Русско-французский билингвизм в языковой культуре российских дворян первой половины XIX века
В основном тексте также часты клише типа «искренне благодарю», «осмеливаюсь просить», «осмеливаюсь прибегнуть к Вашему снисходительному покровительству», «пользуясь благоприятным случаем», «засвидетельствовать глубочайшее почтение и сердечную благодарность» и т.п.
Концовка данного рода писем тоже традиционная: «с глубочайшим почтением и сердечной преданностью честь имею быть милостивый государь
Вашим покорнейшим слугою...» или «примите, милостивый государь, уверения искреннего моего уважения, с каковым честь имею быть Ваш покорнейший слуга...», «искренно уважающая Вас и готовая к услугам Вашим...» и т.п.
Примечательно, что французские официальные письма аналогичны по структуре и по стилистике русским. Они также имеют стандартные обращения (например, «Monsieur le Baron...» '(Милостивый государь) Барон...', «Mon General...» 'Генерал...', «Monsieur le Comte...» '(Милостивый государь) Граф...' и т.п.) и концовки («(je) suis avec la plus haut consideration Mon General de Votre Exellance le tres humble et tres obeissant serviteur...» 'остаюсь с глубочайшим почтением, генерал, вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга...', «agreez, Generale, l'hommage de ma haute consideration...)) 'примите, генерал, уверение в моём высоком уважении.' и т.п.).
Другая характерная черта официальных писем рассматриваемого периода (независимо от языка, на котором они написаны) - обращение к корреспонденту на «Вы», подчеркивающее официальность отношений между коммуникантами, характерную для ареала высших коммуникативных функций.
О противопоставлении личных местоимений ты и вы исследователи писали уже не раз (Ю.Лотман, А.Балакай, Б.Лённквист), о том, что в дворянских семьях «от молодых людей требовалось обращаться на «Вы» не только к старшим, но и к равным» [Балакай, 2004, с.5], что обращение на «ты» (особенно на русском языке) расценивалось как знак близких отношений и т.п. В основных чертах эта традиция сохранилась в общении до нашего времени. В официальных письмах дворян первой половины XIX века обращение на «Вы» - обязательный атрибут. В этом отношении интересно начало переписки А.С.Пушкина с А.А.Бестужевым.
Первое письмо к Александру Бестужеву, помещённое в академическом собрании сочинений [Пушкин, Т.13, с.38 - 39], написано поэтом 21 июня 1822 года. Конечно, некоторые выражения (например, «кланяйтесь от меня цензуре, моей старинной приятельнице.») позволяют отметить, что язык его всё же несколько более образный по сравнению с тем, какой обычно использовался в подобного рода текстах (что, по-видимому, демонстрирует желание наладить менее официальные, более близкие отношения). Однако в целом - и по структуре, и по языку оно, на наш взгляд, вполне может быть отнесено к числу официальных, поскольку написано на нормированном русском языке, без интеркаляций и переключения кодов, строго структурировано, содержит обращение на «Вы», что в совокупности позволяет причислить его к ареалу официального общения.
Второе письмо Пушкина к Бестужеву (от 13 июня 1823 года) наглядно демонстрирует эволюцию их взаимоотношений, ставших более близкими, о чём свидетельствует обращение на «ты», подчёркнутое самим Пушкиным: Милый Бестужев, Позволь мне первому перешагнуть через приличия и сердечно поблагодарить тебя за Пол.<ярную> Звез.<ду>, за твои письма, за статью о литературе, за Ольгу и особенно за Вечер на биваке. [Пушкин, Т.13, с.63].
О том, что подобные отношения были ещё не устоявшимися, свидетельствует хотя и более разговорный, но по-прежнему чистый от каких бы то ни было иноязычных включений, русский язык, а также - ещё более красноречиво - последняя фраза послания, в которой смешаны личные местоимения ты и вы и, соответственно, формы глаголов 2-го лица единственного числа и 2-го лица множественного числа, относящиеся к данным местоимениям: Дельвиг мне с год уже ничего не пишет. Попеняйте ему и обнимите его за меня; он вас, т.е. тебя, обнимет за меня - прощай, до свиданья. [Пушкин, Т.13, с.65].
