Константин Бальмонт

у нее без мысли, без слов почти, и несколько холодных поцелуев не таили в себе страсти. Сестра, сестра. Ведь она воистину сестра" (Там же. С. 146).

"26.7.03. …В Петербург приезжала Елена. Я виделся с ней, но сбежал в публичный дом. Мне нравятся публичные дома. Потом я валялся на полу, в припадке истерического упрямства. Потом я снова сбежал в иной храм шабаша, где многие девы пели мне песни, а Елена успела уехать в Киев. За мной приехала Е и увезла меня, совершенно обезумевшего, в Меррекюль, где несколько дней и ночей я был в аду кошмаров и снов наяву, таких, что мои глаза пугали глядящих. Какой однако я систематический органчик. Правильно разыгрываю мелодии. Теперь я сижу на веточке и говорю "чирик-чирик". Как берегут меня боги. Быть может, для примера. Готов служить". (Там же. С 151).

Бальмонт описывает то, что в его семье называлось "отпадениями" - проявления своей "болезни". Бедная Екатерина Алексеевна всю жизнь была уверена, что после них он ничего не помнит. Может быть, так и было, – но в таком случае Брюсов владел каким-то тайным ключом к оборотной стороне его личности. "Елена", упоминаемая в письмах, - будущая третья жена поэта. Но чтобы было понятно, о чем идет речь, нужно вернуться к внешней событийной канве его жизни.

Было бы большой несправедливостью по отношению к Бальмонту свести всю его жизнь к пьяной вакханалии. Это было, но было и другое, о чем, в частности, вспоминал Б.К. Зайцев, познакомившийся с поэтом и его семьей в Москве, в 1902 г. "Жил он тогда еще вместе с женою своей, Екатериной Алексеевной, женщиной изящной, прохладной и благородной, высококультурной и не без властности. Бальмонт при всей разбросанности своей, бурности и склонности к эксцессам, находился еще в верных, любящих и здоровых руках и дома вел жизнь даже просто трудовую: кроме собственных стихов, много переводил – Шелли, Эдгара По. По утрам упорно сидел за письменным столом. Вечерами иногда сбегал и пропадал где-то с литературными своими друзьями из "Весов"" (Зайцев Б.К. Далекое. – Зайцев Б.К. Собр. Соч. в 5 тт. Т. 6 (доп.) С. 184).

Опять-таки было бы неверно приписывать рабочую организованность поэта исключительно Екатерине Алексеевне. Бальмонт сам всю жизнь, несмотря ни на какие "отпадения", был великим тружеником; помимо всего перечисленного – постоянно изучал все новые и новые языки – знал их более десяти. Начало века – период его погружения в испанскую культуру. Даже внешне культивировал в себе сходство с испанским идальго. Зайцев, кстати, дает и прекрасную портретную зарисовку поэта: "Слегка рыжеватый, с живыми быстрыми глазами, высоко поднятой головой, высокие прямые воротнички (de l’ epoque), бородка клинушком, вид боевой (портрет Серова отлично его передает). Нечто задорное, готовое всегда вскипеть, ответить резкостью или восторженно. Если с птицами сравнивать, то это великолепный шантеклэр , приветствующий день, свет, жизнь ("Я в этот мир пришел, чтобы видеть солнце…") (Там же. С. 183).

Получив запрет на проживание в столичных городах, Бальмонт стал чаще бывать за границей. Сначала он уехал туда с Екатериной Алексеевной и маленькой дочкой Ниной, "Ниникой", как ее звали в семье, родившейся в декабре 1900 г. Уследить за всеми его перемещениями довольно сложно. Варшава, Париж, Оксфорд, поездки в Испанию. В Париже он сблизился с молодым поэтом Максимилианом Волошиным, в котором обрел настоящего друга на долгие годы.

В Париже Бальмонт читал лекции. После одной из них к нему подошла молодая девушка, Елена Константиновна Цветковская (1880 – 1943), студентка математического факультета Сорбонны и страстная поклонница его поэзии. На фотографиях той поры она выглядит совсем девочкой – с испуганными, чистыми глазами. Не сильная характером, она всем существом вовлеклась в водоворот "безумств" поэта, каждое его слово звучало для нее как глас Божий. Бальмонт не испытывал к ней страсти (судя по тому, что он сам пишет Брюсову), но вскоре Елена стала ему необходима, только с ней он мог говорить обо всем, она одна готова была бросаться во все его бездны. Естественно, Екатерину Алексеевну ее постоянное присутствие не радовало. Постепенно сферы влияния разделились, Бальмонт жил с семьей, то уезжал с Еленой. Так, в 1905 г. они вместе отправились в Мексику, где провели три месяца. Не прекращалась и его "дьяволиада". Из Мексики он прислал Брюсову следующее письмо: "Да будут прокляты Завоеватели, не щадящие камня. Мне не жаль изуродованных тел, мне не жаль убитых. Но видеть мерзкий христианский собор на месте древнего храма, где молились Солнцу, но знать, что он стоит на зарытых в землю памятниках таинственного искусства. О, трижды, семью семьдесят раз мерзавцы европейцы! Роя канавы для удаления нечистот, в поганых улицах находят обломки скульптурного мира. Так нашли на улице св. Терезы гигантскую голову мексиканского Люцифера, бога Утренней звезды и Вечерней звезды. Глядя на нее, нельзя не молиться" (Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 1. С. 159).

В июле 1905 г. Бальмонт вернулся в Россию. Лето провел с семьей на берегу Финского залива, в Эстонии, где писал книгу "Фейные сказки" – немного переслащенные, но обаятельные детские стихи для четырехлетней Ниники. Вернувшись осенью в Москву, с головой окунулся в революционную стихию – участвовал в митингах, произносил зажигательные речи. Обо всем этом подробно рассказывает в воспоминаниях Е.А. Андреева. Но она ни слова не говорит о том, как отреагировал Бальмонт на многих тогда поразившее известие о смерти Мирры Лохвицкой. Эта смерть, которой предшествовала мучительная сердечная болезнь, логически вытекала из последних стихов поэтессы, но казалась внезапной. "Умерла она рано, как-то загадочно, - писала хорошо знавшая ее писательница И. Гриневская, - Как последствие нарушенного равновесия ее духа. Так говорили". На похороны Бальмонт не приехал. В том, что пишет он сам, представлен полный спектр "мимолетностей" - от искренней печали до равнодушия и даже – кощунственной насмешки. "Лохвицкая – красивый романс" - пишет он Брюсову (тут же характеризует других поэтов: "Блок – маленький чиновник от просвещенной лирики", "Вячеслав Иванов – медоточивый дистиллятор", "Балтрушайтис – какой-то после дождичка в четверг"). Побывав в Петербурге, где останавливался на "башне" у Вячеслава Иванова, и, возможно, посетив могилу бывшей возлюбленной, прочувствованно вздыхает:

О, какая тоска, что в предсмертной тиши

Я не слышал дыханья певучей души,

Что я не был с тобой, что я не был с тобой,

Что одна ты ушла в океан голубой…

И тут же начинает писать книгу под названием "Злые чары" - самую темную и страшную из всех своих созданий. Среди всяческой дьявольщины в ней – естественно, без посвящений, – содержится эпитафия, адресат которой, тем не менее, легко угадывается по аналогии с названием цикла "Зачарованный грот", посвященного Лохвицкой за два года до того:

Тесовый гроб, суровый грот смертельных окончаний,

В пространстве узких тесных стен восторг былых лобзаний.

Тяжелый дух, цветы, цветы, и отцветанье тела,

Застылость чувственных красот, в которых жизнь пропела.

Безгласность губ, замкнутость глаз, недвижность ног уставших,

Но знавших пляску, быстрый бег, касанье ласки знавших.

Тесовый гроб, твой ценный клад еще прекрасен ныне,

Не сразу гаснет смелый дух померкнувших в пустыне.

Но тесный грот, твой мертвый клад в ужасность превратиться.

Чу, шорох. Вот. Безглазый взгляд. Чу, кто-то шевелится.

Мысль о том, чтобы самому лечь в тот же "саркофаг" была ему отвратительна.

В декабре того же года Бальмонт уехал за границу – в России ему оставаться было, якобы, опасно.

III. Восхождение из бездны

"Злые чары" были крайней точкой падения поэта в бездну. Вся последующая жизнь была медленным, трудным восхождением. Но это восхождение было предопределено: все-таки светлое начало было в нем сильнее.

Будучи "влюблена в Бальмонта", читающая Россия, возможно, не отдавала себе отчета, что так влекло к нему. "Злые чары" владели тогда многими умами, но все-таки неприкрытое зло никого не привлекало. В Бальмонте видели, прежде всего, светлую сторону, темную – старались не замечать. Об этом вспоминал Б.К. Зайцев: "Бальмонт, хотя был крайний индивидуалист, все же совсем другого склада . Тоже. Конечно, самопреклонение, отсутствие чувства Бога и малости своей пред Ним, однако солнечность некая в нем жила, свет и природная музыкальность. Пусть он ею злоупотреблял – рядом с подземельем Брюсова это порыв, увлечение и самозабвение, под знаком "солнечного луча". Бальмонта тех дней можно было считать язычником, но светопоклонником (Брюсов прямо говорил: "Но последний царь вселенной. Сумрак, сумрак – за меня!") Бальмонт был наряден, пестр, не по-русски шантеклер, но были в нем и настоящие русские черты, в его душе, и сам он бывал трогателен (в хорошие минуты)" (Зайцев Б.К. Серебряный век. Из воспоминаний и размышлений. – Собр. Соч. Т. 2. С. 471).

Что "светопоклонник" "не мог не молиться" Люциферу, он свидетельствовал сам . Но все же даже в годы беснований и "отпадений" в нем оставалось немало светлого, и даже сама тьма казалась светом – в это и влюблялись.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И синий кругозор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И выси гор.

Я в этот мир пришел, чтобы видеть Море

И пышный цвет долин.

Я заключил миры в едином взоре.

Я властелин.

Я победил холодное забвенье

Создав мечту мою.

Я каждый миг исполнен откровенья,

Всегда пою.

Мою мечту страданья пробудили,

Но я любим за то,

Кто равен мне в моей певучей силе?

Никто, никто.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце,

А если день погас,

Я буду петь… Я буду петь о Солнце

В предсмертный час. (1903)

В рассказе "Улица святого Николая" Зайцев, вспоминая Арбат начала века, как непременную достопримечательность в каждый из периодов упоминает "поэта золотовласого" - Бальмонта, и "поэта бирюзоглазого" - Андрея Белого. Вот первые годы века: "Поэт золотовласый, чуть прихрамывая, припадая на одну ногу, в черной шляпе художнической, бежит по тротуару, приветствуя весну и милых женщин". Вот, в годы революции "поэт златоволосый не сражается, но на словах громит, анафематствует жандармов, губернатора, властей – заочно и в лицо". Проходит немного времени и вот – "поэт золотовласый улетел в Париж изгнанником – за резкости на троне" (Зайцев Б.К. Собр. Соч. Т. 2. С. 319 – 322).

"Злые чары" сразу по выходе (в 1906 г.) цензура запретила и изъяла – они были переизданы лет десять спустя. Но в следующих сборниках Бальмонта, который появлялись в период его дореволюционного "изгнания" читатели уже не находили того света, который привлекал к нему раньше. К тому же, Брюсов авторитетно говорил о конце Бальмонта. И постепенно стало утверждаться мнение, что стихи "золотовласого поэта" мало чем отличаются от пародий, в изобилии на них писавшихся. Вот, например, пародия А. Измайлова, не менее популярная, чем стихи самого Бальмонта:

Я вижу Толедо,

Я вижу Мадрид,

О, белая Леда! Твой блеск и победа

Различным сияньем горит…

К. Бальмонт. "Испанский цветок"

Я плавал по Нилу,

Я видел Ирбит.

Верзилу Вавилу бревном придавило,

Вавила у виллы лежит.

Мне сладко блеск копий

И шлемов следить.

Слуга мой Прокопий про копи, про опий,

Про кофий любил говорить.

Вознес свою длань я

В небесную высь.

Немые желанья пойми, о Маланья! –

Не лань я, не вепрь и не рысь!

О, щель Термопилы,

О, Леда, о, рок!

В перила вперила свой взор Неонилла,

Мандрилла же рыла песок.

Действительно, многое из того, что поэт писал в эти годы, напоминает эту пародию (хотя специалистам-филологам стихи, подобные "Испанскому цветку", могут быть интересны как сокровищница различных мифологических и фольклорных образов, они не так поверхностны, как кажется на первый взгляд). Но все же Бальмонт явно переживал не только творческий упадок – некий душевный срыв. Его дружба с Брюсовым окончательно разбилась. По переписке этот перелом прослеживается в 1906 – 1907 гг. Но с концом этой дружбы стали слабеть и "злые чары", хотя последствия их тяготели над поэтом до конца его жизни.

Семейная его жизнь окончательно запуталась. В декабре 1907 года у Е.К. Цветковской родилась дочь, которую назвали Миррой – в память Лохвицкой, на стихи которой он продолжал откликаться и после ее смерти. Появление ребенка окончательно привязало Бальмонта к Елене Константиновне. Он не хотел уходить и от Екатерины Алексеевны, и, похоже, охотно устроил бы для своих жен подобие гарема, но Екатерина Алексеевна была категорически против. В 1909 г. Бальмонт совершил новую попытку самоубийства: снова выбросился из окна, – и снова уцелел.

В отличие от Екатерины Алексеевны, Елена Константиновна была житейски беспомощна и никак не могла организовать быт. Она считала своим долгом всюду следовать за Бальмонтом: очевидцы вспоминали, как она, бросив дома ребенка, уходила за мужем куда-нибудь в кабак и не могла его оттуда вывести в течение суток. При такой жизни не мудрено, что к сорока годам она выглядела уже старухой. Дочь Мирра росла очень нервной и нередко удивляла окружающих своими странностями. Тэффи в воспоминаниях приводит такой случай: "Как-то в детстве разделась она голая и залезла под стол, и никакими уговорами нельзя было ее оттуда вытащить. Родители решили, что это, вероятно, какая-то болезнь, и позвали доктора. Доктор, внимательно посмотрев на Елену, спросил: "Вы, очевидно, ее мать?" – "Да" – Еще внимательнее на Бальмонта. – "А вы отец?" – "М-м-м-да". – Доктор развел руками. – "Ну так чего же вы от нее хотите?"" (Тэффи Н.А. Бальмонт. С. 412).

Тем не менее было бы неверно думать, что в эти годы Бальмонт вел жизнь опустившегося алкоголика. Он по-прежнему много читал и переводил, много ездил, и в 1912 г. совершил почти что кругосветное путешествие: обогнув Африку вдоль западного побережья, добрался до Океании, а оттуда через Индию и Суэцкий канал вернулся в Европу. Путешествие, несомненно, обогатило Бальмонта впечатлениями, но не сказалось принципиально на его стиле.

В 1913 г. в связи с амнистией, приуроченной к 300-летию царствующей династии, Бальмонт вернулся в Россию. Встречали его восторженно, хотя эта восторженность была в значительной мере данью прошлому – за семь лет отсутствия "золотовласого поэта" появились новые кумиры. В те годы у писателей обычным явлением были турне по России. Несколько таких турне совершил и Бальмонт. В одну из поездок он посетил Грузию, в другую – города Севера России, Поволжье, Сибирь. Сопоставив заморскую экзотику с реалиями родной страны, Бальмонт сделал выбор в пользу России. Впечатления от увиденного во время этих российских турне явились ресурсом последнего, эмигрантского периода творчества поэта.

В 1917 г. выходит сборник "Сонеты солнца, меда и луны". В нем предстает уже новый Бальмонт – в нем еще много претенциозности, но все-таки больше душевной уравновешенности, которая гармонически вливается в совершенную форму сонета, а главное – видно, что поэт уже не рвется в бездны – он нащупывает путь к Богу.

Умей творить из самых крох,

Иначе для чего же ты кудесник?

Среди людей ты Божества наместник,

Так помни, чтоб в словах твоих был Бог…

Отношение Бальмонта к революции было типичным для творческой интеллигенции: восторг перед Февралем и разочарование после Октября. Первые годы

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: