Москва в XVIII веке
В середине столетия
В 1731—1732 гг. винные откупщики (компанейщики) для того, чтобы предотвратить контрабандный ввоз вина в Москву, обнесли город деревянным частоколом, получившим название Компанейского вала. Когда частокол сгнил, на его месте в 1742 г. был возведен вал, называвшийся уже более основательно — Камер-коллежским.
Вплоть до начала XX столетия он был границей Москвы.
Линия, ограниченная Камер-колежским валом, хорошо прослеживается по названиям улиц, содержащим в себе слово вал: Хамовнический, Трехгорный, Пресненский, Грузинский, Бутырский, Сущевский, Крестовский, Переяславский, Сокольнический, Олений, Богородский, Преображенский, Черкизовский, Семеновский, Измайловский, Крутицкий, Симоновский, Даниловский, Серпуховской.
К Москве тянули подмосковные слободы — Андроньевская, Рогожская, Дорогомиловская, Воротниковская, Сущевская, Мещанская, Немецкая и другие, села — Красное, Покровское (Рубцово), Елохово, Васильевское, а также три солдатские слободы — Семеновская, Преображенская и Лефортовская.
В 1730-е гг. количество постоянно проживавшего в Москве населения составило 138 792 человека. С учетом дворовых и крепостных, живших на дворянских дворах, а также крестьян, приходивших в город на заработки осенью и зимой, надо полагать, что общая численность населения составляла примерно 200 тысяч человек, т.е. был достигнут уровень первых лет XVIII столетия.
В первые десятилетия XVIII в. каменное строительство в городе, а также благоустройство развивались слабо. Однако в 1742г. были изданы два важных указа. Они предписывали строить дома только с разрешения полиции — и согласно плану общегородской застройки.
По этому плану ширина улиц должна была равняться 8 саженям (17 м), а переулков — 4 сажени (8,5 м). За основу был принят первый геодезический план Москвы, составленный архитектором И.Мичуриным в 1739 г. В отличие от более ранних планов, он показывал улицы и переулки спрямленными, т.е. являлся одновременно и проектным заданием. Поэтому задачей полиции было следить за тем, чтобы улицы были прямыми и ровными, а дома ставились «в линию», как это предписывалось еще петровским указом 1722 г.
В 1752 г. было подтверждено решение о строительстве домов согласно плану, а ширина улиц и переулков увеличена соответственно до 10 и 6 сажен (21,3 м и 12,8м).
Большинство строившихся домов были деревянными, что способствовало распространению пожаров, угрожавших Москве на протяжении всего Средневековья.
Наиболее страшными пожарами в XVIII столетии были пожары 1712 г. (тогда сгорели 9 монастырей, 56церквей и 4500 дворов); 1737 г. (сгорели 11 монастырей, 102 церкви, более 2500 дворов, более 486 лавок) и 1748 г.
Пожар 29 мая 1737 г. был особенно страшен для памятников московской старины, поскольку охватил Кремль и Китай-город. В огне погибли множестве архивных документов, церковное убранство и утварь, пострадали даже мощи святых. Про этот пожар говорили, что Москва «от копеечной свечи сгорела» — по преданию, он начался от свечи, поставленной перед иконой.
Городское благоустройство и санитарное обеспечение Москвы к середине XVIII в. оставляли желать лучшего.
В 1705 г. было указано мостить улицы «диким камнем». Петр приказал собирать с каждых четырехсот крестьянских домов и доставлять в Москву четыре сажени камней разной величины: «аршинного, трехаршинного, полуторааршинного, четвертного и мелкого», «в гусиное яйцо и больше».
Всем приезжающим в Москву вменено было в обязанность привозить с собою «по три камня диких ручных, а чтобы те камни меньше гусиного яйца не были». Каменная пошлина при въезде в город сдавалась караульным.
Однако содержание мостовых требовало больших затрат, и в 1722 г. эта задача была возложена на обывателей: каждый домовладелец был обязан следить за участком улицы перед своим двором.
К 1730-м гг. были вымощены только Кремль и главнейшие улицы — Тверская, Никитская, Пречистенка, Сретенка. Остальные по-прежнему во время весенней распутицы покрывались непроходимой грязью. Разливалась в районе Охотного ряда Неглинная, по берегам которой образовывались свалки и зловонные болота.
Городские власти пытались сохранить московские водоемы в чистоте. В 1712 г. был издан указ, предписывавший следить за чистотой улиц, а мусор и нечистоты свозить в отвезенные для этого места и ни в коем случае не сваливать в пруды и реки.
В 1703 г. А.Д.Меншиков очистил известные своим зловонием Поганые пруды, которые после этого получили название Чистых.
XVIII век с его практицизмом стремился преодолеть свойственное для Средневековья единение мертвых и живых. Впрочем, еще при царе Алексее Михайловиче вышел указ, запрещающий хоронить мертвых при церквях Кремля и Китай-города.
Петр I в своей преобразовательной деятельности обратил внимание и на устройство некрополей, и на погребальный ритуал.
Император стремился использовать для воплощения всегосударственной европеизации и ту область, которая до этого была исключительно частным делом. В создании нового похоронного церемониала Петр опирался прежде всего на опыт протестантских стран Западной Европы.
Первым по-новому обставленным было погребение адмирала Ф.Я.Лефорта, умершего в 1699 г., подробно описанное И.Г.Корбом. В этой церемонии впервые участвовали регулярные войска (Семеновский, Преображенский и Лефортовский полки) и иностранные посланники. Над гробом умершего читал проповедь протестантский священник.
Во время другой подобной церемонии — похорон князя-кесаря Ф.Ю.Ромодановского в Георгиевском монастыре в 1717 г. — царь обратил внимание на то, что надгробия, расположенные на территории монастыря, мешают движению войск в траурной процессии.
Это вызвало указ Петра I 12 апреля 1722 г., предписывавший «надгробные камни при церквах и в монастырях опускать вровень с землею; надписи на камнях делать сверху; которые же камни неудобно так разместить, употреблять их в строение церковное».
О том, что этот указ был приведен в исполнение, сохранилось свидетельство архиепископа Новгородского Феофана Прокоповича, который в 1737 г. доносил, что «гробница с немалым украшением», стоявшая над могилой ересиарха И.Суслова в Ивановском монастыре, была снесена после указа о сносе могильных камней, анадпись с надгробия вмонтирована в стену церковной трапезной.
С этого указа начинается череда указов и постановлений, направленных на искоренение старомосковских традиций в погребении, в устройстве кладбищ. Этот процесс вызывал много проблем как организационного, так и социального характера.
Заботясь о внешнем благолепии некрополей и их пригодности для совершения церемоний, Петр I 10 октября 1723 г. издал указ о запрете погребения в пределах города — кроме «знатных персон», и об отводе для погребения загородных монастырей и приходских церквей.
Однако этот указ не исполнялся.
Императрица Елизавета Петровна была вынуждена во время своего пребывания в Москве в 1748 г. издать указ (2 июля) о запрете погребать при церквях, находящихся на дороге от Кремля до Головинского дворца на Яузе, т.е. на пути следования ее кортежа.
Указ касался церквей, расположенных на улицах Никольской, Ильинке, Мясницкой, Старой и Новой Басманной. Могилы при этих церквях было указано сровнять с землей, а надгробия употребить в церковное строение. Причиной подобного указа был, несомненно, характер императрицы, чрезвычайно суеверной и стремившейся оградить себя от печальных предзнаменований.
Для погребения умерших прихожан этих церквей императрица указала отвести место за городом, где выстроить церковь «на свой кошт». 2 августа 1748 г. этот указ был подтвержден Московской консисторией — и дано было распоряжение пока использовать для погребения ближайшие церкви.
Одновременно шли работы по устройству первого московского городского кладбища, каким стало Лазаревское, образованное в Марьиной роще.
Кладбищенская церковь во имя Воскресения Лазаря Четверодневного была освящена 21 декабря 1750 г.
После отъезда императрицы в Санкт-Петербург погребения при церквях на Никольской, Ильинке, Мясницкой и Басманных улицах возобновились, но запрещение было подтверждено в 1755 г. московским митрополитом Платоном.
Возможно, что причиной стало прошение причта новоустроенной кладбищенской церкви Лазаря. Кладбищенское духовенство в марте 1752 г. доносило митрополиту Платону, что «ныне на оное [запрещение] невзирая, ни на что учинят погребение в монастырях и церквях, кто где пожелает», а у церкви Лазаря хоронят самых бедных, отчего церковь «приходит в пустоту», так как «в штате против других церквей не положена и прихода не имеет».
В ином положении оказался причт церкви Троицы в Сыромятниках, причисленной к тем храмам, в которых было запрещено погребение, несмотря на то, что находится этот храм вдалеке от дороги — в «глухом месте». Прихожане покинули эту церковь, и она также пришла в запустение, почему причт просил дозволить возобновить погребение.
Век Екатерины
Историк Москвы М.И.Пыляев, основываясь на мемуарах екатерининской эпохи, составил подробное описание города в то время.
Он пишет, что Москва при Екатерине II представляла собой обширный город, состоящий из нескольких частей. Это так бросалось в глаза, что императрица называла Москву не иначе как «сосредоточием нескольких миров». Помимо каменных Кремля, Китая и Белого города, каменными же были дома богатых людей, к которым прилегала большая часть деревянных, небольших домиков, крытых лубом, тесом и соломой. С «деревянным строением» пытались бороться московские власти, предписывая для обережения от пожаров покрывать крыши черепицей.
Резкое различие между дворцами знати и домами небогатых горожан бросалось в глаза современникам. Англичанин Кокс, побывавший в Москве в 1778 г., писал: «Жалкие лачуги кучатся около дворцов, одноэтажные избы построены рядом с богатыми и величественными домами. Многие каменные здания — с деревянными крышами, иные деревянные дома выкрашены, у других железные двери и крыши. Бесчисленные церкви в каждой из своих частей представляют особый стиль архитектуры, некоторые купола крыты медью, иные — жестью, золоченою или окрашенною в зеленый цвет. Некоторые кварталы этого огромного города кажутся совершенно пустырями, иные — густо населены, одни походят на бедные деревушки, другие имеют вид богатой столицы».
Город имел множество обширных садов и водоемов, у которых, как и в старину, располагались бани. Многократно описанный иностранцами в XVII в. обычай простых горожан мыться в банях и водоемах, не различия пола, сохранялся и в Москве XVIII столетия, что отражено на известной гравюре Ж.Делабарта «Вид Серебрянских бань и окружающей их местности» (на реке Яузе).
В середине столетия в Москве было более полутора тысяч бань. Во второй половине XVIII в. появились торговые и казенные бани, которых к 1787 г. насчитывалось65.
Несмотря на то, что часть улиц была мощена камнем, большинство из них по-прежнему были деревянными, и на них стояла грязь и лужи, в которых плескалась домашняя птица. Поскольку единственным транспортом были повозки и кареты, то на улицах было много навоза, и грязь с них шла на удобрение царских садов, куда ежегодно свозилось несколько возов.
На ночь, как в Средневековье, улицы запирались рогатками, у которых стояли сторожа из городских обывателей. Вечером они заступали на пост в десять часов, а утром снимались за час до рассвета. Сторожа были вооружены в основном дубинами и палками, а при опасности били в трещотки.
Такой была Москва, когда ее увидела Екатерина II, приехавшая для коронации, состоявшейся 13 сентября 1762 г. Сохранилось подробное описание этой церемонии.
Для въезда императрицы было выстроено несколько триумфальных ворот — на Тверской улице, в Земляном городе, в Белом городе, в Китай-городе (у Воскресенских) и в Кремле (у Никольских). Дома были украшены шпалерами из еловых веток, материями и коврами.
Вечером после коронования Кремлевский дворец, колокольня Ивана Великого и другие крупные здания в Кремле были иллюминированы. Иллюминация была установлена и на триумфальных воротах.
Сияющие слова проповедовали идеалы нового царствования: «Закон управляет, меч защищает», «Жезл правости, жезл царствия своего» и т.д.
Народные гуляния происходили на Красной площади, где стояли столы с закусками и питьем, были устроены фонтаны с красным и белым вином; в шатрах раздавались пряники и сладости. Акробаты, фокусники, «персияне» и другие артисты веселили толпу в специально устроенных балаганах.
Коронационные торжества продолжались неделю, после чего императрица отправилась на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, а возвратившись из нее, провела в Москве всю зиму.
В это время в городе происходили роскошные балы и маскарады. Наиболее пышные из них были приурочены к масленице.
Маскарад с названием «Торжествующая Миневра» также преследовал столь любимые Екатериной II дидактические цели — он был призван искоренять «гнусность пороков» и изъявлять «славу добродетели». На Покровке, Мясницкой, Немецкой и Басманной улицах показывались представления в аллегорическом виде обличавшие человеческие пороки — глупость, пьянство, невежество, мздоимство и т.д. Кроме того, показывались кукольные комедии, «фокус-покус и разные телодвижения», опера.
Это грандиозное празднество, сценарий которого был составлен драматургом А.П.Сумароковым и актером Ф.Г.Волковым, продолжалось три дня. Волков, всё это время разъезжавший по Москве и следивший за устройством праздника, простудился, тяжело заболел и вскоре умер...
Первые годы правления Екатерины II ознаменовались переменами в облике города. Вскоре после коронации вышел указ о покрытии гонтом (дранкой) казенных и частных зданий в Кремле и Китай-городе. По указу Екатерины II был открыт Воспитательный дом для незаконнорожденных и детей бедняков, сперва располагавшийся в Китай-городе, но затем перенесенный на Москворецкую набережную.
Здание Воспитательного дома строилось по проекту известного архитектора К.И.Бланка.
В 1763 г. в честь выздоровления от болезни наследника престола Павла Петровича была устроена Павловская больница близ Данилова монастыря. В 1765 г. в Москве были учреждены богадельни.
Однако город, запомнившийся императрице старорусским обликом, красотой и весельем, таил в себе и грозную стихию, не раз вырывавшуюся на московские улицы в XVI—XVII вв.
В 1771 г. мирный ход жизни Москвы был нарушен страшной эпидемией.
Чума и мятежи
В ноябре 1770 г. в Москве началась эпидемия чумы. Первоначально болезнь распространилась среди больных Генерального сухопутного госпиталя. В январе 1771г. произошла новая вспышка эпидемии — на Суконном дворе, располагавшемся за Москвой-рекой.
Полагали, что болезнь была занесена в Центральную Россию из Турции, с которой тогда шла война. С января по март на Суконном дворе умерли 130 человек. Властям не удалось отправить рабочих Суконного двора в карантинные дома; более двух тысяч тамошних мастеровых разбежались, и летом эпидемия разнеслась по всему городу. Пик ее пришелся на август, сентябрь, октябрь и ноябрь.
Профессор Московского университета П.И.Страхов, бывший в то время ребенком, вспоминал, что отец наказал ему каждый день ходить к старшему брату, служившему письмоводителем при смотрителе, наблюдавшем за карантином, и доставлять от него каждое утро записку с числом умерших по городу за день.
«Вот, бывало, — пишет Страхов, — я, в казенном разночинском сюртуке из малинового сукна с голубым воротником и обшлагами на голубом же подбое, с медными желтыми большими пуговицами и в треугольной поярковой шляпе, бегу от братца с бумажкою в руке по валу, а люди-то из разных домов по всей дороге выползут и ждут меня, и, лишь только завидят, бывало, кричат: “Дитя, дитя, сколько?” А я-то, привскакивая, и кричу им, например: “Шестьсот, шестьсот”. И добрые люди, бывало, крестятся и твердят: “Слава Богу, слава Богу!” Это потому, что я накануне кричал семьсот, а третьего дня восемьсот!»
«Наш приход, — вспоминал далее Страхов — весь вымер до единого двора, уцелел только наш двор; везде ворота и двери были настежь распахнуты. В доме нашего священника последняя умирала старуха; она лежала зачумленная под окном, которое выходило к нам во двор, стонала и просила, ради Бога, испить водицы. В это время батюшка наш сам читал для всех нас правило к святому причащению, остановился и грозно прокричал нам: “Боже храни, кто из вас осмелится подойти к поповскому окну, выгоню того на улицу и отдам негодяям”, так он называл мортусов [служителей похоронных команд]...
Окончив чтение, сам он вынул