Технология мышления
Проще говоря, речь – это только одно из возможных средств общения. Сравните: речь, как способ общения, может быть устной, письменной или даже состоять из каких-то кодированных фраз, отдельных слов, символов, знаков, истинное значение которых заранее согласовано и, следовательно, понятно участникам такого общения, но непонятно остальным. Именно с этим моментом связаны специфические формы общения, активно используемые, например, разведывательными службами: всевозможные шифрованные или кодированные донесения, заранее обусловленная система знаков (“цветы на подоконнике – условный знак проваленной конспиративной квартиры”) и тому подобное. Однако очень многие животные активно общаются между собой, издавая очень устойчивые по форме и содержанию звуки, есть у них и своя система понятных им жестов. Например, все кошачьи звуки люди, “не мудрствуя лукаво”, “переводят” на свой язык как “мяу” или “мур-мур”, практически не делая никаких смысловых различий в этих звуках. Тем не менее, такие различия (а они носят именно смысловой характер – при общении животные преследуют всегда какие-то конкретные цели) существуют. В крике “мяу!” нетрудно заметить многочисленные различия и оттенки: вот кошка подзывает своих котят, вот кричит от боли, вот вызывает на свидание “мартовских котов”, вот просится погулять, а вот выражает свою радость или неудовольствие при встрече со своей хозяйкой... Точно так же неоднозначны кошачьи “мур-мур” (удовольствие, удовлетворение, комфортность положения, “подхалимство” с целью выпросить что-то вкусное с вашего стола...) или “шипения” (угроза, страх). Люди, которые много общаются с животными и хорошо знают их повадки, могут различать до нескольких десятков смысловых оттенков и значений в звуках, издаваемых животными.
Язык же дельфинов не идет ни в какое сравнение с “языком” кошек или собак – настолько он сложен и разнообразен. Однако и они угодили в разряд “бессловесных тварей”, а, значит – и неразумных. Есть и еще одно противоречие в таком подходе: первый человек, которого мы сами считаем первым человеком, и который жил один или два миллиона лет назад, уж наверное не отличался красноречием Цицерона. Первоначально весь его “язык” состоял из десятка-другого почти нечленораздельных звуков, которые мало чем отличались от “языка” его соседей по среде обитания – других человекообразных обезьян, которые так и остались обезьянами.
Вариант “г” никто всерьез не рассматривал. И напрасно. Слова или речь это всего лишь внешняя и чисто условная форма выражения мысли. По этой причине одну и ту же мысль можно выразить несколькими способами на родном языке или перевести на любой иностранный язык. Обратите внимание, что такой перевод всегда носит именно смысловой характер, за очень редкими исключениями, когда нужно сохранить игру слов, рифму, аббревиатуру или другие особенности языка-оригинала. По этой же причине пословицы и поговорки обычно не переводят дословно и буквально – ибо очень часто это фразеологизмы, которые нельзя перевести таким способом – а стараются подобрать их смысловой эквивалент в другом языке. Сравните: какой буквальный смысл будут иметь русские пословицы “Горбатого могила исправит” или “С лица воды не пить”, если их перевести дословно на иностранный язык? Во всяком случае – совсем не тот смысл, который в действительности стоит за этими пословицами. Иногда случаются и забавные казусы. Такова, например, история появления в русском языке, ставшего очень устойчивым выражением “Чувствовать себя не в своей тарелке”. В действительности это ошибочный перевод и в оригинале о тарелке не шло речи. Или: многие люди своеобразно (неправильно) приводят поговорку “Попал, как кур во щи”. На самом деле, кур попал не “во щи”, а “в ощип” – ошибка связана с близким звучанием слов.
Можно дать и более жесткое определение: мысль – это содержание, а слово – это форма. Но чтобы это не выглядело голословно, нужны убедительные доказательства такого подхода. Это будет сделано несколько позже. Но еще ранее следует дать хотя бы самые краткие разъяснения по поводу материальности сознания и, следовательно, всех его аспектов.
Настоящая теория целиком и полностью основана на материалистическом мировоззрении и в принципе не согласна с любыми идеалистическими подходами к мысли, сознанию или природе человека. Все многочисленные попытки в прошлом и настоящем рассматривать сознание человека как нечто нематериальное, эфемерное, иррациональное, не поддающееся ни описанию, ни пониманию – являлись и является попытками объяснения с позиций идеализма, и в конечном итоге, пытаются объяснить один непонятный феномен другим, еще более непонятным и непостижимым, что приводит к идее “космического разума”, “божественной воли”, недоступного для понимания “провидения” или Бога.
Мир материален и причинен, и эта его причинность проявляется в бесконечном многообразии причинно-следственных связей, которые видимы и понятны нам лишь в очень небольшой, ничтожной его части. Именно поэтому, с одной стороны, мир познаваем, а с другой – нам никогда не понять его полностью, до конца, не исчерпать его заветных глубин и не раскрыть всех его сокровенных тайн. Такова диалектика познания мира: так было, так есть и так будет.
Основное биологическое назначение мозга человека, так же как и мозга других животных, в обработке поступающей информации и принятии на основе анализа этой информации соответствующих решений, направленных на достижение основных биологических целей: выживания (самообеспечения), размножения, самосохранения. И как бы ни были реальные процессы, протекающие в мозге, неимоверно сложны, многообразны и запутанны, каким бы непостижимо сложным и таинственным не представлялось бы нам наше сознание – тем не менее, функции сознания, так же как и любые другие функции организма, материальны.
Да, наше сознание нельзя “потрогать руками” или рассмотреть в микроскоп, но оно материально и реально, также как, например, материальны и реальны электромагнитное поле, электрон, потенциальная или кинетическая энергия и многие другие вещи, которые мы не можем видеть непосредственно, но которые реально существуют в нашем реальном мире. Сознание человека не ограничено только чисто биологическими функциями. Однако это не меняет сути проблемы, в основе любых других функций сознания, например, способности к интеллектуальному типу или способу мышления, также будут лежать вполне материальные причины и процессы. В большом и малом, в простом и сложном, мир причинен, и нет пока никаких оснований сомневаться в этом, и искать исключений из самого общего, фундаментального закона Природы...
“Слово – одна из основных единиц языка, служащая для наименования предметов, лиц, процессов, свойств” – такое определение дает Энциклопедический словарь. Аналогичное разъяснение дает и Толковый словарь: “...Единица языка, служащая для называния отдельного понятия”. В обоих вариантах толкования есть слово “служащая” – одно это уже указывает на зависимость или подчиненность: служащая “для чего?”, “чему?”, “зачем?”
Что является самым важным в любом слове? Чередование звуков? Высота этих звуков? Тембр голоса? Сочетание гласных и согласных звуков?57 Нет! Главным в любом слове является не его форма, а его смысл, то есть то понятие, которое стоит за этим словом. Слово является символом соответствующего ему смыслового понятия, так же как, например, государственный флаг является официальным символом этого государства, а математические значки являются символами соответствующих математических действий или понятий.
Строго говоря, слова в нашей речи являются не первичной, а уже вторичной заменой конкретных предметов или явлений, то есть слова являются символами не самих предметов (вещей, явлений, процессов...), а смысловых понятий этих предметов или явлений. Первичной же заменой являются именно смысловые, обычно обобщенные или абстрактные значения этих предметов или явлений. В этом отношении слово является самым кратким символом уже не самого предмета или явления, а его смыслового образа (смыслового значения). Поэтому слово обычно имеет два значения: общее смысловое значение для всей совокупности однородных или подобных предметов (явлений) и для выделения его из ряда себе подобных, то есть для отличия его от всех других подобных или однородных предметов (явлений). Эти тонкости в употреблении слов в одном из двух главных его значениях очень хорошо видны, например, в английском языке: для обозначения конкретного предмета употребляется определенный артикль “the”, а если имеется в виду любой из однотипной или подобной группы предметов, то неопределенный артикль “a”.58 В русском языке таких служебных частей речи нет, но их роль при необходимости выполняют указательные местоимения: “этот”, “тот”, “эти” и др. Сравните: “Дайте мне эту газету!” (Речь идет о конкретной газете.) и “Дайте мне газету!” (Все равно – какую.)
Проще говоря, слова несут в себе не один, а два символа: во-первых, как общее смысловое понятие, а во-вторых, как конкретный символ единичного предмета, явления, процесса для выделения его из ряда себе подобных. В этом отношении выделяются имена собственные – основное их назначение именно для обозначения (называния) конкретных предметов или лиц: “Елена”, “Петр”, “Волгоград”, “Новороссийск”, река “Дон”, озеро “Байкал”... Но могут они употребляться и для обозначения всего ряда аналогичных понятий, как имена нарицательные. Сравните: “Ивановы, Петровы, Сидоровы...” В таком контексте имеются в виду либо все обладатели этих фамилий, либо вообще русские люди. Или: “галопом по европам!” – имеется в виду быстрое и поверхностное знакомство с чем-либо (учебными предметами, странами и тому подобное).
Смысловые значения слов собраны и систематизированы в толковых и энциклопедических словарях. Именно в таких словарях дается толкование различных слов и именно к таким словарям обращаются люди, когда не знают, не понимают, не помнят или не уверены в правильности понимания каких-либо слов (в отличии от орфографических словарей, где дается только правильная форма написания или произношения слов).
В мире тысячи языков и диалектов, но во всех них будет слово совершенно аналогичное русскому слову “вода”, то есть имеющее точно такой же основной смысл. Как бы это слово не произносилось и не писалось: слева направо, справа налево, сверху вниз, буквами, иероглифами или азбукой Брайля59, главное качество любого слова – это его смысл. По этой простой причине во всем нашем языке найдется всего два-три слова, не имеющих смысла. (Например, слово “абракадабра”. Собственного смысла оно не имеет, но тем не менее имеет практическое назначение – этим словом обозначают полную бессмыслицу, набор букв или звуков.) За всеми остальными словами, а их сотни тысяч, стоят конкретные или абстрактные, но смысловые понятия.
Кому нужны слова без смысла? Даже дети в своих играх, изобретая и придумывая новые слова, придают им какое-то значение, то есть смысл. Точно так же они “заменяют” обычные слова, которые слишком длинны или трудны для их произношения, на слова-суррогаты собственного изобретения. Однако основной смысл за этими детскими словами сохраняется тот же самый, и по мере освоения устной речи они легко производят обратную замену.
Или такой интересный момент. Во всех языках существуют слова-омонимы, то есть слова, которые одинаково пишутся или произносятся, но при этом имеют совершенно разные смысловые значения. Например, слово “коса” имеет в русском языке три совершенно отличных друг от друга значения. Каким же образом мы различаем, в каком значении употреблены такие слова? Мы различаем их именно по смыслу, т. к. по форме их различить нельзя.
Смысловые значения слов могут меняться с течением времени, и нередко – весьма значительно. Однако и в этом случае мы подразумеваем под такими словами их современное или общепринятое значение, в противном случае мы вынуждены делать соответствующие пояснения – что именно мы имеем в виду. Например, такие слова как “вор” и “прелестный” имели в XVIII веке другие значения, а именно: “государственный изменник, преступник, бунтовщик” и “подметный, крамольный, подстрекающий к бунту, беспорядкам или неповиновению”, соответственно. В первом случае произошел существенный сдвиг смыслового значения, а во втором – значение стало едва не противоположным.
Понимание под одним и тем же словом разных значений могут привести к существенным разногласиям. Например, американцы не делают никакой разницы между словами “русский” и “российский” – и то, и другое, они переводят словом “russian”, тем самым смешивая два разных понятия. Это приводит к недоразумениям: бандитские и прочие преступные группировки на Брайтон Бич (окраина Нью-Йорка), а вслед за этим и другие подобные группировки по всей территории США получили наименование в печати и обиходе как “русская мафия” (в обратном переводе это звучит именно как “русская”, а не “российская” мафия), хотя в действительности такие группировки состоят преимущественно из евреев или армян. Тот факт, что этнических русских среди эмигрантов из бывшего СССР в лучшем случае несколько процентов – американцев не смущает: все эмигранты для них русские, по аналогии с тем, что все граждане США – американцы.
Другой момент: слов в развитом языке сотни тысяч, однако только конкретных предметов вокруг нас может быть в 10, 100 или 1.000 раз больше – их вообще бесконечное число. В повседневной жизни вокруг нас всегда есть предметы, которые мы затрудняемся назвать одним словом, если не считать таких универсальных словечек, как “штучка”, “вещь”, “фиговина”... В первую очередь, это относится к предметам, не имеющим для нас конкретного назначения либо не интересующие нас вовсе. Как называются грани у обыкновенного кирпича? Если ваша работа не связана со строительством, то вы не ответите на этот вопрос – просто грани, одни побольше, а другие поменьше... Однако любой каменщик назовет их точно: постель, ложок, тычок. Потому что для каменщика это важно – с этими понятиями связаны типы каменных кладок. А для вас, если вы дантист или повар – это “китайская грамота”, вам это просто не нужно. Или: как называется кусок снега? Если это не снежок, то никак и не называется, нет такого слова в языке. То же самое можно сказать о кусочке сахара, половине ножниц, личинке муравья или обрывке нити: предмет есть, а слова, его обозначающего – нет. Этих слов потому и нет в языке, что в них нет особой необходимости, а сами эти предметы нас очень мало интересуют.
Видимо, именно этим моментом можно объяснить существование огромного числа профессиональных жаргонов или сленгов, в которых существует много слов или терминов совершенно непонятных для остальных людей, даже если по форме они совпадают с общепринятыми и общеупотребительными словами – они имеют какие-то другие смысловые значения или оттенки. Поэтому, возможно и существуют в науке отдельные слова или термины, обозначающие личинку или ногу муравья, но людям далеким от таких узких интересов, они не ведомы.
Но когда появляются даже совершенно новые, ранее неизвестные предметы и явления, которые важны для многих людей – то сразу появляются и слова, которыми их обозначают. Больше всего таких новых наименований дает наука и техника, часто подбирая подходящие по смыслу слова из мертвых языков, давая новое толкование уже существующим словам в родном языке, или придумывая совершенно новые: гидроплан, пневмония, телевизор, протектор (часть резиновой шины), бридж (игра), пейджер, аспирин, радий... Иногда “отличаются” писатели-фантасты, таково происхождение слов “робот”, “космолет”, “киборг”, “антиматерия” и многих других.
Следующий важный момент: чтобы дать какому-либо новому явлению или предмету конкретное наименование, надо сначала понять, что представляет из себя это новое, его назначение или принадлежность к какой-либо уже известной категории вещей. Но как бы это новое не назвали, главным будет не внешняя форма, то есть слово, а его смысловое содержание. По этой причине понятие “кинематограф”, например, благополучно существует в разных странах под разными словами: “кино”, “синема” и др.
Первые люди, которые начали давать названия предметам, их окружавшим, называли каким-либо словом в первую очередь те предметы, которые были важны для них. Поэтому словом, аналогичным нашему слову “волк”, они называли не медведей или львов, а только волков: матерых, молодых, сильных или слабых – но волков. За таким словом, как и за любым другим, закреплялось его смысловое понятие. Это понятие отличалось от понятий “медведь” или “лев” и не смешивалось с ними – для наших древних предков это было жизненно важным.
Судя по всему, слово “волк” очень древнего происхождения. Но даже сегодня, спустя сотни тысяч лет, нетрудно понять или “угадать” его происхождение: это слово должно быть в тесном родстве с такими словами, как “выть”, “вой”. Вероятно, свое наименование волки получили из-за их скверной манеры выть на луну или от голода. Видимо, слова, которые давали наши древние предки животным, носили в первую очередь звукоподражательный характер. Что с точки зрения древнего человек, не умевшего еще говорить, могли означать характерные завывания, которые старательно имитировал его соплеменник? Только одно: его соплеменник имел в виду реального обладателя такого неблагозвучного голоса, то есть волка, и предупреждал о близкой опасности. Жестами выразить ту же мысль гораздо сложнее, волчий же вой, даже в исполнении человека, ни с чем не спутать.
В некоторых словах и сегодня можно “угадать” их очень древнее происхождение. Например, глаголы “рычать”, “мычать”, “храпеть”, ”свистеть” – это явные подражания звукам рычания, мычания, храпа, свиста. Поэтому можно вполне обоснованно предполагать, что звучание первых слов в той или иной мере имитировало характерные признаки этих предметов, и, скорее всего – именно звуковые. Следуя этому предположению, собака могла получить наименование типа “гав” или “лай”, а кошка “мяу” или “мур”. Сравните: самая популярная кошачья кличка – “Мурка”, “лайками” называют породу собак, а слово “гавка” и сейчас существует в блатном жаргоне, в значении – “собака”.
Можно найти и другие примеры, проливающие свет на взаимоотношения слова и его смыслового содержания, но и приведенных вполне достаточно, чтобы признать полную несостоятельность варианта “б” (сначала – слово, потом – мысль). Что касается компромиссного варианта “в” (мысль и слово появилось одновременно), то и он не выдерживает критики. Во-первых, потому что оба этих понятия неравноценны – слово является всего лишь внешней и чисто условной формой выражения мысли. Во-вторых, слово вторично по отношению к мысли. В-третьих, не всем мыслям или эмоциям соответствуют слова: их оттенков и нюансов значительно больше, чем слов их выражающих, хотя бы потому, что количество реальных предметов в окружающем нас мире бесконечно, количество же слов – ограничено, так же как ограниченны и возможности языка.
Сравните: даже из очень большого, но ограниченного набора, например, строительных деталей и конструкций можно построить большое количество нужных, рациональных или удобных зданий и сооружений, но нельзя, пользуясь тем же набором “построить” березовую рощу, горное озеро с водопадом или теплый летний вечер. То есть наибольшие трудности мы будем испытывать не с описанием стандартных, обычных и хорошо видимых ситуаций или предметов, а как раз с ситуациями, которые не видны всем, не очевидны или, например, связаны с нашими эмоциями (чувствами, желаниями, стремлениями, симпатиями, антипатиями…)
Образно говоря, язык человек и есть такой “набор-конструктор”. Приспособлен же такой “конструктор” именно к сегодняшним и повседневным, а не к вчерашним и тем более завтрашним нуждам и чаяниям. Плохо приспособлен наш язык и к выражению всевозможных оттенков сложных или тонких, мыслей или чувств. В этом легко убедиться, взяв в руки книгу любого поэта или писателя, считающегося мастером слова: за внешней простотой и гармонией слов угадывается титаническая работа авторов по поиску чрезвычайно точных слов или образов. В этом, видимо, и состоит один из секретов мастерства писателя: чтобы добиться предельно возможной точности, достоверности, выразительности или глубины образов, даже самым великим поэтам и писателям приходится перебирать десятки близких по смыслу слов и иногда они в своих черновиках приводят очень много предварительных вариантов всего лишь одного четверостишия или абзаца. Лучше и ярче всех об этом, несомненно, сказал В. Маяковский:
Поэзия –
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
Сравните: даже такой всемирно признанный писатель, как Лев Толстой, переписывал свой бессмертный роман “Война и мир” семь (!) раз.
Мысль всегда будет играть роль локомотива по отношению к слову, в этом одна из причин постоянного увеличения количества слов, составляющих основу любого живого языка. Вполне типична ситуация, когда человек говорит, что у него нет слов, чтобы выразить какие-то мысли или чувства. В большинстве случаев это соответствует действительности: мысли или чувства есть, и они, может быть, переполняют человека, однако выразить их словами – дело непростое. Дело осложняется не только тем, что у человек нет достаточных навыков выражать свои мысли ясно, эмоционально или образно, но и дефицитом самих слов. (И это несмотря на огромное их количество!)
Особый дар находить нужные, точные слова или выражения всегда высоко ценился среди людей, а риторика, как искусство ясно и убедительно выражать собственные мысли и чувства, входило в обязательное число предметов обучения еще в Древней Греции.
В споре, что появилось раньше, мысль или слово, правильным следует признать вариант “а” (сначала – мысль, а потом – слово). А уж если быть еще более точным, то этому варианту очень длительное время предшествовал другой: мысли уже появились, а слов, их выражавших, еще не было, и их роль выполняли жесты (вариант “г”). Первые люди, которых мы считаем людьми, уже кое-что понимали, но речи в нашем понимании у них еще долгое время не было. На этом этапе зарождения устной речи они обходились жестами, рычаниями, визжаниями, мычаниями и прочими подобными звуками. И именно на этом этапе среди всех этих вполне естественных для них звуков начинают появляться явные звукоподражания, имитирующие в первую очередь звуковые характеристики других животных или предметов, их окружавших.
Так же как использование орудий труда изменило строение кисти руки древнего человека (строение кисти стало больше соответствовать его собственным нуждам), так и упражнения в звукоподражаниях дали мощный толчок к развитию речевого аппарата человека (первоначально почти нечленораздельные звуки стали проявляться более отчетливо и различимо). Со временем произошло разделение звуков на гласные, полугласные, согласные, которые впоследствии и стали фонетической основой языка.
Такой подход к возникновению речи позволяет сохранить преемственность в развитии средств внутривидового общения. И точно так же, как мыслям предшествовали эмоции, а еще ранее – рефлексы, то и речи предшествовали звукоподражания, а еще ранее жесты, корни которых, несомненно, следует искать в очень далеком прошлом не только древнего человека, но и предшествующего ему биологического вида, то есть человекообразных обезьян. В основе языка жестов лежат все те же эмоции и рефлексы.
Млекопитающим животным отказывают даже в ничтожной толике их разумности в первую очередь именно из-за отсутствия у них речи. Такой подход как минимум парадоксален: почему способ общения с использованием каких-либо звуков тех же приматов должен быть именно речью в нашем, то есть человеческом понимании? Они ведь не люди и наш сложный язык общения им не к чему – их вполне устраивает их собственный способ общения вне зависимости от того, считаем мы их способ общения языком или нет. Такое людское высокомерие, если не сказать − откровенное чванство, порождает и другие, неразрешимые с таких позиций противоречия: язык жестов очень хорошо знаком не только приматам, но и, по-видимому, всем млекопитающим.
Уровень сознания биологического вида определяется образом жизни этого вида, уровень развитости речи или других способов общения внутри того же вида определяется объективной необходимостью в таком общении и находится в прямой зависимости от уровня развития сознания. В свою очередь, объективная потребность во внутривидовом общении (при прочих равных условиях) будет значительно выше у общественных животных. Это является необходимым условием для совместного решения общих жизненных задач, например, при охоте, добывании пропитания, объединении усилий при обороне от хищников или врагов, защите своего потомства и мест своего обитания (лежбищ, нор, гнездовий…) Заметьте, что подавляющее количество млекопитающих видов является, так