Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

образом жиз­ни: неделями Павел Иванович не выходил из дома, поглощенный книгами и рукописями, что привело к пара­личу. Утратив способность писать, Мельников диктовал жене заключительные главы романа «На горах» и начало давно задуманного романа из жизни семнадцатого века — «Царица Настасья», а в 1882 лишился дара речи.

Дилогия «В лесах» и «На го­рах» — итог и вершина литературной деятельности Мельникова. Объектом художественного изображения в романах выступает семейно-бытовой уклад родных мест Мельникова; столь полное отражение быта, нравов, экономического состояния, истории и этно­графии края позволило критике назвать дилогию эпопеей («Московские ведомости», 1883, 19 февраля; «Русский вестник», 1874, № 1, с. 355). Автор рисует ряд микроукладов (быт патриархаль­ного купца, промышленника-«европейца», крестьянина, священни­ка, рабочей артели, хлыстовской секты, женского скита, мужского монастыря и т. д.), давая каждому подробное, иногда многостранич­ное описание. Контрапункт дило­гии — нетронутая старина скитов в соседстве с динамическим ста­новлением отечественной буржуазии. Нравственные проблемы предприни­мательства и семейных отноше­ний, религиозное и культурное состоя­ние нижегородского края обрисова­ны в романах с эпическим спо­койствием и научной дотошно­стью. «Пишет здесь Мельников и темноту рас­кольничью, и лицемерие, и легкие нравы скитниц, и всякого рода эксплуатацию слабых сильными» («Московские ведомости», 1899, 21 августа), фиксируя при этом внимание на живопис­ной красочности быта. Наряду с привычкой к хищничеству и деспотизму автор усматривает в старообрядческом Заволжье религиозно-эстетический идеал, русского народа, его непреходящее досто­яние.

Построение романов лишено композиционного единства: каждый из них объединяет группу сюжетов, связанных не только общими героями и сюжетными линиями, но прежде всего — образом рас­сказчика. Повествование ведется от лица наивного сказителя Анд­рея Печерского, автор корректи­рует повествователя постранич­ными примечаниями. Использо­ванный в дилогии богатый фоль­клорный материал — лирические и исторические песни, легенды и сказки, пре­дания, былички, пословицы и поговорки, величания и плачи — исключительно функционален: с его помощью автор передает внутреннее состояние персонажей (что стиму­лирует развитие сюжета), вер­ность народа национальным традициям и неприятие нововведений.

Демократический читатель 70-х годов сразу понял и принял его роман. А охранители устоев самодержавно-мо­нархического строя хоть и поздно, но в конце концов до­гадались, какова подлинная тенденция этого произведения. Каждая новая глава книги «На горах» все больше убеждала издателя «Русского вестника» в антицерковной направлен­ности всего романа. Ссылаясь на требования цензуры, Кат­ков выбрасывал из рукописи целые эпизоды и даже главы. Мельников протестовал, даже намеревался прекратить печа­тание романа в «Русском вестнике». Однако желание завер­шить публикацию основного своего произведения на стра­ницах одного журнала заставило его пойти на какие-то уступки.

Дилогия «В лесах» и «На горах» была последним произведением

П. И. Мельникова. Будучи уже неизлечимо болен, в 1881 году Мельников возвратил­ся на постоянное жительство в родной Нижний Новгород; там он и умер— 1 февраля (старого стиля) 1883 года.

Более века прошло с тех пор, как были написаны произведения Павла Ивановича Мельникова. Это такой срок, за который умирают и некоторые литературные величины. Наследие Мельникова живо и ценно по-прежнему, и если какая перемена произошла с ним, то только та, что бывает с крупными бытописателями: из беллетристов современности Мельников стал писателем историческим.

Все то, что описывал он, уже отошло в историю. Уже нет скитов на том месте, где они стояли и где высились раскольнические часовни с восьмиконечными крестами и стояли тихие кельи скитниц. Все это уже стоит в перспективе истории, все это «миновало». Но Мельников жив и красочен, интересен и поэтичен, и назвать его имя – значит, проникнуться обаянием красивой русской старины, вспомнить умерший быт русского купечества. Немногие из писателей сохраняют в истории такой цельный и своеобразный облик.


§ 2. История создания дилогии


По своему духовному складу Павел Иванович Мельников — писатель-однолюб. Таким был, например, Грибоедов, всего себя вложивший в одну бессмертную пьесу. Такими были поздние многие из менее славных, уходившие всецело в одну, ведомую им область жизни и не пытавшиеся черпать из незнакомых источников.

Умственные симпатии и весь склад жизни, включительно до избранного впоследствии рода службы, — устремили Мельникова в исследование русской старины и людей, живущих по старине, — в исследование русского сектантства. И Мельников вылил себя всего в свой капитальный труд — роман о людях, «взыскующих града грядущего» [Измайлов, 1909, с. 5].

История романа начинается с того момента, как П. И. Мельников начинает изучать сущность раскольничества. О раскольниках в XIX веке говорили и писали в основном в министерстве внутренних дел да в святейшем синоде. Историки и писатели не уделяли им много внимания.

Первым глубокое и всестороннее освещение темы раскола в литературе дал П. И. Мельников. «В лесах» не просто повество­вание о жизни скитов и связанного с ними купечества. Действие романа протекает в особой атмосфере, которая ведома была очень немногим, ибо все дела в скитах вершились «келейно», втайне от чужого глаза, хотя идеология и влияние старообрядческих общин распространялась от западных границ России до восточных.

Церковный раскол в России имел давние корни. Еще в XVI столетии наметились первые разногласия между апологетами ста­ринных, освященных традицией, обрядов и теми, кто не относился так рьяно к букве церковных законов и догм. На первых порах эти разногласия еще не вылились в открытую борьбу.

Только почти через сто лет в Москве возникает кружок, со­стоящий из духовников высшего ранга. Они вновь и активнее, чем прежде, начинают ратовать за «чистоту» вероучения, кото­рая, по их мнению, была утрачена (требование старинного дву­перстного крестного знамения и исправления богослужебных книг по древним русским образцам),— фактически это был «протест против централизации церковной власти» [Измайлов, 1909, с. 5].

В скором времени «ревнители древлего благочестия» начинают и между собой борьбу за власть. Ставленник царя патриарх Никон объявляет бывшего соратника, протопопа Аввакума, ерети­ком, упорствующим в своих заблуждениях [Измайлов, 1909, с. 6].

1654 год, в котором началась борьба между Аввакумом и Никоном, положил начало движению, названному расколом. Из религиозного это движение постепенно становится политическим, оппозиционным по отношению к централизации церкви и госу­дарства. К раскольникам примыкает значительная часть кре­стьянства и мелкого городского люда. Для них старообрядчество стало знаменем борьбы против усиления феодально-крепостниче­ского грета, причем темная масса верующих в незыблемость ре­лигиозных канонов, но замечала, что, придерживаясь «древлего благочестия», она замыкалась в пассивном сопротивлении власть имущим, проникалась идеями религиозного фанатизма.

Спасаясь от преследования властей, раскольники бежали в леса Поволжья, в Сибирь, на Север и образовывали там свои изо­лированные поселения-общины.

С течением времени раскольническое движение утрачивает свой политический смысл и продолжает существовать в силу инерции. Старообрядческие организации «начиная с XIX века, предпринимали решительные шаги к тому, чтобы приспособиться к существовавшим тогда общественным условиям, сблизиться с официальными властями, добиться равных прав с православной церковью».

Мельников был прав, утверждая, что «раскол не на политике висит, а на вере и привычке...» [Шешунова, 1994, с. 582].

Раскол, лишенный его враждебности к государственным уста­новлениям, которые некогда воспринимались старообрядцами как «антихристовых рук дело», теперь не представлял угрозы ца­ризму. Более того, устойчивость форм старообрядческого быта многими, в том числе Мельниковым-Печерским, воспринималась сочувственно как проявление духовной самобытности, хранимой народом.

Он начинает художественно осмысливать то, что доселе изу­чал как историк. Замысел романа из жизни старообрядцев вызре­вал исподволь. Вначале он представлялся не слишком большим по объему. Еще в 1859 году в издаваемом им «Русском дневнике» писатель напечатал повесть «Заузольцы», в которой уже были пунктирно прочерчены основные сюжетные линии будущего ро­мана. Но Мельников на десять лет откладывает работу, хотя и продолжает размышлять над ней. Писатель совершенно не сознавал ни свойств, ни размеров своего таланта. Весь поглощенный служебным честолюбием, он почти не имел честолюбия литературного и на писательство, в особенности на беллетристику, смотрел как на занятие "между делом" [Мещеряков, 1977, с. 9].

Побуждение облечь свое знание раскола в беллетристическую форму было ему почти навязано: даже само заглавие "В лесах" принадлежит не ему. В 1861 году в число лиц, сопровождавших покойного наследника Николая Александровича в его поездке по Волге, был включен и Мельников. Он знал каждый уголок нижегородского Поволжья и по поводу каждого места мог рассказать все связанные с ним легенды, поверья, подробности быта и т. д. Цесаревич был очарован новизной и интересом рассказов Мельникова, и когда около Лыскова Павел Иванович особенно подробно и увлекательно распространялся о жизни раскольников за Волгой, об их скитах, лесах и промыслах, он сказал Мельникову: "Что бы Вам, Павел Иванович, все это написать - изобразить поверья, предания, весь быт заволжского народа".

Мельников стал уклоняться, отговариваясь "неимением времени при служебных занятиях", но Цесаревич настаивал: "Нет, непременно напишите. Я за вами буду считать в долгу повесть о том, как живут в лесах за Волгой" [Мещеряков, 1977, с. 9]. Писатель обещал, но только через 10 лет, когда служебные занятия его совсем закончатся. Работа над романом начинается 1866 году, когда Мельников выходит в отставку и, переехав в Москву, начинает вновь заниматься историческими изысканиями. На основе накопившихся у него документов и записей по исто­рии раскола он печатает по этому вопросу ряд статей, а затем составляет из них книгу «Очерки поповщины».

Многие считали, что к беллетристике Мельников уже не вернется. Меж тем главное дело всей своей жизни ему еще только предстояло совершить.

Приступив к исполнению обещания, писатель не имел еще определенного плана, приготовив лишь первые главы. Все возраставший успех произведения заставил его впасть в противоположную крайность: он стал чрезвычайно щедр на воспоминания об увиденном и услышанном в среде людей "древлего благочестия" и вставлял длиннейшие эпизоды, сами по себе очень интересные, но к основному сюжету отношения не имевшие и загромождавшие рассказ. Особенно много длинных и ненужных вставных эпизодов в «На горах», хотя редакция «Русского Вестника» сделала в этом произведении Мельникова огромные сокращения.

Только двенадцать лет спустя в «Русском вестнике» по ча­стям начинает печататься роман под названием «В лесах». Пу­бликация его длилась четыре года: с 1871 по 1874-й. В отдельном издании 1875 года в этот текст в качестве новой главы был вклю­чен опубликованный в 1868 году и несколько переделанный рас­сказ «За Волгой».

По мере печатания романа писатель продолжал над ним не­устанно работать. Иногда он так исправлял присланные из типо­графии гранки, что это, в сущности, был уже новый текст.

Наконец вышли четыре отдельные книги романа, на титуль­ном листе которого стояло: «В лесах. Рассказано Андреем Печерским».

Другой роман Мельникова «На горах», он окончательно отделывал уже в болезненном состоянии, когда, по свидетельству биографа Усова, он уже очень постарел, „лишился своей живости, блеска своей речи и последние главы не мог сам писать, а диктовал своей жене [Еремин, 1977, с. 17].

Мельников начал писать «В лесах», переполненный богатей­шим запасом впечатлений. Он хотел рассказать о столь многом, что в рамках одного, хотя и весьма объемистого, романа это оказалось невозможно. Понадобилось еще больше тысячи печатных страниц, чтобы довести до конца повествование о судьбах уже известных читателю героев и связанных с ними новых персона­жей. Сам автор указывал на теснейшее «родство» «В лесах» с романом «На горах». «Некоторые из действующих лиц «В лесах» остаются и «На горах». Переменяется только местность: с левого лугового, лесного берега Волги я перехожу на правый, нагорный, малолесный»,— сообщал он в одном из писем [Мещеряков, 1977, с. 10].

Широчайший охват действительности, глубокое проникнове­ние в сущность важных жизненных процессов и многостороннее их исследование, большой географический и хронологический диапазон действия — все это придает роману Мельникова-Печер­ского эпический характер. Однако точно определить жанровую разновидность его произведения не так-то просто. Об этом сви­детельствуют разногласия между историками литературы, затруд­няющимися точно назвать тот разряд беллетристов, к которому следует причислить Мельникова.

Некоторые вообще не видели в нем значительного худож­ника. Другие считали его небесталанным писателем-этнографом, не больше. Третьи усматривали связь эпопеи Мельникова с так называе­мым «деловым» романом.

В. Д. Бонч-Бруевич находил, что «В лесах» и «На горах» «не являются только этнографическими романами, но несомненно ро­манами публицистическими. Они в художественной форме должны были подтвердить теоретические взгляды на старооб­рядчество и сектантство самого Мельникова-Печерского...» [Еремин, 1976, с. 20].

Почти все эти мнения сами по себе справедливы, но в каж­дом содержится лишь часть истины. Лев Толстой заметил как-то, что настоящий большой художник создает свои собственные формы романа, не имеющие аналогий с уже сделанными [Еремин, 1976, с. 20]. Эти слова в полной мере приложимы и к Мельникову-Печерскому. Его произведение включает в себя элементы всех перечисленных жанровых разновидностей, причем все вместе они и придают мно­гостороннему эпическому полотну самобытность, неповторимость.

«В лесах» и «На горах» давно стали одним из тех фундаментальных для русского человека сочинений, без которых не может быть полного литературного образования. Страницы из него давно во­шли в хрестоматии. Еще при жизни Мельникову министром народного просвещения было предложено издать «В лесах» в виде народной хрестоматии, с устранением мест, каких не хотелось бы давать в руки крестьянским детям. Только случайные обстоятельства помешали осуществлению этого намерения. Таково официальное засвидетельствование серьезности и ценности труда Мельникова, столь редко выпадающее, на долю русского писателя не только при жизни, но даже и после смерти.


§ 3. Основные герои романов «В лесах» и «На горах»

П. И. Мельникова


Сюжетной основой эпопеи Мельникова-Печерского стали, главным образом, истории двух семейств: Патапа Максимыча Чапурина (составляющая роман «В лесах» и заканчиваю­щаяся во второй части) и Марко Данилыча Смолокурова (история жизни его семьи описа­на в романе «На горах», но впервые читатель знакомится с ним и с его дочерью еще в пер­вой части). В неспешное течение этих историй вплетаются судьбы других героев, почти каж­дый из которых вводится в роман в контексте своей семейной истории, ее взлетов и паде­ний, радостных и тяжелых времен. Так, в эпо­пее (кроме Чапуриных и Смолокуровых) про­слеживаются семейные судьбы Заплатиных, Колышкиных, Лохматых, Залетовых, Дорони­ных, Масляниковых, Меркуловых и другие.

Легко можно было бы признать в подобной структу­ре романа однообразие композиционных при­емов, однако суть дела скорее в ином. Через все эти истории и судьбы прослеживается од­на из главных тем и проблем произведения: каждая семья выступает здесь как маленький мир, «построенный по своим законам и обыча­ям, в чем-то основном неуловимо переклика­ющийся с укладом жизни других семейных гнезд» [Николаева, 1999, с. 28]. И дело не только в общей принадлеж­ности их к довольно замкнутому миру старове­ров, но в общности стоящих в основании это­го мира нравственных законов и в том, что все они, независимо от своей принадлежности, регулируются в конечном итоге законами и влиянием внешнего мира, характером разви­тия всего общества. Постоянно возникающие в процессе повествования семейные истории расширяют и углубляют отражение картины жизни в эпопее, дают основание для обобще­ний и типизации.

Автор вводит читателя и в богатый дом Потапа Максимыча, старовера-тысячника, купца-промышленника, знакомит со всеми его интере­сами и расчетами, ведет его и в женскую старообрядческую оби­тель, в общество «матерей», «черничек», и «беличек», «стариц и старцев», и на тайную службу в раскольничьей молельне, и на исступленные «радения» (в романе «На горах», где ярко изображены секты хлыстов), и на религиозные беседы и споры начетчиков, дает ему возможность присутствовать и на девичьих супрядках и вечеринках, и на свадьбе уходом, и на народных празднествах от крещенского сочельника до окончания лета, по­бывать и на волжской пристани, на ярмарке, и в мастерской ку­старя, и в зимнице лесовщиков, в трущобах дремучих ветлужских лесов, и в скитах старцев, промышляющих «золотым делом», то есть подделкой ассигнаций. Всюду автор в своей сфере, хорошо ему знакомой по личным наблюдениям, по документальным данным или по рассказам и преданиям. И перед читателем проходить бесконечный ряд в высшей степени характерных сцен с длинной вереницей своеобразных типов мужских и женских.

Все эти сцены и типы характеризуют собою два особых мира заволжских лесов, хотя и неразрывно связанных между собою: с одной стороны, мир торгово-промышленный, деловой, капиталисти­ческий, с другой — мир заволжских скитов, молелен, мир религиозно бытовой.

Во главе первых стоит, бесспорно, крупная фигура капиталиста-торговца Патапа Максимыча Чапурина. В критике считается прочно установленным факт, что писатель рисовал Чапурина с натуры, и оригиналом был для него миллионер П. Е. Бугров, покровитель заволжского раскола. Черты типично-русского человека были крепки в Бугрове не менее чем в Чапурине. Многократный миллионер, он, по рассказам, не отказался от прежнего простого образа жизни до самой смерти. Так, на пароходах он ездил третьим классом, буфета не признавал, брал с собою ржаной каравай с огурцами и луком и носил самую скромную одежду.

Всегдашний дар объективности сослужил здесь писателю огромную службу. «Сквозь налет деспотизма и самодурства на вас смотрит из Чапурина славная русская душа, талантливая и богатая, широкая в щедрости и любви и органически неспособная ни на что низкое» [Измайлов, 1909, с. 8].

Все те качества, что, по его представлению, способствовали сбережению лучших народных традиций, сконцентрировал Мель­ников в образе Патапа Максимыча Чапурина.

Мельников подчеркивает, что Патап Максимыч родом из кре­стьян. Он не порывает с родными местами, не тянется в город. Чапурин для автора своего рода былинный богатырь, наделен­ный почти сказочными возможностями, правда, в соответствии со временем побеждающий врагов не мечом-кладенцом, а весьма прозаическим оружием — капиталом, но и домостроевские по­рядки в семье поддерживает только внешне. Стоит Насте заявить, что она себя «погубит», а за немилого не пойдет, и грозный отец растерянно стихает. При всем своем непомерном честолюбии и привычке к «куражу» Чапурин — человек добрый. Он по­могает бедным, наравне с родными дочерьми воспитывает сироту Груню. С женой Патап Максимыч живет в согласии, дочерей, особенно Настю, нежно любит.

Гроза служащих, хозяин, не сносящий возражений, Патап Максимыч метко и сразу чувствует дельного человека и готов без всякого стороннего побуждения сам оценить и отблагодарить усердного работника. Весь замкнувшийся в заветах и преданиях благочестивой старины, он чужд ее суетных предрассудков и «безродного человека, в котором увидел умную голову и порядочность, готов ввести в свой дом и в свою семью, не считаясь с тем, что это невместно ему как тысячнику, и с тем, что об этом скажут» [Измайлов, 1909, с. 8].

Крепко и грозно несет он власть над своими подчиненными, как и над своей семьей, но ничто человеческое ему не чуждо.

И Мельников умеет показать в этом кряжистом и могучем человеке всего лишь несчастного отца, когда Чапурин узнает о падении своей дочери Насти с тем же обласканным и пригретым Алексеем. Сцена, где Чапурин вызывает к себе соблазнителя покойной дочери и оделяет его ассигнациями, не имея сил дольше жить вместе со своим обидчиком и, может быть, виновником дочерней смерти,— полна глубокого трагизма и жизненной правды. Восклицание: «тя­желы ваши милости» — вырывающееся из уст подлинно «подавленного его великодушием Алексея, позволяет почувствовать действи­тельную душевную тугу того, кто должен принять это великодушие от человека, в котором до тех пор видел только хозяина и грозу» [Измайлов, 1909, с. 8].

Мельников не скрывает и хищнических устремлений Чапу­рина (авантюра с ветлужским золотом), и его самодурства. По­рой он даже иронизирует над Патапом Максимычем. Передавая мечты купца о том, как он «выйдет в миллионщики», автор так строит его внутренний монолог, что читатель невольно вспоми­нает Хлестакова, расхваставшегося на балу у городничего. Ча­пурин воображает себя владельцем такого дома в Питере, что все так и ахают. Ему представляется, что он «с министрами в компании», «обеды задает». «Министры скачут, генералы, полков­ники, все: «Патап Максимыч, во дворец пожалуйте...» [Мельников, 1993, т. 1, с. 148].

Чапурин имеет и свой взгляд на раскол. Он, как человек исключительно деловой, осуждает безделье приверженцев скитской жизни и не верит их святости, невзирая на то, что его сестра, мать Манефа, стоит во главе одного из известных скитов. „Сколько на своем веку перезнавал я этих иноков да инокинь, — говорит Патап Максимыч, — ни единой души путной не видывал. Пустосвяты, дармоеды, больше ничего!.. В скитах ведь всегда грех со спасеньем рядом живут" [Мельников, 1993, т. 1, с. 40]. Тем не менее, Патап Максимыч, как влиятельный купец, благодаря своим связям в губернском городе и хорошим отношениям с поли­цейскими и другими властями, считает своим долгом, насколько возможно, устранять все беды и напасти, постоянно грозившие чернораменским и керженским раскольничьим скитам, и огра­ждать таким образом старую веру. Чапурин не выходит за пределы старообрядческого круга, но вовсе не потому, что он подлинно религиозен. «И раскольничал-то Патап Максимыч потому больше, что за Волгой издавна та­кой обычай велся, от людей отставать ему не приходилось. При­том же у него расколом дружба и знакомство с богатыми купцами держались, кредита от раскола больше было». «Чернохвостниц», которые материально во всем от него зависят, Чапурин в грош не ставит. «Работать лень, трудом хлеба добывать неохота, ну и лезут в скиты дармоедничать... Вот оно и все твое хвале­ное иночество!..» — с презрением говорит он [Мельников, 1993, с. 52].

Патап Максимыч придерживается раскольничества потому, что это стало образом и устоем их жизни. Для Чапури­на же расшатывание устоев жизни, обычаев, нравственности и веры — явления одного по­рядка. В одной из бесед с Колышкиным он го­ворит: «Ум, Сергей Андреич, в том, чтобы жить по добру да по совести и к тому же для людей с пользой». В этих словах Чапурина заключена суть народного понимания основ жизни. Еще в словаре В. И. Даля в определении слова «нрав» сказано, что «ум и нрав слитно образуют дух», то есть то, без чего (наряду с плотью и душой) нет человека.

В чапуринском же пони­мании ум как раз и выражается в жизни, соот­ветствующей нравственному закону добра и совести. И хотя писатель не скрывает «тем­ных» сторон характера Чапурина (он крут на расправу, своеволен в семье, часто груб, а иной раз разудало весел), сокровенные его мысли перекликаются, как ни странно это сравнение, с услышанными Константином Ле­виным словами о старике Фоканыче, который «для души живет. Бога помнит». Как ни слож­но сопоставлять образы дворянина Левина, размышляющего о жизни Фоканыча, и «темно­го» купца Чапурина, строй их мыслей опреде­ляется, как представляется, именно эпохой 70-х: не растеряться перед нашествием чуж­дой силы, не потерять в себе человека, найти нравственную опору жизни [Николаева, 1999, с. 31].

Патап Макси­мыч очень скромен в своих личных потребностях. Конечно, дом его один из лучших в Заволжье. Но только по мужиц­ким масштабам и вкусам. Чапурин задает обильные «пиры», но и это больше все из того же наивного — мужицкого еще — тщеславия. Знаменитый «купецкий» разгул ему чужд, и в этом смысле деньги для него не соблазнительны. Богатство он больше всего ценит за то, что оно дает ему «почет и ува­жение». Но влияние и власть ему нужны не только для того, чтобы потешать свое славолюбие. В нем жила постоянная мечта о деятельности в масштабах всей России; о такой дея­тельности, которая приносила бы благо всей стране. За такие большие дела, мечтал Чапурин, не грех было бы принять и благодарность русских людей

Недаром Мельников-Печерский передает в романе размышления-мечты Патапа Максимыча. На первый взгляд может показаться, что они схожи с мечтами Алексея Лохматого. У Алексея «только теперь... и думы, только и га­данья, каким бы ни на есть способом разбога­теть поскорее и всю жизнь до гробовой доски проводить в веселье, в изобилии и в людском почете» [Мельников, 1993, с. 143]. Чапурин, размечтавшийся о богатст­ве, принесенном «земляным маслом» (золо­том), видит совсем другую в существе своем картину: тут и богатство, и почет, и уважение, и дом в Питере, и заграничный торг, но как ко­нечная цель богатства — другое: «Больниц на десять тысяч кроватей настрою, богаделен... всех бедных, всех сирых, беспомощных при­зрю, успокою... Волгу надо расчистить: мели да перекаты больно народ одолевают... Расчи­щу, пускай люди добром поминают... Дорог железных везде настрою, везде...» [Мельников, 1993, с. 147]. Чапурин мечтает не просто о богатстве, а о заслужен­ном почете и добрых делах, для него непра­ведный путь — безнравственный обман.

Отношение к купечеству было у нас в по­следние десятилетия во многом искажено и социологическими оценками и образами дель­цов «темного царства» из пьес Островского. «Темное царство» тоже было — это объектив­ный факт русской истории, но были не только самодуры и бесчестные корыстолюбцы, неда­ром современники упрекали иногда драматур­га за однобокость изображения купечества, которое он, по обстоятельствам своей жизни и службы, лучше всего знал с дурной стороны.

Увидев положительное, даже созидатель­ное начало в купце, который раньше рисовал­ся, главным образом, смешным или плутова­тым, Мельников-Печерский в подходе к этой теме во многом опередил своих современни­ков. Мысли Чапурина, особенно его мечты расчистить ради пользы людей русло Волги, так перекликаются с мечтами героя П. Д. Боборыкина Василия Теркина из одноименного ро­мана 1892 года о том, чтобы получить в свои руки землю по берегу Волги не ради собст­венности, а ради того, чтобы, насадив лес, за­щитить реку, берега которой обезображива­ются хищническими вырубками. Есть в Чапурине что-то и от героя повести И. С. Шмелева «Росстани» (1913), Данилы Степаныча Лаврухина, в последние месяцы перед смертью мы­сленно просматривающего все доброе и слу­чайное, что сделано им для земляков. Этот ряд можно было бы проиллюстрировать и многими историческими примерами. На эту сторону личности Чапурина не при­нято обращать серьезного внимания, напро­тив, в его добрых делах (воспитание сироты Груни, помощь Колышкину, стряпке Никитишне, бескорыстная помощь больному Смолокурову, а затем его осиротевшей дочери

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: