Константин Бальмонт

после революции Бальмонт жил в Москве. "И теперь узнал поэт золотовласый, что есть печка дымная, что есть работа в одной комнате с женой и дочкой, что есть пуд картошки мерзлой, на себе тащимой с Курского вокзала. Но все так же, не теряя жизненности, силы и веселья, пробегает он по правой стороне Арбата, ловя взоры девушек" (Зайцев Б.К. Улица святого Николая. С. 327). В эти годы он очень сблизился и подружился с Мариной Цветаевой. Не родственные друг другу в творческом отношении, они нашли чисто человеческий контакт. "Мне всегда так радостно с ней быть, когда жизнь притиснет особенно немилосердно. – писал Бальмонт, вспоминая эти годы. – Мы шутим, смеемся, читаем друг другу стихи. И хотя мы совсем не влюблены друг в друга, вряд ли многие влюбленные бывают так нежны и внимательны друг к другу при встречах" (Бальмонт К. Где мой дом? – Автобиографическая проза. С. 375).

Жить, тем не менее, было очень тяжело. Единственный "плюс" этих лет – поэту было не до "отпадений". Но у Елены Константиновны началась чахотка, врачи говорили, что она не выживет. Мирра тоже болела и слабела. Так что отъезд Бальмонта за границу был мотивирован совсем не политически. Политика его в этот период не занимала. Уже в эмиграции он вспоминал случай, как его вызвали в ЧК. Дама-следователь спросила: "К какой политической партии вы принадлежите?" – "Поэт" – ответил Бальмонт. Уезжая, он надеялся вернуться. Но вскоре стало ясно, что это невозможно – он так навсегда и остался во Франции.

Провожали его из Москвы несколько верных друзей: Зайцев, Цветаева, Балтрушайтис, а еще – молодой поэт-имажинист Александр Кусиков. Последними словами, которые Бальмонт крикнул Кусикову, уже стоя на грузовике, были: "С Брюсовым не дружите!" А Цветаеву просил: "Передайте Брюсову, что я ему не кланяюсь". Цветаева не стала исполнять этой просьбы.

Незадолго до отбытия Бальмонта за границу в его первой семье произошло знаменательное событие: дочь Нина, едва достигнув восемнадцати лет, вышла замуж за художника Льва Александровича Бруни. Родители были недовольны ранним браком – хотя и так получилось, что молодые ждали свадьбы около двух лет: первый раз Ниника заговорила о замужестве, когда ей было шестнадцать. Удивительным образом, юная девушка оказалась духовно и житейски мудрее своих "продвинутых" родителей. Брак оказался исключительно счастливым. Л.А. Бруни был духовным чадом оптинского старца Нектария, в чада к старцу попала и Нина. Вся их последующая жизнь была подвигом хранения веры и "малой церкви" - семьи. Несомненно, и молитвы близких, и молитвы преподобного Нектария способствовали духовному выздоровлению Бальмонта. Этой связи не было преград – притом, что, покинув Россию Бальмонт навсегда простился и с Ниной, и с Екатериной Алексеевной.

Конечно, во многом он до конца жизни оставался верен себе. Зайцев не случайно отмечает, как характерную черту, что он все еще "ловит взоры девушек". В эмиграции завязался последний большой его роман с княжной Дагмар Шаховской, которая родила ему еще двоих детей: сына Георгия и дочь Светлану. Бальмонт был с ней в постоянной переписке, сообщал все подробности своей жизни. Из писем видно, что свою странную семью он воспринимал едино: три жены, каждая из которых по-своему любима, дети, ("сестрички" и "братик"), еще один член семьи – "Нюша", Анна Николаевна Иванова (1877 – 1939), племянница Е.А. Андреевой, женщина кроткая, тихая, самоотверженная, которой поэт был когда-то кратковременно увлечен, и которая на всю жизнь осталась в двусмысленной роли "мироносицы" при нем и при его семье.

С ним по-прежнему случались "отпадения" – проще сказать, иногда он напивался и терял контроль над собой. Журналист А. Седых, познакомившийся с Бальмонтом только в эмиграции, вспоминал, как один раз они сидели за бокалом вина в отеле "Лютеция". "Бальмонт потягивал вино из своего бокала, быстро хмелел и все читал стихи, – я любил слушать его певучий, какой-то носовой голос. Буфетный лакей, томившийся без дела или желавший поскорее освободить столик, подошел без приглашения и положил на скатерть счет. И здесь я увидел страшного Бальмонта. Он побелел, поднялся во весь рост, бешено сверкнул глазами и, подняв бокал с вином, не сказав ни единого слова, разбил его о голову лакея" (Седых А. Далекие, близкие. М., 1995. С. 85).

"Бальмонт ушел из мира живых давно, за десять лет до своей физической смерти. – писал А. Седых. – Он страдал душевной болезнью, о нем забыли, и мало кто знал, как борется со смертью непокорный дух Поэта, как мучительна и страшна была его десятилетняя агония" (Там же. С. 80).

В эмиграции Бальмонт жил в бедности, граничившей с нищетой. Первое время он мог еще переписываться с родными в России, со временем переписка прекратилась – для остававшихся на родине это было опасно. Материальная стабильность – хотя бы относительная – окончательно рухнула с неудачным замужеством дочери Мирры. Ни достатка, ни лада в ее семье не было, но один за другим появлялись дети, содержать которых не находилось средств.

Долгое время считалось, что как поэт Бальмонт умер где-то на излете своего "звездного десятилетия", и эмиграция не прибавила ничего нового к сказанному им. С этим нельзя согласиться. Именно в эмиграции, в нужде, болезнях, лишениях, неизбывной тоске по России явился новый Бальмонт – замечательный русский поэт, до сих пор не оцененный по достоинству.

…Слава жизни. Есть прорывы злого,

Долгие страницы слепоты.

Но нельзя отречься от родного,

Светишь мне, Россия, только ты. ("Примиренье")

В эмиграции он создал немало по-настоящему проникновенных стихов о России.

Здесь гулкий Париж и повторны погудки,

Хотя и на новый, но ведомый лад.

А там на черте бочагов – незабудки,

И в чаще – давнишний алкаемый клад.

Здесь вихри и рокоты слова и славы,

Но душами правит летучая мышь.

Там в пряном цветенье болотные травы,

Безбрежное поле, бездонная тишь.

Здесь в близком и в точном – расчисленный разум,

Чуть глянут провалы, он шепчет: "Засыпь".

Там стебли дурмана с их ядом и сглазом,

И стонет в болотах зловещая выпь.

Здесь вежливо-холодны к бесу и Богу,

И путь по земным направляют звездам.

Молю Тебя, Вышний, построй мне дорогу,

Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом "там". ("Здесь и там")

И хотя "прорывы злого" и "долгие страницы слепоты" преследовали его до конца, он уже совсем по-другому оценивал свой путь, свое место в жизни. И, как Пер Гюнт, растративший душевные силы на тщетные поиски себя, обращался к своей "Сольвейг".

Чую, сердце так много любило,

Это сердце терзалось так много,

Что и в нем умаляется сила

И не знаю, дойду ли до Бога.

Мне одно с полнотой не безвестно,

Что до Черного нет мне дороги,

Мне и в юности было с ним тесно,

И в степях размышлял я о Боге.

Гайдамак необузданной мысли,

Я метался по дикому полю,

И в лазури лампады нависли,

В безрассудную глянули долю.

До какой бы ни мчался я грани

И в какое б ни ринулся место,

Мне Звезда засвечалась в тумане,

Весь я помнил, что видит Невеста.

Отшумели, как в сказке, погони,

Больше нет мне вспененного бега.

Где мои распаленные кони?

У какого далекого брега?

По желанным пройду ли я странам?

Под пророческим буду ли древом?

По моим задремавшим курганам

Только ветер летает с напевом.

И вращенье созвездий небесных

Подтверждает с небесного ската,

Что в скитаньях моих повсеместных

Лишь к Одной я желаю возврата. ("Одной")

Вопрос о том, кто эта "Единственная", остается неразрешимым. С одной стороны, письма Бальмонта к Екатерине Алексеевне дают основания предположить, что это она. С другой – в поздних стихотворениях вновь явственно всплывают образы поэзии Мирры Лохвицкой. Так, в одном из них воспевается союз влюбленных, дремлющих в саркофаге – тот, о котором когда-то мечтала поэтесса, и само стихотворение написано любимым размером их переклички:

Сквозь зелень сосен, на красной крыше

Желтеет нежно закатный свет.

И глухо-глуше, и тихо-тише

Доходят звуки минувших лет.

Все ближе-ближе и все яснее

Я слышу шепот родных теней.

За синим морем цветет лилея,

За дальней далью я буду с ней.

Совсем погаснуть, чтоб нам быть вместе,

Совсем увянуть, как свет зари.

Хочу я к Белой моей Невесте,

Мой час закатный, скорей сгори.

Но вот восходит звезда морская,

Маяк вечерних, маяк ночных.

Я сплю – так чутко. И ты – живая,

И я, весь белый, с тобою тих. ("Белый луч")

Нельзя с уверенностью сказать, была ли эта туманная мистика любви до конца понятна самому поэту. Может быть, как "Единственная" мыслилась сама Россия, может быть Смерть, – однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. Но разница между тремя стихотворениями на одну тему – можно сказать, даже четырьмя: "Аннабель Ли" – "Неразлучимые" – "Тесовый гроб…" – "Белый луч" – ясно показывает траекторию падения и восхождения из бездны.

Еще знаменательнее другое. "Безумный демон снов лирических", "светопоклонник" и "язычник" со временем стал находить отраду в Церкви.

Душе одна в беде есть радость – Церковь!

Легко вздохнуть пришедшим с ношей грусти,

Синеет ладан, в сердце смотрят свечи,

Иконы, гулы звонов, свет и сумрак,

И радостно сияет Матерь Божья,

Когда поют "Воистину воскресе!"

(Цит. по кн. Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Поэт Константин Бальмонт. С. 415).

Душевная болезнь, которой поэт страдал в конце жизни, сама по себе была суровой карой, посланной во искупление множества прегрешений. Давние "игры с Безумием" не прошли даром. Известно, что душевнобольной человек, даже если кончает с собой в помрачении сознания, не несет за это ответа и не подлежит осуждению. Тем удивительнее, что Бальмонту в этом состоянии была дарована христианская кончина.

В заключение приведем отрывок из воспоминаний Б.К. Зайцева – слово современника все же авторитетнее, чем домыслы потомков. "Он горестно угасал, – вспоминал Зайцев, – и скончался в 1942 г. под Парижем в местечке Noisy-le-Grand, в бедности и заброшенности, после долгого пребывания в клинике, откуда вышел уже полуживым. Но вот черта: этот, казалось бы, язычески поклонявшийся жизни, утехам ее и блескам человек, исповедуясь перед кончиной, произвел на священника глубокое впечатление искренностью и силой покаяния – считал себя неисправимым грешником, которого нельзя простить. Все христианство, все Евангелие как раз говорит, что ко грешникам, которые последними, недостойными себя считают, особо милостив Господь.

Верю, твердо надеюсь, что так же милостив будет Он и к усопшему поэту русскому Константину Бальмонту" (Зайцев Б.К. Далекое. Собр. Соч. в 5-ти тт. Т. 6 (доп.). С. 188).

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: