Русско-французский билингвизм в языковой культуре российских дворян первой половины XIX века
Понятно, что для международной коммуникации невозможно использовать все несколько тысяч существующих языков, поэтому «миллионы людей, возможно, большинство людей, в течение своей жизни в той или иной степени овладевают двумя или несколькими языковыми системами и умеют пускать их в ход - каждую в отдельности в зависимости от требований обстановки» [Вайнрайх, 1972, с.26]. В связи с вышесказанным неудивительно, что изучение функционирования двух языков в пределах одной этнической общности, а также процессов, возникающих в результате их взаимодействия и взаимовлияния, издавна является актуальной проблемой мирового языкознания.
Исследованием языковых контактов и сопровождающих эти контакты явлений ещё в XIX веке занимались Г.Грюнбаум, Э.Виндиш, Г.Шухардт и другие крупные учёные. В России большой вклад в разработку этой проблемы внесли такие известные лингвисты, как И.А.Бодуэн де Куртене, В.А.Богородицкий, Е.Д.Поливанов, Л.В.Щерба.
Новая волна интереса учёных к билингвизму относится к шестидесятым годам XX века. Это было связано с изменившимися условиями общественного функционирования языков, когда проблема двуязычия стала наиболее актуальна, поскольку благодаря активному развитию науки, техники, искусства, распаду колониальных систем и образованию множества новых государств всё большее число народов стало вовлекаться в международную жизнь. Для международного общения, естественно, всё более необходимым стало владение не только своим родным языком, но и каким-либо из наиболее распространённых. Но, как известно, впервые необходимость в международных языках назрела ещё в XVIII веке, когда «на первый план выдвигаются литературные языки передовых стран ... Европы - сначала французский, затем английский и немецкий языки» [Филин, 1972, с.20]. Правда, сформировавшееся тогда двуязычие в общественном и культурном отношении было весьма ограниченным, поскольку билингвами в основной своей массе были лишь представители высших сословий и узкий круг интеллигенции, а, как известно, «двуязычие как социальная проблема раскрывается в полном объёме тогда, когда охватывает значительную часть населения, а не отдельных индивидов» [Дарбеева, 1972, с. 191]. Поэтому потребность в языках международного общения особенно остро проявилась во второй половине XX века, когда все указанные процессы стали массовыми.
Однако первоначально наиболее глубоко эту проблему разрабатывали психологи, «почти все без исключения старавшиеся описать отношения между билингвизмом и умственными способностями или умственными заболеваниями» [Белл, 1980, с.157].
Лингвисты же активно обратились к данной тематике позднее (лишь к началу семидесятых годов XX века), но очень скоро труды их в этой области стали многочисленными. Среди учёных, в работах которых были широко освещены вопросы языковых контактов и двуязычия, - У. Вайнрайх, Л.Блумфильд, С. Эрвин, Ч. Осгуд, М.Сигуан, У.Макки и др.; в СССР - Л.В.Щерба, Е.М.Верещагин, В.Ю.Розенцвейг, В.А.Аврорин, Ю.Д.Дешериев, И.Ф.Протченко, А.И.Холмогоров, М.М.Михайлов, Ю.А.Жлуктенко и др.; среди современных исследователей билингвизма можно назвать А.П.Майорова, А.Е.Карлинского и др.
Несмотря на столь активную разработку, многие вопросы в теории билингвизма до сих пор остались спорными, начиная с такого фундаментального, как терминология. Необходимо отметить, что некоторые учёные применяют оба термина («билингвизм» и «двуязычие») для характеристики указанного явления, и всё же большинство отдаёт предпочтение латинскому образованию (особенно в современной науке), часть учёных вообще исключает из научного обихода термин «двуязычие»; многие всё чаще вместо определения «билингвизм» используют «полилингвизм» и «мультилингвизм» [см. Львов, 2000, с.96].
Представляется возможным употреблять термины «билингвизм» и «двуязычие» как синонимичные, поскольку в большинстве лингвистических словарей билингвизм определяется через понятие «двуязычие», реже -«многоязычие», то есть как «употребление нескольких языков в пределах определенной социальной общности (прежде всего государства); употребление индивидуумом (группой людей) нескольких языков, каждый из которых выбирается в соответствии с конкретной коммуникативной ситуацией» [Лингвистический энциклопедический словарь, 2002, с.303]. Кроме того, при использовании двух тождественных терминов появляются более широкие возможности для разнообразного словообразования и построения предложений (без постоянного употребления однокоренных слов в пределах соседствующих фраз). Это позволит, на наш взгляд, сделать текст исследования более доступным для восприятия, не лишив его при этом научности.
Проблематичным стало и определение сущности двуязычия и его детерминированности. Как известно, билингвизм явление многоаспектное, освещающееся многими гуманитарными науками; помимо лингвистики его изучают психология, социология, психолингвистика, социолингвистика, социальная психология и др. Однако на практике наиболее широкое распространение и разработку получили психолингвистический и лингвистический подходы. Причём, как справедливо отметил А. П.Майоров, «при определении социального характера билингвизма, как правило, сохраняется психолингвистическое определение ... с добавлением чисто количественных критериев ... Условия же, в которых формируется и существует билингвизм, не включаются в онтологию объекта, а относятся к ряду: «социо-культурное окружение», «экономические, политические, культурные условия» и пр.» [Майоров, 1998, с.5]. Впрочем, Е.М.Верещагин разграничивает 3 вида типологий двуязычия, куда помимо психологической и лингвистической входит социологическая [Верещагин, 1969]. В целом же в «неисчерпаемой» (по выражению А.П.Майорова) литературе по билингвизму предпочтение отдаётся рассмотрению этого явления по отношению к индивиду (особое внимание при этом уделяется изучению интерференции, психологических и лингвистических характеристик двуязычной языковой личности).
Однако очевидно, что билингвизм детерминирован именно социальными факторами, которые требуют не менее пристального изучения, чем сам механизм попеременного использования личностью или определённой языковой общностью двух (или более) языков и сопряженные с ним процессы. В связи с этим большое значение получает исследование двуязычия с точки зрения социолингвистики.
Другой актуальной для исследователей проблемой является определение критериев билингвизма. По этому вопросу было высказано немало мнений, диапазон которых чрезвычайно широк.
Один полюс составляют взгляды, согласно которым билингвом считается индивид, умеющий успешно осуществить коммуникацию на втором языке. Если опираться на эту точку зрения, то число билингвов среди мирового населения будет очень велико, поскольку ими можно будет считать большинство тех, кто обладает хотя бы элементарным знанием второго языка (включая школьные курсы иностранных языков). Так, в частности, А.П.Майоров, придерживаясь данного мнения, пишет: «Отличительной чертой языковой ситуации в современном обществе является групповой и массовый билингвизм: иностранные языки преподаются в школах и вузах, многие языки служат средством межнационального и международного общения, для многих билингвизм является атрибутом профессиональной подготовки (переводчики, дипломаты и т.д.)» [Майоров, 1998, с.5].
Аналогичной точки зрения придерживается К.Х.Ханазаров, считающий, что о наличии двуязычия можно говорить «там, где люди владеют вторым языком в степени, достаточной для общения и обмена мыслями с носителями второго языка» [Ханазаров, 1972, с.123]. При этом он отмечает: «Знание двух языков может быть неодинаковым по глубине, богатству, совершенству, но, несмотря на это, в главном, в основном, ради чего и существует язык, - в обмене мыслями, в общении, - оно отвечает требованиям общающихся» [Ханазаров, 1972, с.123].
Другой полюс мнений составляют взгляды тех, кто к билингвам причисляет людей с идеальным владением обоими языками. Например, М.Сигуан и У.Макки предлагают называть двуязычным «того человека, который кроме своего первого языка в сравнимой степени компетентен в другом языке, способен со схожей эффективностью пользоваться в любых обстоятельствах тем или другим из них» [Сигуан, Макки, 1990, с. 10]. Близок к такому пониманию и В.А.Аврорин, считающий, что «двуязычием следует признать примерно одинаковое владение двумя языками. Иначе говоря, двуязычие начинается тогда, когда степень знания второго языка вплотную приближается к степени знания первого» [Аврорин, 1972, с.50]. Впрочем, В.А.Аврорин разграничивает два вида билингвизма -полный и частичный.
Всё же полное двуязычие в таком понимании - скорее идеальное, чем реальное явление, ведь в таком случае к числу билингвов, как справедливо отмечает А.Е.Карлинский, возможно отнести только некоторых переводчиков, учителей и дипломатов, а все остальные люди, не столь блестяще владеющие вторым языком, как своим родным, но с успехом применяющие тот или иной в зависимости от коммуникативных ситуаций, останутся за рамками данного определения. Как показывает опыт, чрезвычайно мал процент людей, которые в равной степени легко говорят и мыслят не только на своём родном, но и на втором языке, не переводя мысленно своих высказываний с первого языка на второй. Таким образом, по словам А.П.Майорова, «идеальное двуязычие можно представить себе только теоретически» [Майоров, 1998, с.55], и оно скорее будет некой «отправной точкой для оценки двуязычия какого-либо конкретного индивида» [Сигуан, Макки, 1990, с.10]. В то же время такое определение остаётся характерным для собственно лингвистического взгляда на билингвизм; в таком авторитетном источнике, как «Словарь лингвистических терминов» О.С.Ахмановой трактовка указанное явление трактуется, как «одинаково свободное владение двумя языками» [Ахманова, 1966, с.125].
Нас более всего интересует определение двуязычия с социолингвистической точки зрения. В этом аспекте по-прежнему актуальной остаётся дефиниция, сформулированная Ю.Д.Дешериевым и И.Ф.Протченко ещё в 1972 году как
«знание двух языков в известных формах их существования в такой мере, чтобы выражать и излагать свои мысли в доступной для других форме, независимо от степени проявления интерференции и использования внутренней речи двуязычным индивидом в процессе письменного или устного общения на втором языке, а также умение воспринимать чужую речь, сообщение с полным пониманием» [Дешериев, Протченко, 1972, с.35]. Сегодня подобного мнения придерживается большинство социолингвистов. Н.Б.Мечковская, например, тоже утверждает, что «билингв - человек, владеющий двумя языками (в той или иной мере); двуязычный индивид» [Мечковская, 2000, с.105]. Сравним у А.Е.Карлинского: «билингв - это человек, принадлежащий к двум языковым общностям, причём степень вхождения в каждую из них может быть различной» [Карлинский, 1990, с.58]. Мы будем также придерживаться этого более распространённого (особенно в современной науке) социолингвистического взгляда, поскольку нас более всего интересует русско-французский билингвизм русского дворянства именно с точки зрения социолингвистики (социальные причины, приведшие к распространению данного явления в высших кругах, зависимость функционирования обоих языков не только от собственно лингвистических, но и от экстралингвистических факторов и т.д.), изучение же уровня владения языками, степени влияния грамматической системы одного языка на систему другого не входит в круг рассматриваемых нами проблем, тем более что последнее представляется весьма проблематичным в силу большой удалённости исследуемой эпохи во времени и опоры на письменные тексты, а не на живую речь. К тому же, независимо от того, какое понимание двуязычия -узкое или широкое - брать за основу, практически всех русских дворян начала XIX века можно считать билингвами, поскольку большинство их знали помимо родного языка французский (если не в совершенстве, то в близкой к совершенству степени).
Несмотря на сетования многих общественных деятелей той эпохи, да и множества современных исследователей по поводу забвения русского языка в дворянском обществе конца XVIII - начала XIX века, всё это - скорее преувеличение с целью обратить более пристальное внимание на судьбу русского языка, поскольку он никогда не терял своего значения как средство бытового, обиходного общения.
Естественно, описывая указанный период, большинство учёных вспоминают описание ситуации, сложившейся в тот момент в высшем сословии, данное А. С.Шишковым: «. дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что в языке своём никогда не упражняются.» [цит. по Виноградову, 1938, с.148]. Не следует забывать, однако, что фигура А.С.Шишкова до сих пор вызывает неоднозначные отклики (хотя при этом невозможно отрицать его вклада в развитие русской филологии начала XIX века), достаточно вспомнить знаменитую борьбу сторонников «старого» и «нового» слога и явную славянофильскую направленность его идеологии.
Кроме того, как отмечает А. П.Майоров, «общество в целом невозможно оценивать с точки зрения степени владения языком. Эта характеристика может быть приложима только к отдельному человеку, а также представлена в виде идеала, к которому нужно стремиться, но которого практически невозможно достичь» [Майоров, 1998, с. 56]. К тому же этот показатель весьма изменчив и обусловлен множеством факторов, к числу которых можно отнести такие переменные, как языковые способности личности, возраст, часто - пол, последовательность изучения языков, языковое давление какой-либо общности, престижность каждого из языков и многие другие. Поэтому вслед за А. П. Майоровым мы будем в нашем исследовании «иметь в виду такой уровень владения вторым языком, который был бы необходимым и достаточным для использования его в определённых функциях (коммуникативной, когнитивной, экспрессивной и т.д.)» [Майоров, 1998, с. 57].
Не менее важным, чем предыдущие, был в теории билингвизма и вопрос об особенностях естественного и искусственного двуязычия. Понятно, что естественный билингвизм возникает под влиянием разноязычного окружения и связан с необходимостью (или желанием) обмена информацией с носителями второго языка, тогда как искусственный билингвизм формируется в результате целенаправленного обучения. Учёные отмечают и различия в системе усвоения второго языка при естественном и искусственном двуязычии, а также в способах фиксации отношений языковых фактов к фактам действительности в памяти двуязычного индивида. Кроме этого, в случае овладения языком путём погружения в языковую среду, как пишет А. Е.Карлинский, «усвоение чужого языка идёт параллельно с приобщением к иной культуре» [Карлинский, 1990, с. 45], что далеко не всегда наблюдается при искусственном обучении языку.
Много внимания уделяется учёными и проблемам интерференции, то есть ошибкам в речи билингвов на втором языке (а иногда и на обоих), связанным с частичным отождествлением и смешением систем двух языков. Особенно глубоко разрабатывается этот вопрос в последнее время в нашей стране в исследованиях национально-русского двуязычия, часто - в связи в разработками методик обучения детей малых народов России русскому языку для профилактики подобных нарушений. Убедительной представляется концепция А.Е.Карлинского, который предложил понимать под интерференцией «случаи отклонения от нормы, возникающие в речи билингва на втором языке под влиянием первого языка. Случаи же отклонения от нормы, возникающие в речи билингва на первом языке, которые возникают в результате влияния второго языка . называть интеркаляцией» [Карлинский А.Е. Основы теории взаимодействия языков. -Алма-Аты, 1990, с. 127]. Данное разграничение представляется весьма целесообразным по нескольким причинам: во-первых, потому что возникновение указанных явлений обусловлено различными факторами (интерференция - языковыми, интеркаляция - психо- и социолингвистическими); во-вторых, интерференция - практически неконтролируемый (или слабо контролируемый) говорящим процесс, интеркаляция же «прямо или косвенно контролируется сознанием билингва» [Карлинский, 1990, с.128]; в-третьих, если интерференция характерна как для естественного, так и для искусственного билингвизма, то интеркаляция только для естественного; в-четвёртых, интеркаляции в речи двуязычного индивида тем больше, чем выше степень его владения вторым языком, тогда как интерференция имеет обратную зависимость; в-пятых, при интеркаляции (в отличие от интерференции) «вклиниванию в речь на втором языке подлежат только двусторонние единицы и их сочетания, начиная от отдельных морфем и кончая сложными словосочетаниями, сохраняющими полностью свои грамматические признаки, характерные для второго языка» [Карлинский, 1990, с.129]. Исходя из основных особенностей интеркаляции, А.Е.Карлинский строит типологию интеркаляции, различая в ней четыре вида:
Однако следует разграничивать явление интеркаляции и переключение с одного языка на другой в процессе речи, поскольку переключение происходит при чередовании разноязычных предложений или даже сложных синтаксических целых, каждое из которых оформлено строго в соответствии с нормами языка, которому принадлежит высказывание, в то время как интеркаляция осуществляется в пределах одного предложения на первом языке.
Данная теория, как нам кажется, является весьма серьезным шагом в изучении проявлений билингвизма в целом, поскольку наиболее подробно в этом отношении рассматривается, в основном, интерференция языков, хотя интеркаляция как контролируемый (в основном), осмысленный, целенаправленный процесс включения иноязычных фрагментов представляет не меньший интерес, но разработана гораздо слабее. В нашем исследовании мы будем опираться на предложенную А.Е. Карлинским типологию интеркаляций для более полной характеристики проявлений русско-французского билингвизма российских дворян первой половины XIX века и для установления причин включения тех или иных иноязычных фрагментов.
Итак, очевидно, что, несмотря на давнюю историю, теория билингвизма ещё полна не до конца решённых и спорных вопросов, требующих серьёзного изучения. В конце XX века наступил новый этап в разработке теории взаимодействия и взаимовлияния языков, связанный с углублением разработки многих проблем двуязычия и с дифференциацией некоторых явлений.
§3. Коммуникативные ситуации и речевой этикет в условиях русско-французского билингвизма русских дворян начала XIX века
Для детального описания коммуникации в определённой общности необходимым фактором является членение коммуникативного пространства. Естественно, подобное членение предполагает разные уровни абстракции, что заключается обычно в применении для этих целей таких понятий, как «коммуникативная ситуация» и «коммуникативная сфера» для конкретного и более обобщенного анализа процесса общения соответственно.
Коммуникативные ситуации - это микроситуации общения, представляющие собой «максимально густой коммуникативный фильтр, позволяющий зафиксировать набор весьма конкретных ситуаций вербального общения, отличающихся друг от друга характером ролевых взаимоотношений между коммуникантами, тематикой, внешними обстоятельствами общения и пр.» [Нещименко, 2003, с.39].
Используя эту операциональную единицу, мы сможем определить специфику речевого поведения участников общения, особенности выбора языковых средств для построения конкретных высказываний и т. п. Для решения же более общих задач традиционно употребляют понятие «коммуникативная сфера», хотя в науке до сих пор нет единого, устоявшегося мнения в отношении содержания и количества этих сфер.
Так, Л.Б.Никольский выделяет шесть коммуникативных сфер: 1) сферу общегосударственного общения; 2) сферу регионального общения; 3) сферу местного общения; 4) сферу производства; 5) сферу семейно-бытового общения; 6) сферу ритуального общения [Никольский, 1976].
Чешский учёный Вл.Барнет тоже оперирует шестью сферами, но, в отличие от предыдущей классификации, в его перечень включены: 1) общенародное публичное официальное общение; 2) повседневное публичное неофициальное общение (общенародное или же потенциально общенародное); 3) региональное непубличное неофициальное общение; 4) неофициальное непубличное общение в коллективе (например, в профессиональном); 5) неофициальное непубличное общение в семье; 6) конфессиональное культовое общение [цит. по Нещименко, 2003, с.41].
В.А.Аврорин выделяет 14 коммуникативных сфер, среди которых семейное общение, общение внутри производственного коллектива, общение в пределах населённого пункта, общение на разного рода собраниях, общение в школьном обучении всех ступеней, каналы массовой информации, литературное творчество, сфера науки, религии, общегосударственного и местного производства, личная переписка, общение внутри одноязычного коллектива, общение между разноязычными людьми и коллективами, общение с машинами (речевое управление). Такая тщательная конкретизация при вычленении коммуникативных сфер приводит к тому, что многие из них совпадают с коммуникативными ситуациями.
Очевидно, что подобное разночтение одного и того же понятия затрудняет его использование и вызывает потребность в более четком термине. В этом отношении нам представляется более мотивированной и более соответствующей нашему материалу идея Г.П.Нещименко о введении новой коммуникативной единицы, находящейся на более высоком уровне абстракции, чем вышеперечисленные - коммуникативного ареала. Эта единица является комплексной категорией, вычленяющейся за счёт определения специфики коммуникативных функций, характера общения, типа речевого поведения, адресата и др. Использование указанного нами понятия, на наш взгляд, существенно облегчит классификацию собранных нами языковых данных за счёт того, что одним из наиболее существенных признаков дифференциации эпистолярных текстов в данном исследовании выступает официальность или непринуждённость общения, на чём основано и разграничение коммуникативных ареалов на ареал высших коммуникативных функций и ареал непринуждённого повседневного общения. Кроме того, по словам Г.П.Нещименко, «применение понятия «коммуникативный ареал» позволяет интерпретировать коммуникативное пространство как двуединую, то есть бинарную структуру, в составе которой вычленяются два глобальных массива, рельефно отличающихся друг от друга» [Нещименко, 2003, с.43]. Из основных признаков, характерных для ареала высших коммуникативных функций, можно назвать отсутствие непринуждённо-доверительных отношений, установку на публичное официальное общение, а также на интерперсональное - официальное и полуофициальное -общение (как публичное, так и непубличное). В плане языкового обеспечения этот ареал обслуживается «подсистемой регулируемого речевого поведения», то есть репрезентативными формами языка. Регулируемое речевое поведение подразумевает контроль языковой цензурой, а также автоцензурой, то есть предполагает не только соблюдение общепринятых языковых норм, кодификации и т. д., но и речевую самодисциплину личности, её сознательное саморегулирование. Как известно, автоцензура мотивируется во многом учётом реакции окружающих на речевое поведение говорящего.
Ареал непринуждённого повседневного общения, по Г.П.Нещименко, «охватывает неофициальное, непубличное, непринуждённое общение в семье, коллективе» [Нещименко, 2003, с.44]. Это межличностное коммуникативное взаимодействие, в качестве языкового обеспечения для которого выступает «подсистема нерегулируемого (или с ослабленной регулируемостью) речевого поведения», или разговорный язык. На этом уровне преобладают «не комплектные, целостные структуры, а, главным образом, смешанные тексты» [Нещименко, 2003, с.49], что явно прослеживается при анализе эпистолярного наследия российских дворян начала XIX века и что в дальнейшем будет проиллюстрировано множеством примеров. При этом важно, что под языковым обеспечением не подразумевается какая-либо определённая форма языка, а термин «разговорный язык» употребляется как совокупное обозначение, для которого наиболее важным является «ощущение коммуникативной комфортности у индивидуума, совершенно необходимое для ситуации непринуждённого общения» [Нещименко, 2003, с.47].Естественно, термин «нерегулируемое речевое поведение» не предполагает полного отсутствия речевого контроля, а только подразумевает чрезвычайно незначительную степень его проявления, особенно по сравнению с ареалом высших коммуникативных функций.
Очевидно, что членение коммуникативного пространства симметрично членению пространства языкового. Применительно к русско-французскому билингвизму российского дворянства первой половины XIX века схема распределения этих пространств может быть представлена следующим образом:
В связи с употреблением в нашем исследовании вышеперечисленных понятий, необходимо отметить, что по отношению к эпистолярному жанру применение термина «ареал непринуждённого общения» в некоторой степени условно, поскольку данный ареал предполагает довольно непроизвольное, спонтанное речевое поведение, а в письме, даже в бытовом, всё равно присутствует определённая доля подготовленности. Однако в то же время письмо в наибольшей степени из всех жанров отражает устную речь с большинством её особенностей. По определению В.В.Виноградова, частное письмо является письменной реализацией разговорного типа речи, а потому нам представляется вполне возможным оперировать вышеуказанным термином по отношению к исследуемому материалу.
Ещё одним важным понятием, используемым в данной работе, является понятие речевого этикета, введение которого позволяет дифференцировать, например, в официальных письмах, речевое поведение регулируемое и регламентируемое, что несколько различается, так как регулируемое поведение предполагает, как уже было сказано, автоцензуру, то есть контроль со стороны самого индивидуума, а регламентируемое поведение подлежит внешнему контролю, то есть находится в рамках речевого этикета.
Речевой этикет является важнейшим компонентом культуры, это, по определению Н.И.Формановской, «микросистема национально-специфических вербальных единиц, принятых и предписываемых обществом для установления контакта собеседников, поддержания общения в желательной тональности соответственно правилам речевого поведения» [Формановская, 1982, с.5]. Общеизвестно, какое большое значение для аристократической культуры имел этикет вообще и речевой этикет в частности. Для анализа русско-французского билингвизма российских дворян начала XIX века этот аспект, обусловливающий речевое поведение указанной социальной категории, также играет весьма существенную роль, поскольку им объясняются очень многие особенности коммуникации того времени. Так, например, выбор мужчиной французского языка при обращении к женщинам почти всегда является этикетным, так как по системе сложившихся в тот период правил речевого поведения французский язык был языком культурной беседы и языком общения с дамами. Существует ещё масса примеров влияния этикета на речевое поведение личности, о чём более детально будет сказано далее. Однако и без множества подробностей связь речевого этикета с коммуникативными ситуациями при анализе русско-французского двуязычия очевидна.
Рассмотрение конкретных коммуникативных ситуаций билингвизма позволяет отметить, что они, как впрочем, и коммуникативные ситуации вообще, относятся к разряду явлений многоаспектных и многопризнаковых, при этом признаки, значимые для характеристики данных ситуаций, разнонаправлены и не иерархичны, в связи с чем представляется весьма сложным создание единой и многопризнаковой классификации всего разнообразия коммуникативных ситуаций. Однако нам представляется возможным хотя бы в самых общих чертах разграничить коммуникативные ситуации билингвизма.
Коммуникативная ситуация, то есть условия, в которых осуществляется коммуникативный акт, как известно, состоит из так называемых ситуативных переменных: говорящего (адресанта), слушающего (адресата), отношений между говорящим и слушающим, цели, средства общения (язык или его подсистема, а также параязыковые средства), тональности общения (официальная, нейтральная, дружеская), способа общения (устный / письменный, контактный / дистантный), места общения [Беликов, Крысин, 2001].
Естественно, что изменение любого из этих компонентов ведёт к изменению коммуникативной ситуации. Об этой проблеме пишет и И.А.Стернин, отмечая, что «общение в любой конкретной ситуации опосредовано многими факторами -ситуацией, социальными и личностными отношениями между общающимися, степенью официальности ситуации, временем и местом общения и многими другими факторами» [Стернин, 2001, с.170]. В то же время билингвы (что уже не раз отмечалось исследователями) в любой ситуации обладают относительной свободой выбора языка общения, что, несомненно, является большим преимуществом. Однако для того, чтобы носитель языка был правильно понят собеседником или окружающими, его речь «должна быть построена по общим для данного социума исторически сложившимся законам» [Леденёв, 2003, с.3]. Вот почему, несмотря на индивидуальность, «антропоцентрическую сторону речетворческой деятельности человека» (Леденёв) весьма часты случаи, когда выбор языка для билингвов принципиален, что связано, как правило, с определёнными целями коммуникации. В подобных условиях мы наблюдаем явление тесной связи социокультурного и речевого поведения. Среди таких ситуаций для нас важно отметить выбор между русским и французским языками, с которым сталкивались люди высшего общества в России в конце XVIII - начале XIX века.
Необходимость пользования каким-то определённым языком лишь в некоторых обстоятельствах была довольно строго регламентирована. Таковы ситуации, например, официальных писем А.С.Пушкина. Особенно показательно в это отношении его письмо к императору Александру I, которое в черновом варианте написано по-французски, но поэт, наверняка знавший о том, что официальные прошения и тому подобные документы должны были быть написаны на русском языке, сомневаясь в правильности своего поступка, обращается за советом к В.А.Жуковскому: «Впроччем да будет воля твоя; если покажется это непристойным, то можно перевести...» [Пушкин, Т.13, 167].* Здесь налицо факт необходимости регламентированного выбора, под которым мы понимаем выбор, предопределённый, предписанный существовавшими правилами.
Однако были и другие ситуации, при которых приоритет отдавался одному из языков под влиянием саморегулирования. Дворяне, составлявшие интеллектуальную и культурную элиту российского общества в XIX веке, владели родным языком не хуже, чем французским, но, несмотря на это, как уже было сказано, любой из данных билингвов оказывался в условиях, когда - несмотря на относительную свободу, выбор того или иного языка был принципиален. В качестве иллюстраций могут служить примеры, приведённые Ю.М.Лотманом в его монографии «Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало XIX века). Среди них - письмо А.С.Пушкина к Каролине Собаньской (1830), написанное по-французски и несущее на себе отпечаток стиля французских романов; французскому языку здесь отдано предпочтение потому, что он придавал всему посланию нейтральную тональность светской беседы и возможность по-разному истолковать письмо (в зависимости от интонации, настроения и т.п.). Среди других факторов, повлиявших на подобный выбор, можно назвать отсутствие непринуждённых отношений между корреспондентами, в отличие, например, от последующих отношений Пушкина с его женой, письма к которой написаны по-русски и буквально пропитаны раскованностью и естественностью.
Совершенно иная ситуация, при которой был выбран русский язык -ситуация, сыгравшая важную роль в биографии Грибоедова (1817), - дуэль Завадовского и Шереметева. В продолжение дуэли участники общались на французском языке (причём общение шло в духе возвышенного дворянского отношения к ситуации дуэли, о чём свидетельствует, например, фраза «Ah! Il en voulait a ma vie! A la barrier!» (Ого! Он покушается на мою жизнь! К барьеру!)), но после ранения Шереметева присутствовавший там в качестве зрителя Каверин (член Союза благоденствия, известный кутила и буян) подошёл к раненому, который «несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу», и сказал: «Что, Вася? Репка?». Репа ведь лакомство у народа и это выражение употребляется им иронически в смысле: что же? вкусно ли? хороша ли закуска?» [цит. по Лотману, 1994, с.173].
Итак, мы видим, что русский язык употреблён в сниженной, бытовой ситуации, когда налицо физиологические последствия тяжелейшего ранения в живот и говорящий не преследует целей выражения сочувствия, утешения, возвышения последних минут жизни и т.п., то есть, когда нет высокого контекста. Таким образом, можно отметить сознательную установку адресанта на стилистическую сниженность речи, в связи с чем и был избран не просто нейтральный русскоязычный оборот, а простонародный, что ещё сильнее подчёркивает сниженный характер речи.
Необходимо отметить, что русский язык в исследуемом нами эпистолярном наследии очень часто употребляется не только в сниженных ситуациях, но и в повседневных бытовых, а также для общения между хорошо знакомыми людьми, находящихся в близких, тёплых отношениях (что немаловажно, так как, например, с А. П. Керн у А. С. Пушкина, как известно, существовала довольно значимая связь, но в то же время при всей силе страсти между ними оставалась определённая дистанция, то есть не было непринуждённости, того «ощущения коммуникативной комфортности», о котором