Начиная с данного письма, официальная переписка между указанными корреспондентами заканчивается, уступая место дружеской с её разговорным (и очень часто разнородным) языком, то есть, перемещаясь в ареал непринуждённого общения.
Как уже было отмечено, в частной переписке первой половины XIX века всё же значительно более часты официальные письма на русском языке. Ещё одной их характерной чертой является насыщенность церковнославянизмами, архаичность лексики и синтаксиса, что было, по-видимому, унаследовано от языка писем XVIII века, когда, по выражению П.А.Вяземского, «к перу не иначе приступали как с какою-то торжественностью и осмотрительностью» [Письма кн. П.А.Вяземского, 1897, с.183]. На использование старославянской по происхождению лексики в официальных письмах, стиль которых требовал отвлечения от личностного начала, повлиял и тот факт, что языку подобных произведений, по словам Н.Трубецкого, «очень часто приходится стремиться к тому, чтобы обесплотить отдельные слова, потушить их слишком яркое конкретно-житейское значение. Русский литературный язык уже обладает в этом отношении готовым словарным запасом церковнославянского происхождения, причем весь этот церковнославянский запас слов, корней и формальных элементов по самому месту, занимаемому им в русском языковом сознании, уже является обесплоченным, потушенным» [цит. по Успенскому, 1994,186].
Среди церковнославянизмов довольно часты лексико-фонетические (как правило, с неполногласиями -ра-, -ла-, -ре-, реже - с начальными ра-, ла-): драгоценный, здравствует, страж, возвращение, благомыслящий, благодарность, преемник, препроводить, предать (в значении «передать»), препоручать, равно и т.п. Особенно широко представлены лексико-словообразовательные церковнославянизмы (префиксальные, суффиксальные, слова, образованные путём сложения основ). Среди суффиксальных можно перечислить, например, лексемы дарование, дозволение, надобность, обстоятельство, преданность, сиятельство и др. Во многих словах переплетаются несколько церковнославянских словообразовательных признаков. Так, нередко в лексемах соединяются старославянские по происхождению приставка и суффикс: возвращение, соизволение, возобновление, снисхождение, прегрешение, избежание и др. Наиболее часты лексемы, образованные способом сложения основ, со старославянскими по происхождению суффиксами со значением абстрактности. Таковы, например, слова благодарность, благодеяние, благорасположение, благословение, благоусмотрение, высокопочитание, высокопревосходительство, высокородие, трудолюбие и другие, а также прилагательные и причастия, от них образованные.
Синтаксические конструкции в русских официальных письмах рассматриваемого периода также отличаются усложнённостью. Это, впрочем, было характерно тогда для всего русского литературного языка в целом, поскольку в конце XVIII и - особенно - в первой половине XIX века процессы противодействия церковно-книжной традиции и попытки создания языка менее тяжёлого, более приближенного к устной разговорной речи образованных слоёв, были в самом разгаре. Однако ярче всего указанная усложненность проявилась именно в официальной переписке. Для неё очень характерно использование инверсий, причастных и деепричастных оборотов, сложносочиненных и сложноподчиненных предложений с несколькими придаточными. Довольно наглядным примером в этом отношении может служить предложение из официального письма А.Х.Бенкендорфа Пушкину от 26 июня 1830 года:
Государь император, всемилостивейше снисходя на просьбу Вашу, о которой я имел счастие докладывать его императорскому величеству, высочайше изъявил соизволение свое, на расплавление имеющейся у г-на Гончарева колоссальной неудачно изваянной в Берлине бронзовой статуи блаженныя памяти императрицы Екатерины II, с предоставлением ему, гну Гончареву, права воздвигнуть, когда обстоятельства дозволят ему исполнить сие, другой приличный памятник сей августейшей благотворительнице его фамилии.
[Пушкин, Т.14, с.98]. Как уже отмечалось, и русские, и французские официальные послания, как правило, были написаны однородным языком, не содержавшим ни интеркаляций, ни переключения кодов. По нашим сведениям, очень небольшое количество писем дворян того времени нарушает данную норму. Отступления от неё наиболее удобно будет рассмотреть на примере весьма объёмной официальной переписки А.С.Пушкина с А.Х.Бенкендорфом. Одно из представленных в ней посланий, написанное 21 марта 1830 года на русском языке, содержит интеркаляцию в форме косвенной речи:
В Москву намереваяся приехать ещё в начале зимы, и встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего высокопревосходительства, что намерен я делать? Имел я счастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: [que] vous etes toujours sur les grands chemins.
'...[что] вы вечно на больших дорогах...'
[Пушкин, Т. 14, с.72; с.402]. Хотя данное явление и противоречило бытовавшим тогда в отношении официальных писем традициям, оно всё же может быть объяснено с точки зрения экстралингвистических факторов: поскольку Пушкин был светским человеком и передавал в письме эпизод именно из светской жизни - свою неформальную встречу с генералом, то он счёл возможным процитировать Бенкендорфа, вероятнее всего, на том же языке, на котором и происходил разговор, то есть на французском. Вполне вероятно, что указанный факт мог быть обусловлен также эмоциональным состоянием поэта, взволнованного и раздосадованного необходимостью объяснения практически каждого своего шага, что подтверждают, на наш взгляд, выделенные им в тексте письма словосочетания: Милостивый государь,
Александр Христофорович В 1826 году получил я от государя императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания.
[Пушкин, Т. 14, с.71 - 72]. Ещё несколько случаев связаны с интеркаляцией названий произведений, фамилий и других имён собственных, что было для дворян того времени общепринятым приёмом. Такова, например, в письме А. С.Пушкина А. Х. Бенкендорфу от 31 декабря 1835 года чистая номенклатурная интеркаляция Review (английское издание). Во французском официальном обращении А.Х.Бенкендорфа к А.С.Пушкину, что само по себе редкость (из 36 его посланий, отражённых в академическом собрании сочинений А.С.Пушкина, всего 4 франкоязычных) лишь однажды встречается грамматически модифицированная интеркаляция русской фамилии Пушкин:
Vous pouvez dire de ma part а Пушкин que je suis parfaitement de I'avis de feu son ami Delwig.
'Вы можете сказать от моего имени Пушкину, что я всецело согласен с мнением его покойного друга Дельвига.'
[Пушкин, Т. 14, с.247; с.443]. В связи с этим примечателен тот факт, что описанный случай относится к письму, в котором А. Х.Бенкендорф цитирует императора, о чем он сообщает с самого начала (здесь для нас важно употребление наречия «textuellement», имеющего значение 'текстуально, буквально, дословно', видимо, оправдывающее введение в официальное послание интеркаляции): Monsieur,
Je ne saurais mieux repondre а Votre honoree du 24 Novembre dernier qu'en Vous transmettant textuellement I'opinion de Sa Majeste I'Empereur...
' Милостивый государь, Лучшим ответом на ваше почтенное письмо от 24-го ноября будет дословное воспроизведение отзыва его императорского величества...'
[Пушкин, Т. 14, с.247; с.443]. Перевод иностранных имён собственных в неофициальных письмах -вообще чрезвычайно редкое явление. Примерно такое же количество русскоязычных вкраплений и во французских официальных письмах. Правда, несколько включений обнаружено в черновых вариантах. В одном из случаев это тоже имя собственное, и поэтому согласно существовавшей среди большей части образованного дворянства традиции его исконный облик в иноязычном тексте сохранён:
Je voudrais done etre I'editeur d'une gazette en nouspareille а la Сев.<ерная> Пчела.
'Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с «Северной пчелой»
[Пушкин, Т.16, с.29; с.370].
Отсутствие данной интеркаляции в окончательной редакции, на наш взгляд, ещё раз подтверждает тот факт, что канон написания официальных писем требовал единообразия в языке. В указанном случае чётко прослеживается то, как в черновом варианте происходило формулирование мысли и её первичная шлифовка, а в последней редакции виден уже результат формальной обработки. Кстати, хотя в данном исследовании мы не ставили цели дифференциации черновых и беловых вариантов писем, все же нельзя не отметить принципиального различия между ними, поскольку, как очень определенно заметила Я.Л.Левкович, «черновик письма личного или делового часто не может быть приравнен к поступку, а является лишь размышлением на тему о поступке» [ Левкович, 265]. С этой же позиции, на наш взгляд, необходимо с осторожностью учитывать и языковые средства, употребленные в черновых набросках.
Конечно, несмотря на все данные выше объяснения, указанные факты являются отступлениями, практически недопустимыми в официальной переписке, Однако даже несмотря на строгие ограничения, иноязычные включения в официальных письмах присутствуют и относятся в основном к группе чистых фразовых интеркаляций (цитат) и инвентарных номенклатурных интеркаляций, что, на наш взгляд, объясняется социолингвистическими факторами - привычкой повседневного общения в «высшем свете» на французском языке и тем, что довольно часто независимо от условий общения корреспонденты воспринимали (или желали воспринимать) друг друга как светских собеседников. Данные отступления рисуют весьма яркую картину степени внедрения русско-французского билингвизма в сознание дворян первой половины XIX века. При этом, как все исключения, они подчёркивают правило, согласно которому ни переключения кодов, ни интеркаляции в официальных письмах в соответствии с установленными нормами не допускались.
Мы уже писали о том, что русский язык был языком государственной службы. Французский язык в таком качестве использовался редко, так как, по словам И.Паперно, «при общении людей, стоявших на разных ступенях социальной или служебной лестницы, французский, переключая общение в иную систему отношений, где русская табель о рангах не играла никакой роли, — был знаком интимности» [Паперно//га1тіепіа]. Однако в эпистолярном наследии А.С.Пушкина среди писем к графу А.Х.Бенкендорфу более 40% написано по-французски. Правда, многие из них являются черновыми, поэтому в целом их процент несколько ниже, но всё же весьма велик (имеются в виду основные варианты, переписанные набело). По содержанию и по структуре они представляют собой всё те же официальные письма, но на французском языке.
Тот факт, что изначально поэт обращался к Бенкендорфу по-русски, а первое французское письмо к данному адресату появляется только в 1829 году, как нам представляется, в какой-то степени может иллюстрировать цитированное выше утверждение, о смене языка в результате смены официальных отношений на неофициальные, но лишь в том плане, что активная коммуникация с Бенкендорфом на протяжении нескольких лет сделала отношение Пушкина к нему менее официальным. Переписка и личное общение с начальником III-его отделения стали для поэта привычными и дали основания для относительной свободы выбора языка для обращения к нему. Другими причинами появления французского языка в официальных письмах, на наш взгляд, были особые отношения Пушкина с правительством и уже начавшее формироваться к тому времени у его современников представление о нём как о великом русском поэте, что, несомненно, давало основания для некоторой вольности и отступлений от стандарта.
Лишь в некоторых письмах А.Х.Бенкендорфу употребление французского языка, на наш взгляд, может быть объяснено необходимостью переключения общения во внесословную плоскость. О такой необходимости может идти речь в нескольких письмах, содержащих просьбы за третьих лиц (таковы письма о назначении пенсии вдове генерала Раевского, об издании поэм Кюхельбекера), касающихся вопросов женитьбы А.С.Пушкина на Н.Н.Гончаровой и последующих денежных хлопот, связанных с заключением этого брака, то есть относящихся к сфере личных интересов. В то же время множество других французских писем поэта к А.Х.Бенкендорфу не говорят об интимности в их коммуникации и, на наш взгляд, ничуть не отличаются тематически и композиционно от русскоязычных посланий к тому же адресату. Иллюстрацией этого утверждения могут служить два следующих письма, в обоих из которых присутствуют просьбы о поездке и о публикации:
1. Милостивый государь
Александр Христофорович
Искренне сожалея, что желания мои не могут быть исполнены, с благоговением приемлю решение государя императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за снисходительное Ваше обо мне ходатайство.
Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, в последствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние.
Пользуясь сим последним случаем, дабы испросить от Вашего превосходительства подтверждения данного мне Вами на словах позволения: вновь издать раз уже напечатанные стихотворения мои.
Вновь поручая судьбу мою великодушному Вашему ходатайству, с глубочайшим почтением, совершенной преданностию и сердечной благодарностию, честь имею быть
милостивый государь
Вашего превосходительства
С.П.б. 1828 всепокорнейший слуга.
21 апреля Александр Пушкин.
[Пушкин, Т.14, 11].
2. Mon general,
M'etant presente ehez Votre Excellence et n'ayant pas eu le bonheur de la trouver
ehez elle, je prends la liberte de lui adresser la demande qu'elle m'apermise de lui faire.
Tandis que je ne suis encore ni marie, ni attache au service, j'aurais desire faire un voyage soit en France, soit en Italie. Cependant s'il ne me l'etait pas accorde, je demanderais la grace de visiter la Chine avec la missione qui va s'y rendre.
Oserais- je vous importuner encore? Pendant mon absence, M-r Joukovsky avait voulu imprimer ma tragedie, mais il n'en a pas regu d'autorisation formelle. Il me serait genant, vu mon manque de fortune, de me priver d'une 15-aine de mille roubles que peut me rapporter ma tragedie, et il me serait triste de renoncer a la publication d'un ouvrage que j'ai longtemts medite et dont je suis le plus content.
M'en rapportant entierement a Votre bienveillance, je suis, Mon Generale, de Votre Excellence
le tres-humble et tres-obeissant
7 janvier serviteur
1830. Alexandre Pouchkine.
Генерал,
Явившись к Вашему превосходительству и не имев счастья застать вас, я приемлю смелость изложить вам письменно просьбу, с которой вы разрешили к вам обратиться.
Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством.
Осмелюсь ли еще утруждать Вас? В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен.
Всецело полагаясь на Вашу благосклонность, остаюсь, генерал, Вашего превосходительства нижайший и всепокорнейший слуга
7 января 1830. Александр Пушкин.'
[Пушкин, Т.14, 56, 397].
Очевидно, что выбор языка для писем не обусловлен тематически. Иной язык, возможно, объясняется прагматически: сменой речевого поведения, которую позволил себе А.С.Пушкин, понимающий свое место в русской культуре и обществе. При этом представляет интерес и тот факт, что французские письма А.Х.Бенкендорфа, которых среди всех писем начальника III-его Отделения к Пушкину всего 11%, как правило, являются ответами на французские обращения А.С.Пушкина, то есть коррелируют с языком предшествующих посланий. Кроме того, почти 97% официальных посланий Бенкендорфа к Пушкину написаны без интеркаляций на строго нормированном языке, что, на наш взгляд, также подтверждает отсутствие интимности в отношениях и перевода их в иную плоскость. Об этом также говорит и сама структура писем.
Официальные письма к женщинам в общем объеме официальной переписки занимают весьма незначительное место, однако среди имеющихся нами не было выявлено каких-либо существенных отклонений от бытовавших в первой половине XIX столетия канонов написания подобного рода корреспонденции.
Из переписки Пушкина официальными письмами к женщинам можно, на наш взгляд, считать его послания к Л.М.Алымовой, А.О.Ишимовой, поздние письма к А. А. Фукс и некоторые другие. Совершенно особый случай представляет его эпистолярное общение с Н.А.Дуровой, которая, несмотря на женский биологический пол, воспринимала себя как мужчину и, судя по всему, рассчитывала на соответствующее отношение к себе со стороны окружающих.
8 своих письмах к А.С.Пушкину она подписывается именем «Александр Александров», под которым и приобрела славу в боях Отечественной войны 1812 года, и везде, рассказывая о себе, употребляет формы мужского рода («я желал бы», «ещё хотел бы я», «я приеду сам», «я родился, вырос и возмужал», «преданный слуга ваш» и т.п.).
При этом ответы Пушкина, хотя и написаны единообразным, нормированным русским литературным языком, несколько нарушают правила написания официальных писем, так как не имеют традиционного обращения (за исключением первого письма из трех помещенных в собрании сочинений А.С.Пушкина, датированного 19 января 1836г., и строго соответствующего всем нормам официальной переписки).
Возможным объяснением, как нам представляется, может служить именно несоответствие биологического пола адресата гендерному и, следовательно, психологическая сложность выбора формулы обращения. Особенно ярко данное противоречие проявляется при анализе всех трех писем А. С.Пушкина Н. А. Дуровой. Так, в первом из них, которое, как уже было указано, оформлено строго по канонам официальной переписки, поэт обращается к ней «милостивый государь Александр Андреевич». Второе послание, написанное после знакомства с записками Надежды Андреевны, а значит, и с историей её жизни, наиболее полно, на наш взгляд, отражает сложность восприятия её личности Пушкиным, так как не имеет ни традиционного обращения, ни традиционной концовки, заканчиваясь несколько неопределенным «Весь Ваш А.П.». Подобный переход от обращения в мужском роде к «неопределенному» роду (по тексту письма невозможно определить пол адресата) может быть обоснован и тем фактом, что Пушкин отдал в набор переданные ему мемуары под названием «Записки Н.А.Дуровой», на что сама Н.А.Дурова в отчаянии пишет ему: «...Вы называете меня именем, от которого я вздрагиваю, как только вздумаю, что 20-ть тысяч уст его прочитают и назовут» [Пушкин, Т.16, с.125]. Последнее письмо также не имеет обращения, но обретает традиционное завершение (с обращением вновь в мужском роде) «с глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою». Однако при всей сложности классификации переписки А.С.Пушкина с Н.А.Дуровой, нам представляется несомненным тот факт, что по основным характеристикам она вполне может быть отнесена к официальной.
Помимо вышеперечисленных по тематическим, лексическим, стилистическим параметрам к официальным могут быть отнесены и некоторые письма Пушкина к Наталье Ивановне Гончаровой (теще), но они очень часто ситуативно обусловлены, то есть их стиль и тон зависел от того, как складывались отношения поэта с матерью жены. В результате, несмотря на родственные связи, часть посланий Пушкина к ней имеет характер официальных, тем более что особенно близких и доверительных отношений между Пушкиным-мужем и матерью Натальи Гончаровой, по сути, никогда не было. Многие письма А.С.Пушкина к Н.И.Гончаровой продиктованы чувством долга и этикетом, а потому вполне возможно, что зачастую коммуникация между ними происходила в ареале высших коммуникативных функций на уровне регулируемого языкового поведения. В таких ситуациях послания поэта в наибольшей степени соответствуют нормам официальных, тогда как в менее напряженные моменты их тон становится более теплым, структура менее жесткой, лексика более разнообразной (появляются бытовые, разговорные слова (например, хандрить, поцаловать, собачки и др.)). Для подобных писем характерно описание мелких бытовых подробностей и новостей. Таково, к примеру, замечание о маленькой дочери А.С.Пушкина: «Маша просится на бал и говорит, что она танцовать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста» [Пушкин, Т.16, с.39 - 40].
И все же в большинстве случаев письма поэта к Н.И.Гончаровой соответствуют официальным. Еще более подчеркивает это утверждение тот факт, что первые послания (адресованные Наталье Ивановне еще до женитьбы на ее дочери) не только структурно и тематически соответствовали этикетным письмам подобного рода, но и были написаны на традиционном для светского обращения к женщине французском языке.
Письма к Л.М.Алымовой, А.О.Ишимовой, на наш взгляд, могут быть отнесены к официальным без специальных комментариев, поскольку они практически полностью соответствуют по содержанию и оформлению канонам этого жанра. Весьма важно при этом, что указанные послания (несмотря на женский пол адресатов и светскую традицию) были написаны по-русски. Например, письмо к Любови Матвеевне Алымовой, датированное мартом 1833 -январем 1837 г.:
Милостивая государыня
Любовь Матвеевна Покорнейше прошу дозволить г-ну Юрьеву взять со двора Вашего статую медную, там находящуюся.
С истинным почтением и преданностию честь имею быть, милостивая государыня
Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин
Схема языкового обеспечения континуума официальных писем в двуязычном коммуникативном пространстве столичных дворян-билингвов первой половины XIX века выглядит так:
Среди перечисленных в тексте параграфа признаков ареала высших коммуникативных функций в качестве основополагающих для нашего анализа можно выделить следующие:
официальные отношения между корреспондентами;
регулируемое речевое поведение;
осуществление коммуникации на нормированном, кодифицированном литературном языке (государственном);
преимущественно императивный выбор языка;
действие внешней цензуры и автоцензуры;
неспонтанный, селективный отбор языковых средств;
однородные тексты как результат коммуникации;
монологический характер организации текста.
Учитывая наличие / отсутствие данных признаков в проанализированных нами текстах официальных писем, можно схематически представить сам континуум данного вида писем:
Данная схема отражает удаление части текстов официальных писем (в целом около 46%) от центра ареала высших коммуникативных функций к его периферии за счет утраты некоторого количества признаков и определенное приближение данной части писем к ареалу непринужденного повседневного общения.
Так, в центре указанного ареала находятся русскоязычные послания, поскольку они обладают полным набором признаков, свойственных письменной коммуникации в ареале высших коммуникативных функций. Несколько удалены от центра ареала официальные письма на русском языке с французскими интеркаляциями, поскольку интеркалирование указывает на ослабленную регуляцию речевого поведения и отсутствие автоцензуры (признаки №2 и №5) и устраняет признак №7, то есть делает текст разнородным, что нехарактерно для данного ареала.
Тексты официальных обращений на французском языке отнесены нами к дальней периферии ареала высших коммуникативных функций, так как выбор в них не русского, предписанного канонами оформления официальной корреспонденции, а французского, светского языка не соответствует признакам №3 и №4 и нейтрализует официальность отношений между коммуникантами, переводя отношения во внесословную плоскость, то есть нивелирует основной признак ареала высших коммуникативных функций (№1). Еще дальше, на границе ареалов высших коммуникативных функций и неофициального непринужденного общения находится небольшая группа официальных писем на французском языке с русскоязычными интеркаляциями, которая характеризуется отсутствием признаков №1, 3, 4, а также №7. Однако все без исключения проанализированные нами официальные письма (независимо от языка, на котором они написаны) отличает отсутствие «коммуникативного комфорта», что не позволяет им проникнуть в ареал непринужденного повседневного общения.
Таким образом, официальные письма дворян первой половины XIX века стали своеобразным свидетельством русско-французского двуязычия данного сословия, доказав, что ареал высших коммуникативных функций у российских аристократов того времени обслуживали оба функционировавших в их коммуникативном континууме языка.
Конечно, ведущую роль играл русский язык, имевший статус языка официальных документов и обращений. Именно на нем написана большая часть проанализированных нами писем. Он являлся основным средством коммуникации в ареале высших коммуникативных функций в среде дворянства России первой половины XIX века.
Французский язык, употреблявшийся в официальных посланиях, мог выполнять две функции. Первая, подобная функции русского языка в аналогичных обращениях, - передача объективного содержания (подобное употребление, на наш взгляд, связано с традиционным употреблением французского языка в дворянской среде). Вторая заключалась в переведении официальных отношений во внесословную плоскость для устранения разрыва между людьми, имевшими разное служебное положение.
О том, что для российской аристократии был характерен не только билингвизм, но и бикультурализм, особенно красноречиво свидетельствуют официальные послания, содержавшие интеркаляции, хотя их процент довольно невелик. Даже строгие рамки ареала высших коммуникативных функций, которыми ограничивалось написание указанных писем, не могли окончательно победить двуязычное мышление и двуязычный, двухкультурный быт представителей элиты России. На наш взгляд, подобный факт демонстрирует глубоко укоренившуюся в их среде традицию осуществления коммуникации в «высшем свете», а часто и в семье на французском языке. В то же время довольно устойчивая норма и большой процент русскоязычных официальных писем являются подтверждением того, что русский язык в первой половине XIX века, хотя и не отошел еще от церковно-книжной традиции, все же,