолвить слова не может…» [Мельников, 1994, т. 1, с. 176]. Вся эта картина как кружево выплетена умелой рукой автора.

Так же охотно использует Мельников и вопросительную форму: «Где твои буйные крики, где твои бесстыдные песни, пьяный задор и наглая ругань?.. Тише воды, ниже травы стал Никифор...» или «Куда делись горя­чие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкосило его горе...» [Мельников, 1993, т.1, с. 421].

Слог Печерского поэтичен, слова красочны. У него свой народно-речевой строй, свой язык сердца. Он тща­тельно выбирает и бережет каждое слово, взятое им. Сло­ва у него гибки, и заменить их нельзя, не нарушив этой своеобразной певучести и оригинальной первозданности.

Связь народной поэтики с литературной формой — это новое начало в поэтике наших классиков. Печерский бросил в классический чисто литературный язык золоти­стый сноп ярких народных слов и выражений. Речь Пе­черского своей первозданностью, свежестью поражает читателя. Автор поставил уже точку, а в ушах еще зву­чат слова с их ритмом и народной интонацией.

Печерский владел тончайшей художественной материей: поэтикой перечня.

Иногда перечисления в тексте составляют чуть ли не две страницы подряд. Эти перечни - те же колдовские "вадьи", "окна" и "чарусы" его прозы. Богатый заволжский купец Патап Чапурин задает гостям обед на пасху. Вслед за автором мы пробуем все: пироги, юху курячью с шафра­ном, солонину с гусиными полотками под чабром, индюшку рассольную, рябчиков под лимоном... Совсем другое — стол поминальный, когда от­мечает Патап Максимович сорочины по безвременно умершей старшей дочери Насте. Трапеза по старине, как от дедов и прадедов заповедано: мирским рыбье, келейным сухоядное. Кутья на всех — из пшена сорочинского с изюмом да с сахаром. Блины в почетные столы — на ореховом масле, в уличные - на маковом, мирским - с икрой да со снетками, скитс­ким - с луком да с солеными груздями. Стерляжья уха... расстегаи... ботвинье борщевое... похлебка из тебеки... борщ с ушками... дыни в па­токе... хворосты... оладьи…

В каждом слове Печерский оттеняет русские нацио­нальные особенности. Праздничные песни любви, такие своеобразные, по словам художника, «могли вылиться только из души русского человека. На его безграничных просторах раздольных, от моря до моря раскинувшихся равнинах» [Мельников, 1994, т.1, с. 13].

Картины Печерского из жизни народа легки и под­вижны. Содержание произведения сочетается с формой сказочного повествования. Все образные детали слива­ются с целым. Лирические отступления, которыми насы­щена эпопее, - примеры поэтического искусства худож­ника, его образно-величавой формы, выполненной в на­родном стиле. Это классическая, изнутри, от содержания идущая форма.

В гармоническом сочетании богатства народной речи с красотой литературного слова — секрет художествен­ности Печерского. Народные слова он часто употребляет не только в диалогах действующих лиц, но и в описаниях, в речи автора: ярманка, громчей, молонья, зачали, сказывают, разговоры покончились, крылос, нестыдение, борщевое ботвинье, песни играть; часто в тексте автора встречаются целые народные фразы: «Солнце с полден своротило, когда запылилась дорожка, ведущая в Свибло­ву»; «Ложе—трава мурава, одеяло—темная ночь, браный полог — звездное небо», «Лес не видит, поле не слышит; людям не про что знать», «Незрел виноград не вкусен, млад человек неискусен; а молоденький умок, что весенний ледок…», «Что порушено, да не скушено, то хозяйке в покор» и так далее [Мельников, 1993, т.1, с. 159, 143, 151].

Огромна работа Печерского в области русского язы­ка, большое количество народных слов, выражений и обо­ротов местных говоров, идиом, этнографических, геогра­фических названий введено им в художественную лите­ратуру. Печерский помогал В. И. Далю в составлении «Толкового словаря живого великорусского языка», в собирании слов и выражений.

Н. С. Лесков в изучении богатства русского языка считал себя учеником П. И. Мельникова-Печер­ского. В безграничной любви Печерского к слову, в па­фосе его художественных произведений, сказалась его любовь к русскому человеку, к родине.


§ 2. Фольклорные мотивы в дилогии


2.1. Истоки фольклорности в творчестве Мельникова

Чем дальше отодвигается от нас эпоха русской жизни, описан­ная Мельниковым, тем больший интерес вызывают его произве­дения в читательской среде и тем важнее разобраться в характере его творчества, важнейшая особенность которого — многосто­роннее и разнообразное использование фольклора.

В последние два десятилетия проблемы фольклоризма твор­чества Мельникова и изучения его фольклорно-этнографических интересов поставлены с учетом сложности и многосторонности их аспектов, на основе более тщательного изучения биографи­ческих и архивных данных. Появились обстоятельные, отличаю­щиеся объективностью анализа очерки о творческой деятельности Мельникова В. Ф. Соколовой, Г. С. Виноградова, Л. М. Лотман,

З. И. Власовой и другие.

В исто­рии русской литературы нет другого произведения, где бы сам фольклор со всей возможной полнотой сопутствующих факторов был объектом художественного внимания. Может ли эрудиция автора подобных произведений быть объяснена только исполь­зованием фольклорных публикаций? Как формировались и выра­жались интересы писателя к устной поэзии народа?

Известно, что Мельников рос в Семёнове, уездном городе нижегородского Заволжья, богатого устойчивыми народнопоэти­ческими традициями. Как большинство русских писателей, он впитывал устную поэзию с детства, и, тем не менее, на него сильное впечатление произвело знакомство с разинским фольклором, когда он ехал из Нижнего в Казань поступать в университет и три дня слушал удалые песни лодочников и в их числе знаменитую «разинскую». Впоследствии он включит ее и в роман «В лесах», процитирует в газетных статьях, будет хранить в своем архиве. Общественные и литературные настроения 30-х годов с их интересом к вопросам народности, углубленные занятия историей и увлечение творчеством А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя оказали решающее влияние на дальнейшее формирование его художественного сознания, а впо­следствии статьи Белинского и знакомство через М. П. Погодина с избирательской деятельностью П. В. Киреевского определили интерес к народной поэзии и быту.

В его «Дорожных записках на пути из Тамбовской губернии в Сибирь» (1839—1841), первом печатном труде, представляющем серию путевых очерков с разно­образными сведениями исторического, этнографического и геогра­фического характера, даже со статистическими данными, фольклор занимает значительное место и предопределяет характер литературной деятельности в дальнейшем. Пересказываются исторические предания и легенды Поволжья и Урала, слышанные от русского, мордовского и коми-пермяцкого населения: о проис­хождении названия «Арзамас»; о Коромысловой башне и реке Почайне; о Ермаке и его пещере на реке Чусовой; про камский городок Орёл, на месте которого рос кедр с орлиным гнездом — его разорил Аника Строганов, убивший орла; про чудские клады и городища, про богатыря Перю; воспоминания старожилов о Петре Великом и Александре I; коми-пермяцкие песни и кумуля­тивная сказка «Пошел козел за лыками», характеризуются особен­ности пермского говора и дан список слов, не встречающихся в литературном языке.

«Дорожные записки» печатались четыре года в трех журналах, к моменту окончания их публикации автору было 24 года. Они далеко не отразили всех научных интересов Мельникова, хотя в них достаточно полно сказался первый опыт его собирательской деятельности.

В 40-х годах развертывается интенсивная деятельность Мель­никова по изучению истории, этнографии, фольклора и народного языка. Нижегородский период сыграл определяющую роль в даль­нейшей творческой деятельности писателя. В «Нижегородских губернских ведомостях», «Литературной газете», «Русском инва­лиде» появляются его очерки по истории городов, монастырей, церквей с упоминанием исторических и топонимических преданий, статьи о Минине, Кулибине, Пожарском, Грозном.

Интерес к прошлому края определяли его исторические изыскания; в это время Мельников изучает историю Владимиро-Суздальского княжества и видит в преданиях один из важнейших исторических источников: «Страх люблю я эти предания, этот разговор отда­ленной древности с новейшими веками, беседу сошедших в могилу прадедов — с их внуками, беседу безыскусственную и потому-то лучше действующую и на сердце и на воображение, нежели самая лучшая история» [Мельников, 1976, т. 1, с. 354-361].

В эти годы он сотрудничает и в «Оте­чественных записках» и в «Москвитянине», полагая, что задача обоих журналов — «знакомить русских с родной Русью», и не заме­чая существенных различий в их программе. Уже в эти годы внимание писателя привлекает раскол как общественно-истори­ческое и социальное явление. Из раскольничьих преданий о Ки­теже он узнал топонимическую легенду о «тропе Батыевой» и писал Погодину: «Занимался я также исследованием тропы Батыевой и некоторых урочищ в Семеновском уезде» [Власова, 1992, с. 102]. Поверья о «тропе Батыевой» Мельников включил в «Отчет о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии» 1854 году, исполь­зовал в рассказе «Гриша» (1860) и романе «В лесах».

В эти же годы он увлекается исследованием пути И. В. Грозного на Казань, пролегавшего, по указаниям летописей, через Ниже­городские земли. Упоминания об этом встречаются в письмах к Погодину и Краевскому с 1842 по 1852 год. Письмо к Погодину от 4 февраля 1852 года характеризует метод исторических изысканий Мельникова: «Летом проехал весь путь Ивана Грозного от Мурома до Казани, нанес на карту все курганы, оставшиеся на месте его станов, разрывал некоторые, собрал всевозможные предания, поверья, песни о Казанском походе, смотрел церкви, Грозным построенные, видал в семействах, происходящих от царских вожа­тых, жалованные иконы, списки с грамот» [Власова, 1992, с. 102]. Собранные мате­риалы были частично опубликованы в статьях «Предания в Ниже­городской губернии» («Русский вестник», 1867, с. 64-81), «Предания из времен похода Грозного на Казань», «Памятники похода Иоанна IV на Казань по Нижего­родской губернии». Им была начата статья «Путь Иоанна Гроз­ного». В архиве Мельникова сохранились три незаконченные редакции этой статьи. Есть и карта-схема пути Грозного с ука­занием населенных пунктов, упоминаемых в летописи.

Статья изобилует преданиями и песнями о Грозном, слышан­ными от русского и мордовского населения. Поскольку работа эта относится к концу 40-х—началу 50-х годов, когда только начали создаваться фонды отечественной фольклористики, особый интерес представляют тексты русских и мордовских эпических песен, в ней упоминаемые. «В Нижегородской, Казанской и многих местностях Симбирской губернии, — пишет Мельников, — живо в народе воспоминание о грозном завоевателе Казанского царства. Здесь триста лет поются былевые песни об Иоанне, до сих пор в Арзамасских и Ардатовских деревнях старики любят петь:

Как года-то были старые,

Времена-то были прежние.

Как женился православный царь,

Иван, сударь Васильевич...

До сих пор памятен лихой удалец князь Михаил Темрюкович, и жалобная песня о казни его нередко слышится на широких полянах Арзамасских». Дальше в статье рассматривается другая «былевая песня о несчастной кончине царевича Иоанна Иоанновича» [Власова, 1992, с. 104]. Мельников так характеризует ее исполнение: «Сначала поется она громко, скоро, как победный клик, но потом, когда речь пойдет о царевиче, переходит в плачевную, заунывную. Начало этой песни-былины замечательно:

Грозен был воин царь наш батюшка,

Первый царь Иван Васильевич!

Он вывел Перфила из Новагорода,

Не вывел измены в Каменной Москве...


Третью — загадочную для фольклористов — строку автор статьи поясняет в примечании: «Ссыльный в Нижний Новгород новго­родец, принявший иночество и имя Порфирия и построивший в Нижегородском кремле монастырь святого Духа...».


Мурза землю и песок

Честно принимает,

Крестится, бога благословляет:

Слава тебе, боже-царю,

Что отдал в мои руки

Мордовскую землю.


Поплыл мурза по Воложке,

По Воложке на камешке.

Где бросит земли горсточку

Быть там градочку.

Где бросит щепоточку —

Быть там селеньицу.


В статье цитируется уникальная мордовская эпическая песня «На горах то было на Дятловых» — о подчинении мордов­ского народа русскому царю. «Московский мурза» Иван IV полу­чил в дар от посланцев Мордовии блюдо земли и блюдо песку — символ покорности народа. Этот факт отражен и в мордовских преданиях, которые также излагаются в статье. Текст песни был опубликован Мельниковым в 1867 году в работе «Очерки мордвы».

Там сообщалось, что песня записана

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: