Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

Языковые особенности дилогии П.И. Мельникова В лесах и На горах

Дуне) часто видится безжизненная идеализация ге­роя. Здесь бы хотелось подчеркнуть в этой связи две особенности Чапурина: он купец и старовер. Пора вспомнить о том, что купече­ство сыграло значительную роль в русской ис­тории и культуре второй половины XIX века.

Если «В лесах» показана купеческая жизнь в глубинке, то «На горах» нари­сована обширнейшая панорама городского образа жизни. Если попытаться найти слово, которое наиболее полно харак­теризует сущность буржуазной жизни, как ее представлял Мельников, то самым подходящим окажется слово пре­ступление. В своем романе он не говорит о бережливости и трудолюбии первозаводителей миллионных состояний. И не случайно. Хвалители буржуазии именно эти качества объявляли основой могущества капитала. Мельников на всем пространстве романа — особенно во второй его части, «На горах», — настойчиво проводит мысль, что это могущество замешено на преступлении. Поташовские, смолокуровские мильоны, самоквасовские и доронинские богатства были до­быты грабежом в буквальном смысле слова. Всякий, кто лишь прикоснется к миру стяжательства и барыша, неиз­бежно втягивается в преступление. В этом смысле харак­терна фигура Марка Смолокурова.

Сам он грабежом на большой дороге не занимался. Да, по-видимому, и не был предрасположен к этому. В молодо­сти ему были доступны чистые человеческие чувства. Когда случилось несчастье с его братом Мокеем, Марк был искренне опеча­лен; он долго и упорно, не жалея денег, разыскивал его. Смолокуров преданно любил свою жену и глубоко страдал после ее смерти. Всю свою жизнь посвятил он потом воспитанию до­чери Дуни, в которой души не чаял. Но его «дело» без пре­ступлений вести было невозможно. Грубый обман, насилие, подкупы, убийства — все это неизбежные спутники выгодных «законных» торговых оборотов. И опустела его душа, очерст­вело и ожесточилось сердце. Боязнь ли­шиться половины капитала заставляет Смоло­курова долго бороться с собой, с самыми тем­ными своими мыслями при известии о возмо­жности спасти из татарского плена брата. Теперь Мокей прежде всего — претендент на долю в капитале. Ка­питалы чуть не превращают в жертву сектан­тов и Дуню Смолокурову.

В романе «На го­рах» даны картины «деятельности» купцов, которые пользуются уже новейшими средствами обога­щения: составляют дутые акционерные компании, пишут не­обеспеченные векселя, объявляют мнимые банкротства. Автор возлагает надежды на молодое поколение купцов более образованных и справедливых. Купцы вроде Никиты Меркулова или Дмитрия Веденеева, великолепно знающие все ухватки новых дель­цов, может быть вытеснят Орошиных и облагородят купеческие нравы? По-видимому, такого рода предположения Мельникову-про­светителю были не совсем чужды. Но как это осуществится, он не мог себе представить. Потому-то и фигуры этих молодых людей несколько бледны и невыразительны.

Более всего подвержен изменению в повествовании образ Алексея Лохматого. Этот парень описан Мельниковым в начале дилогии как богатырь, которому ни в работе, ни в красоте равных нет. Но автор сразу замечает: «И умен же Алеша был, рассудлив не по годам…Деньгу любил, а любил ее потому, что хотелось в довольстве, в богатстве, во всем изобилье пожить, славы, почета хотелось…» [Мельников, 1993, с. 29]. Путь от наемного рабочего до купца первой гильдии пройден, благодаря не честному труду, а обольщению и предательству. Недаром еще в начале романа Алексею Лохматому везде слышатся лишь «одни и те же ре­чи: деньги, барыши, выгодные сделки. Всяк хвалится прибылью, пуще смертного греха бо­ится убыли, а неправедной наживы ни един человек в грех не ставит», так же как не расчет сво­дит Настю Чапурину с Алексеем. Трусость Алексея, из­меняющая отношение к нему Насти, вызвана не только качествами его характера, но и пол­ной уверенностью в невозможности счастья с Настей из-за экономического неравенства в положении его семьи и Чапуриных. В конце концов, «нравственная гибель всей семьи Лох­матых и физическая гибель Алексея определяются также пришедшими им в руки бешеными, легкими деньгами» [Николаева, 1999, с. 25].

Еще более, пожалуй, удачны у Мельникова женские типы, в самом центре которых стоит строгая как бы застыв­шая фигура матери Манефы, суровой на вид игуменьи, не пога­сившей, однако, еще своего внутреннего живого пламени и потому снисходительной к веселью и промахам молодости. Она крепко держит старый уклад, содержит в достатке свою обитель, поль­зуясь щедрыми приношениями своего брата Патапа Максимыча и других благодетелей, блюдет мудрое домостроительство, давая отпор всякому новшеству, обуздывая неопытное легкомыслие моло­дости и упрямую гордыню старости.

Горькое несчастье пригнало Матрену Чапурину в обитель «невест христовых». Будучи дочерью богатого крестьянина, полюбила она бедного парня – Якима Стуколова. Не разрешил суровый отец идти за него. В скитах решила Матрена скрыть позор девичий. Темный страх наказания божьего, внушенный скитницами, рассчитывавшими поживиться по­дачками ее богатого отца, заставили Матрену стать иноки­ней Манефой. Должно быть, она искренне верила в старооб­рядческого бога. Но к чему привела ее эта вера? Даже успо­коения не дала она ей. Крайним напряжением незаурядной воли своей Манефа заставила себя забыть «мирские» радо­сти. Только при внезапной встрече с Якимом в доме Патапа Максимыча дрогнуло ее измученное, очерствевшее сердце, дрогнуло и замерло — теперь уже навсегда.

В ее обители жизнь трудо­вая, но без лишнего отягощения; все здесь делается с крестом, сопровождается молитвою и «метаниями» (поклонами). Белицы зани­маются рукоделиями, изготовляя разные заказы и подарки для бла­годетелей или украшения для моленных икон; уставщицы и канонницы должны уметь истово читать, по божественному и знать пение церковное, чтобы, могли справлять уставную службу по Минее, чтобы умели петь «по крюкам» и даже «развод демественному и ключевому знамени» могли бы разуметь. Но эти «полуотшельницы-полумирянки» с тихим ропотом переносят свою затворническую жизнь и рады всякому заезжему гостю, особенно доброму молодцу. Протест молодого сердца иногда разгорается волей, и тогда нисколько не поможет неусыпная бдительность строгих стариц.

Мужской элемент обителей, помимо заезжих гостей-благодетелей, составляют разные подозрительные старцы, странники, бегуны, скитальщики, «послы» из Москвы, из Вятки, из Бело-Кринидкой епархии. Среди, них выделяется своей типичностью сладкоречивый, умильный и падкий до искушений московский «посол» Василий Борисыч. Приехал этот купеческий сын из Рогожской с письмом к матушке Манефе и зажился в обители, ухаживая за всеми смазливыми девушками с повторяемым ежеминутно набожным восклицанием: „Ох, искушение!" Выдумал он учить белиц москов­скому демественному пению, но оно заменилось у них шутками, смехом да переглядываниями, и не может вырваться Василий Борисыч из обители. Белицы в нем души не чают, тем более что он человек с поэтическими наклонностями и голо­систый певец. И с инокинями он умеет поддержать приличную беседу. Он внимательно и подобострастно выслушивает, как поучает его мягкосердная и набожная мать Виринея: «Ко всякому человеку ангел от Бога приставлен, а от са­таны - бес. Ангел на правом плече сидит, а бес — на левом. Так ты и плюй налево, а направо плюнешь — в ангела угодишь» [Мельников, 1993, т.1, с. 538]. Иногда Василий Борисыч не прочь вступить и в богословские споры. Словом, это тип бездельника, который, будучи полон сил, живет без определенных занятий и, как сыр в масле, катается в обители.

Тип протестующей белицы особенно удался автору в лице Фленушки, молодой, красивой послушницы, полной жизни и огня. Бойкая, энергичная, плутоватая, она устраивает любовные свидания, способствует свадьбам белиц уходом, радуясь на чу­жое счастье; она первая заводчица на всякие шалости и вольности: песню ли мирскую затянуть, или заезжего молодца одурачить. И все сходит с рук этой балованной любимице матери Манефы, кото­рая уже на смертном одре напрасно убеждает свою родную дочь Фленушку принять иночество, обещая поставить ее преемницей своей власти и богатства.

Судьба Фленушки — это самое тяжкое обвинение против всех старообрядческих обычаев и нравов. В изображении Мельникова Фленушка — воплощенная полнота и прелесть жизни. Умная, независимая, женственная, она заражала жизнерадостностью и весельем всех, с кем встречалась, же­лала людям счастья и сама рвалась к нему. Но она родилась и выросла в скиту. Инокини и белицы, видя, как игуменья во всем потакает Фленушке, заискивали перед ней; общая «любимица», она делала, что хотела, и это постепенно при­учило ее к своеволию. Фленушка уже не представляла себе, как она сможет укротить свой нрав. Тут одна из причин того, почему она боялась выйти замуж за Петю Самоквасо­ва: «...любви такой девки, как я, тебе не снести» [Мельников, 1993, т.2, с. 401]. Всем этим и воспользовалась Манефа, чтобы подавить волю дочери. Долго не покорялась Фленушка, но, в конце концов «ана­фемская жизнь», как называла она скитское существование, сломила ее Мельников провожал свою любимую героиню на иночество, как на смерть.

Фленушка - быстрая, как ртуть, озор­ная, лукавая, подвижная, любимица обители, огонь-девка, озорь-девка, угар-девка, баламутка и своевольница - как горько смиряет она себя, как скручивает, как мучительно душит в себе живое, склоняя голову под черный куколь. С жизнью прощается! Еще перед иночеством говорит она своему возлюбленному: «Сорная трава в огороде... Полют ее, Петенька... Понимаешь ли? Полют... С корнем вон... Так и меня» [Мельников, 1994, т. 1, с. 368].

Хитростью отсылает Петеньку на три дня из обители, чтобы не видел пострига: Петенька такого не выдержит. Петенька – «жиденек сердцем»... Петенька потом кинется: «Фленушка!»— а Фленушки уже не будет, вместо Фленушки с каменной твердостью глянет сквозь него новопостриженная мать Филагрия: «Отыди от мене, сатано!» [Мельников, 1994, т. 1, с. 389].

В жур­нале "Русская старина" за 1887 год была опубликована история прототипов, с которых писана любовь Фленушки и Самоквасова. Нет, "забубенным гулянием", в котором утопил добрый молодец "горюшко-кручинушку", там не обошлось. В жизни-то Самоквасов иначе расстался с матерью Филагрией: он ее убил, труп запер, послушницам, уходя, сказал, что игуменья спит: не приказала-де беспокоить. Час спустя послушницы все-таки обеспокоились, взломали дверь и увидели игуменью, привязанную косой к самоварному крану и с ног до головы ошпаренную: она умерла от ожогов, не издав ни звука. Следствия не было: раскольницы избежали огласки — и сошла в могилу мать Филагрия, она же огневая Фленушка, так же, как сходит в межу сорная трава, выполотая с огорода, — беззвучно и безропотно.

Движущей силой судьбы героев почти всегда является капитал. Ведь разве Маше Залетовой выпало бы на долю столько страданий, если бы ее отцу не втемяшилось во что бы то ни стало завести пароход и разбогатеть еще больше, разбога­теть без предела? И еще две жертвы. Евграф Масленников не мог защитить ни себя, ни своей чистой любви; он об этом и подумать не смел; он твердо знал: у кого богатство, у того и «воля» — то есть полный произвол. Он сгинул где-то, а его возлюбленной Марье Гавриловне, вынесшей все надру­гательства старика Масленникова, предстояло еще раз пе­режить и любовь и унижения. Мучитель был другой, а при­чина мучений та же: богатство, дух стяжательства.

Наряду с Фленушкой и Настей Чапуриной можно поставить Дуню Смолокурову, одну из героинь романа «На горах»; это, правда, несколько бледный, но тоже поэтический и идеальный образ, от которого «веет чем-то национально-чистым» [Янчук, 1911, с. 199].

Дуня Смолокурова тоже искала свет «истинной веры». С самого раннего детства ее окружали скитницы и канонницы, а растила и лелеяла убитая безысходным горем тем­ная староверка Дарья Сергеевна. Но детским своим сердцем чуяла Дуня, что люди — и прежде всего ее родной отец — в делах своих поступают не по «слову божьему». От старо­обрядческих скитов и молелен дошла она до хлыстовских радений. Что помогло ей освободиться из трясины хлыстовской обезличивающей мистики, от корыстного шантажа «божьих людей»? «Слово божье»? Нет. Здоровое чувство от­вращения и брезгливости отшатнуло ее от исступленного изуверства, от безобразного разврата во славу Господа Бога. И опять Мельникову было как будто бы уже некогда рассказать, какова была Дунина вера в Бога православной церкви.

Если романы Мельникова называют энциклопедией народной жизни, то его герои – страницы этой энциклопедии. Все они проходят в повествовании всякого рода испытания: любовь, богатство, слава, … гибель близких … Важным является то, насколько эти герои, пережив все перипетии, остаются верными нравственным законам. Тем самым автор подчеркивает, что судьбу человека определяет не наличие власти и не количество денег, ее определяет Бог, который судит по степени соблюдения тех нравственных ценностей, что являются основополагающими в жизни человека. Поэтому в конце романа каждому воздается по делам своим.


§ 4. Дилогия П.И. Мельникова в контексте русской литературы второй половины XIX века


П.И. Мельников относится к таким писателям, которые находятся будто бы «на обочине», им почти не уделяется внимания и места в ву­зовских и школьных курсах литературы, нечасто появится статья, книга или дис­сертация об их творчестве. Однако взгляд на книжные полки едва ли не каждой читающей семьи обнаружит иное: там почти обязательно стоят тома эпопеи Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах».

Через сто с лишним лет после появления романа представляется, что в загадке Мельникова-Печерского было то, что тема книги определялась не столько описываемым в романе временем, сколько временем его на­писания. Действие эпопеи разворачивается между второй половиной 40-х годов и первой половиной 50-х. В течение 60-х годов писа­тель практически не работает, в 1871—1874 годах печатается роман «В лесах», а 1875 го­дом принято датировать появление романа «На горах». Это сопоставление дат не случай­но возникает в творческой биографии Мельникова-Печерского. Десятилетие между сере­диной 40-х и 50-х годов давало писателю материал для наблюдений, подсказывало дра­матические эпизоды истории старообрядче­ства, давало и подлинное, а не понаслышке знание жизни.

На время работы Мельникова-Печерского над эпопеей и ее публикации в истории рус­ской литературы приходятся знаменательные события: появляются «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «Подросток», а чуть позже «Бра­тья Карамазовы» Ф. М. Достоевского, «Господа Головлевы»

М. Е. Салтыкова-Щедрина. Еще на рубеже 60—70-х годов выходят «Обрыв» И. А. Гончарова и «Бешеные деньги» А. Н. Ост­ровского, а в середине 70-х написан «Захуда­лый род» Н. С. Лескова. Как всякое хорошее литературное произведение, эти книги дают подлинное осмысление современной действи­тельности, их авторы ставят многообразные по глубине и широте охвата жизненных явле­ний проблемы. Однако эти произведения объ­единяет еще одно общее начало: все они в той или иной степени ставят во главу угла проблемы семьи и ее существования, особенно в по­реформенное время, то есть выдвигают на первый план, пользуясь определением Л. Н. Толстого, «мысль семейную». Уже в «Об­рыве» Гончарова основное действие и пробле­матика романа разворачиваются прежде всего внутри семейного круга, для которого принци­пиально значимым оказывается отношение разных героев и разных поколений к традици­ям и нравственным устоям общества. О сло­жении «случайного семейства», как, вероятно, определил бы подобную семью Ф. М. Досто­евский, основанного на деловом расчете и до­говоре, рассказывает в «Бешеных деньгах» Островский.

Л. Н. Толстой осознал и показал важность для человека принадлежности к оп­ределенной «породе», к миру определенной семьи еще в «Войне и мире», хотя и не выде­лял в ней особо «мысль семейную» [Прокофьева, 1999, с. 22]. Зато в «Анне Карениной» именно эта тема стала ос­новной, предстала не только как сопоставле­ние и противопоставление счастливых и не­счастливых семей, но и как проблема испол­нения или нарушения нравственного закона. И хотя роман развернут на широком социальном фоне (недаром точнейшее определение поре­форменной эпохи дается именно в нем), эко­номические причины лишь сопутствуют и по­рождаются нестроением семейной жизни, разладом и безнравственностью в семье Об­лонских, нисколько не умаляют слаженности семьи Константина Левина и будто бы никакой роли не играют в семейной жизни Карениных и во взаимоотношениях Анны и Вронского.

Ис­следуя «случайное семейство» и его жизнь в «Подростке», Достоевский во многом склонен объяснить как появление его, так и глубокие социальные и нравственные проблемы его су­ществования и воспитания нового поколения всем неустройством «мечущегося» времени. В «Братьях Карамазовых» перед нами уже не од­но «случайное семейство», а история и собы­тия жизни членов семьи Карамазовых вводят читателя в круг самых злободневных социаль­ных и самых глубоких нравственных и фило­софских проблем [Прокофьева, 1999, с. 22]. Процесс вымирания, утраты экономических и исторических позиций дво­рянством М. Е. Салтыков-Щедрин изображает также не в какой-либо иной форме, а именно как историю семейства Головлевых. Тема эта не будет оставлена писателями и позже: в 80-е годы Салтыков-Щедрин продолжит ее в «По­шехонской старине», мало известный теперь писатель Д. И. Стахеев в произведениях «Избранник сердца» и «Законный брак», А. И. Эртель в романе «Гарденины». Общественную ситуацию пореформенной эпохи, преломлен­ную в сфере семейных отношений, герои Эртеля будут ощущать так, будто у них «все пол­зет из рук», а генеральша Гарденина даже подумает, что у нее «земля из-под ног уходит» [Прокофьева, 1999, с. 23]. Подобные примеры можно было бы мно­жить, но наша задача заключается в другом: привлечь внимание к тому, что эпопея Мель­никова-Печерского сопоставима именно с этим рядом произведений русской литерату­ры.

В постановке основных социальных вопро­сов времени (именно они в первую очередь изучались советским литературоведением) пи­сатель, возможно, и не был первооткрывате­лем, так как действительно до него было ска­зано о «темных» сторонах жизни и предприни­мательства купцов, о разделении общества на бедных и богатых, о новых, пришедших с ка­питалистическим укладом жизни деловых от­ношениях. Он лишь преломил проблему сквозь призму своеобразного этнографичес­кого материала. Но безусловно, что в изобра­жении и осмыслении уклада семейной жизни, происходящих в этой сфере изменений Мельников-Печерский шел в ногу со временем, был на магистральном пути развития русской литературы и раскрыл эту проблему одновре­менно с ведущими писателями эпохи, однако по-своему, верно поняв закономерные прояв­ления современной ему эпохи.

Опора на исто­рию, фольклор, средневековые литературные памятники отличает его эпопею, как и произ­ведения ведущих писателей. Ф. И. Буслаев еще в 60-е годы писал о том, что главное направ­ление современной жизни задают вопросы на­родности, это определялось интересом рус­ского общества к национальной художествен­ной культуре и развитием исторического са­мосознания и выразилось в литературе, худо­жественной культуре и направлении развития исторической и филологической наук [Николаева, 1999, с. 28].

Мельников создавал «В лесах» и «На горах» в те годы, когда в русской литературе бурно развивался социально-психологический роман, достигший в творчестве И. С. Тур­генева, И. А. Гончарова, Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского своего наивысшего расцвета. Но в тогдашней литературе су­ществовали и другие жанровые разновидности романа. Од­ной из них был так называемый «деловой» роман, непосред­ственно связанный с традицией «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. В критике тех лет типическим в этом смысле произведением считали «Тысячу душ» А. Ф. Писемского. Отличительной особенностью такого романа было то, что его персонажи дей­ствовали не только в бытовой сфере или в сфере интимных отношений, но прежде всего и преимущественно в сфере «деловой» (государственная служба, промышленные или тор­говые спекуляции и т. п.).

Конеч­но, Мельников не прошел мимо завоеваний социально-пси­хологического романа. Многие его герои, особенно те, кому он сочувствует,— это люди сильных страстей и сложных чувств. Когда он оставляет их наедине с самими собой, он пользуется и приемами психологического анализа. Но в це­лом психологический анализ в стиле Мельникова — лишь вспомогательное средство выразительности. Характеры его героев определяются прежде всего в действии, которое чаще всего связано с главным делом их жизненной практики. Вот почему все эти, казалось бы, преизобильные сведения о про­мыслах, о купеческих плутнях, о делах «раскольников» не имеют в нашей памяти самодовлеющего значения: вспоми­ная о них, мы чаще всего даже незаметно для самих себя начинаем думать о судьбах людей. И это не только потому, что в литературе мы интересуемся прежде всего тем, что происходит с человеком; тут сказывается воля Мельникова-художника. По своей «скрытности он почти никогда не высказывал своего отношения к изображаемой жизни ни в форме философских рассуждений, как это бывает у Л. Н. Толстого, ни в публицистически страстных отступле­ниях, как у Н. В. Гоголя» [Еремин, 1976, с. 6]. В этом смысле Мельников ближе к Пуш­кину-прозаику. Чтобы вникнуть в существо идей Мельнико­ва-художника, нужно присмотреться к судьбам его героев.

Особенность личности Мельникова — способность бесконфликтно сов­мещать противоположности — проявилась на всех уровнях художественной структуры дилогии. И характеры героев, и образ русской культуры в целом преисполнены контрастов; автор сочно живописует эти несовместимости и уходит от их осмысления. Христианские религиозные традиция сосуществует в тексте с реконструированным язычеством, но их столкновение не становится предметом рефлек­сии или философских построений. Огромный, в некотором отношении беспрецедентный материал подан в форме наивного сказа, без характерного для русского романа интеллектуального осмысления. Может быть, именно это послужило при­чиной поверхностного интереса критики, отмечавшей прежде всего богатство этнографической основы и мастерство в описании быта (даже отрицательно отно­сившийся к писателю Салтыков-Щедрин считал его романы настольной книгой для исследова­телей русской народности — и рассматривавшей произведения Мельникова в стороне «от русла реалистических романов девятнадцатого века»: он «не психолог, и еще менее того философ», не ставит перед собой идейных сверхзадач и «больше чем кто-либо ... может быть назван чистым художником» [Шешунова, 1994, с. 581].

Русская литература на протяжении всего XIX столетия неотступно созидала великий эпос народной жизни. Гоголь и Кольцов, Тургенев и Некрасов, Писемский и Никитин, Салтыков-Щедрин и Лесков, Глеб Успенский и Короленко, Толстой и Чехов — каждый из них внес в этот эпос свое, в высшей степени своеобразное, нисколько не нарушая, одна­ко, его внутренней цельности.

Все, что создал Мельников-художник — и в особенности его эпическая дилогия «В лесах» и «На горах»,— в этом великом русском эпосе не затерялось, не потускнело во вре­мени.


§ 5. П.И. Мельников в оценке русской критики


П. И. Мельников принадлежит к писателям, смысл твор­чества которых не был простым и однозначным, и ввиду особой специфичности художественной формы не был полностью понят современниками. В истории русской литературы трудно найти писателя, творчество которого получало бы столь противоречивые и даже взаимоисключающие оценки, как творчество Мельникова.

Его служебная деятельность в качестве чиновника особых поручений при Министерстве внутренних дел и грозная репутация гонителя раскола и «зорителя скитов» сказывалась на оценке его литературных трудов и предвзятом отношении некоторых критиков к его творчеству [Власова, 1982, с. 94]. Вопрос о характере народности произведений писателя решался противоречиво.

Общественную значимость этнографизма и художественную ценность произведений Мельникова признавали многие исследо­ватели, видевшие в них большое обличительное начало [Миллер, 1888, т. 3, с. 63]. Показательно отношение к его творчеству Л. Толстого, А. М. Скабичевского, А. И. Богда­новича. Н. Я. Янчук, восхищавшийся богатством и достовер­ностью фольклорно-этнографических фактов в произведениях Мельникова, пишет: «… значение этих обоих романов, «В лесах» и «На горах», особенно первого, достаточно оценено русской критикой. Все согласны в том, что автор развернул здесь перед читателем неведомый мир, полный самобытной оригинальности, но мало известный до тех пор большинству русского общества, а между тем достойный внимания уже потому, что здесь сохрани­лись многие стороны русской жизни и черты русского духа, которые в других слоях или изменились или совсем утратились. В этом старообрядческом мире, на окраинах средней Волги, автор показывает нам исконную, кон­довую Русь, где никогда не бывало чуждых насельников и где Русь исстари в чистоте стоит, во всем своем росте и дородстве, со всеми прирожденными ей свычаями и обычаями» [Янчук, 1911, с. 193].

Однако Н. Я. Янчук замечает также, что в этом идеализированном изображении много неестественного и неискреннего: «Есть писатели, произведения которых при первом своем появлении обращают на себя внимание читающей публики, их читают с интересом, замечают в них новизну и известную оригиналь­ность, отдают должное литературному таланту их автора, и счи­тается даже предосудительным для образованного человека не быть знакомым с этими произведениями. Но вместе с тем случается, что даже при выдающемся интересе таких произведений в читателе остается в результате какая-то неудовлетворенность, иногда даже досада.

Однако это не такого рода чувство, какое испытывается вдумчивым читателем, например, при чтении Гоголя, когда вы скорбите вместе с автором об изображаемых им пошлостях жизни и вместе с тем проникаетесь глубоким уважением к самому автору,— нет, наоборот, вам становится досадно не на изображаемые явления действительной жизни, а на самого автора. В чем же дело?

В том, что при известном, иногда даже выдающемся, литературном интересе такого рода произведений в них чувствуется в конце концов какая-то фальшь, и нам становится досадно, что автор губит свое литературное дарование, направляя его на ложный путь. Дальнейшая судьба этих произведений обыкновенно та­кова, что они при всех своих внешних достоинствах и, не­смотря на свою первоначальную популярность со временем забы­ваются широкой читающей публикой, сохраняя за собой лишь интерес литературно-исторический» [Янчук, 1911, т. 4, с. 194].

Одну из причин этой фальши Н.Я. Янчук видит в резком изменении мнения относительно раскола. «Не вдаваясь в подробное рассмотрение вопроса о том, на­сколько Мельников был убежденным врагом раскола и пособником правительства в делах его обличения и преследования, мы должны отметить, что «художественное изучение раскола» Мельниковым, как величали его очерки из раскольничьего быта кри­тики «Русского вестника», носят на себе следы некоторой двой­ственности в отношениях автора к этому в высшей степени важному бытовому и историческому явлению русской жизни.

Вращаясь с малолетства в среде поволжских скитов, он сохранил от детских лет как бы некоторое любовное отношение к этой жизни и ее оригинальным особенностям; затем, когда он стал страстным любителем старины и увлекся местной историей и археологией, он невольно проникался уважением к тем людям, которые хранили старину и готовы были пострадать за нее. Но в то же время, имея определенные поручения от своего на­чальства, клонящиеся далеко не к пользе этих хранителей ста­рины,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: