Русско-французский билингвизм в языковой культуре российских дворян первой половины XIX века
Кроме вышеуказанных предпосылок, широкому распространению традиции написания писем в России в XVIII - XIX веках способствовал ещё целый ряд причин. Одной из них было развитие почтового сообщения и его упорядочение. Как известно, «существенные улучшения по почтовой части начались лишь при Екатерине II, со времени вступления в управление почтой графа Безбородко (1781) . В 1782 году состоялись указы о составлении примерной почтовой карты всех дорог и об отправлении почты из Санкт-Петербурга в Москву и обратно 2 раза в неделю с разделением почты на лёгкую и тяжёлую, об обязанностях почтамта и других мест и лиц при отправлении почты и о правилах выдачи подорожных на почтовых лошадей» [Энц. словарь/Брокгауз и Эфрон, 1992, с.802]. К тому же почта стала значительно дешевле после установления в том же 1782 году единообразной повёрстной таксы за доставление писем и посылок. Получение почтовых отправлений к началу века упростилось также с ростом количества почтамтов и контор. Если в 1781 году в России, по данным энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, было всего 3 почтамта и 73 почтовых конторы, то уже к 1810 году их число возросло до 7 почтамтов, 156 почтовых контор, 225 городовых и 201 уездной почтовых экспедиций.
С этой причиной тесно связана и другая - повышение мобильности дворян с XVIII века. Если до этого времени российская знать была привязана к «насиженным» местам, к своему дому и двору и практически не покидала их пределов, то с началом Петровской эпохи одной из черт нового быта дворян и бояр становятся поездки с самыми различными целями (для обучения, по служебным и личным делам, для расширения кругозора и т.д.) не только по России, но и за её границы. Естественно, что путешествия давали им массу впечатлений, которыми хотелось поделиться с родными, друзьями, находившимися в тот момент далеко. Волей-неволей путешественникам приходилось обращаться к перу и бумаге.
Так постепенно письмо становилось потребностью, а затем и насущной необходимостью для дворян. Особенно это проявилось в конце XVIII - первой половине XIX века, когда довольно активно (особенно по сравнению с прошлыми веками) путешествовать стали и женщины, игравшие в семье роль «носительниц и хранительниц письменного этикета, передававшегося в процессе воспроизводства культурного этоса через материнское воспитание молодому поколению, причем, детям обоего пола» [Белова, 2001, с.49]. Ещё одной довольно малозаметной, но всё же весьма важной причиной большой популярности переписки в тот период стала отмеченная исследователями (Т. Лохина) быстрая смена в России на рубеже XVIII - XIX веков «типа письма на более «естественное», следующее движениям руки курсивное письмо, ориентированное на европейские образцы», а также «формирование массового навыка беглого связного (курсивного) письма в общегосударственном масштабе», начавшееся с проведения реформы образования в 1782 году [см. Лохина, 2003]. С этого момента, по замечанию Т.Лохиной, «самая манера письма становится неотъемлемой характеристикой человека», а светские гостиные обретают некоторые черты кабинетов: в них появляются столики, за которыми каждый посетитель мог внести в альбом рисунок, стихотворение, эпиграмму и т.п. Письменный прибор становится атрибутом дворянского салона.
Серьёзным стимулом для оживления эпистолярного жанра и, в частности, дружеского письма, стала сама культурная обстановка рубежа веков. В русской литературе, а благодаря ей, и во всей культуре России, конец XVIII века был временем господства сентиментализма с его интересом к отдельной личности, её внутреннему миру, чувствам. В связи с этим дружба стала одной из основных тем в произведениях российских писателей и поэтов, а сентименталистская убеждённость в достоинстве каждого человека, в основу чего была положена способность каждого чувствовать и любить, явилась, по словам У.М.Тодда, плодотворной почвой для культа дружбы. По замечанию того же исследователя, «франкмасонство, влиятельное в России во второй половине XVIII века, способствовало тому, что дружба стала серьёзным интеллектуальным феноменом» [Тодд, 1994, 38]. Письмо к другу порой было нужно не только в связи с потребностью в обмене чувствами, мыслями о культуре, литературе и многих других важных предметах, но и по причине необходимости сформулировать эти мысли в оптимальной форме сначала для себя. Так дружеские письма становятся не просто способом поддержания отношений, а начинают выполнять важные культурные функции. Этот факт - ещё одно доказательство того, насколько «быт и искусство перемешались» (выражение И. А. Паперно) в тот период.
В результате всех вышеперечисленных процессов письмо стало чрезвычайно популярным жанром, в особенности - в дворянских салонах, где оно приобрело свои особенности, став доступным для широкого круга. Зачастую письма, формально адресованные одному лицу, на деле были предназначены для чтения в определённой компании. Подобные послания отличала высокая степень доступности для чтения и передачи друг другу. Однако это относилось далеко не ко всей частной переписке. Многие личные письма строго охранялись от постороннего внимания. Подобное двойственное отношение к публичности писем было характерно для многих корреспондентов того времени. Известно, например, что А.С.Пушкин очень трепетно относился к своим личным посланиям, запретив жене давать списывать свои письма. Кстати, само явление подобного списывания ещё раз подтверждает мысль многих исследователей (Ю.Тынянов, Б.Томашевский и др.), о том, что дружеское письмо в первой половине XIX века стало своеобразным культурным и литературным фактом. Пушкин не раз негодовал по поводу опубликования некоторых его писем. По словам И.Семенко, «Пушкин стремился обеспечить себе право, важное для любого человека, хранить в неприкосновенности тайну своих «семейственных сношений» [И. Семенко, 2002]. Однако после смерти А.А.Дельвига, который был близким другом поэта, Пушкин собирался опубликовать свою с ним переписку, поскольку рассматривал её не как частную, сугубо личную, а как принципиальный обмен мнениями между двумя поэтами и единомышленниками.
Дружеские письма были разнообразны по тематике, содержали мысли о литературных произведениях, о литературе вообще, об искусстве, культуре, общественных событиях и т.п. Другие послания были более интимными, отражая суть личностных отношений между адресатами, открывая душевный мир каждого из них. При этом необходимо отметить, что в первой половине XIX века многими дворянами (особенно имевшими довольно серьёзное значение для российской культурной и государственной жизни того времени) даже бытовые письма осознавались как «потенциальный литературный факт» (Б.Томашевский).
Так, Петр Андреевич Вяземский в 1830 году в письме к жене, Вере Фёдоровне, шутил: «Надеюсь, что моё письмо мило, умно и забавно. Прошу беречь его: оно тоже смотрит в бессмертие, и если через сто лет не дадут за него Павлуше [имеется в виду сын Вяземских Павел - В.Б.] тысячи рублей, то дам себя высечь на том свете не в счёт сечения, которое придётся мне и без того». Аналогичная мысль присутствует и в обращении А.С.Пушкина к жене от 25 сентября 1832 года: «Вчера я был у Вяземской, у ней отправлялся обоз и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю, чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства» [Пушкин, Т.15, с.31]. Эти шутки, по словам Б.В.Томашевского, «из числа шуток целенаправленных» [Томашевский, 1990, с.433].
Не следует, однако, смешивать подобные бытовые или дружеские письма, осознаваемые как литературный факт с литературными письмами, создаваемыми изначально как литературное произведение. Ещё раз подчеркнём, что в круг анализируемого нами дворянского эпистолярного наследия последние не входят. Кроме того, они, как правило, не включаются и в собрания сочинений поэтов и писателей в раздел «Письма», а печатаются среди других литературных произведений, поскольку, несмотря на формальный облик традиционного письма, они по идейно-тематическому содержанию, по структурному замыслу, да и по языку являются произведениями литературными, весьма далёкими от обыденной устной речи.
Именно максимальная приближенность писем (особенно бытовых) по своим особенностям к обыденной устной речи и делает их ценным источником для достижения целей нашего исследования.
Известно, что бытовое письмо - род высказывания, промежуточный между устной и письменной речью и, естественно, совмещает в себе признаки и той, и другой. Это качество определяет такую структурную особенность эпистолярного жанра как сочетание в текстах признаков монологической и диалогической речи. Обращение к определённому лицу и ориентированность на ответную реакцию приводят к появлению признаков, характерных для диалога. Таковы обращения, просьбы, вопросы, напоминания, предполагаемые слова адресата и ответ на них, описания действий и жестов (например, «обнимаю тебя сердечно», «целую ваши ручки» и т.п.). Дружеские, личные послания (особенно это касается эпистолярного наследия творческой элиты, принимавшей непосредственное активное участие в формировании культуры своей эпохи), как правило, очень тесно связаны с литературой, культурой и т.п., но в то же время содержат множество бытовых подробностей жизни, личных социальных, нравственных, эмоциональных оценок тех или иных событий, то есть в бытовых письмах представлен не образ автора, не повествователь, а непосредственно эмпирический человек. Таким образом, в частных письмах наиболее ярко проявляется языковая личность, под которой мы, вслед за Ю. Н. Карауловым, понимаем «совокупность способностей и языковых характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов)» [Караулов, 1989, с.3]. По мнению Т. В.Романовой, «в письмах языковая личность естественна, это языковая личность в чистом виде. Автор «играет самого себя», он выступает как единая, целостная языковая личность, а не как множество говорящих и понимающих личностей. Текст в данном случае моносубъектен, мономодален» [Романова, 2000, с.125].
Однако необходимо учитывать, что языковая личность проявляется в речевом поведении индивида, а оно, в свою очередь, тесно связано с ролевым поведением, так как «будучи существом общественным, человек не только действует, ведёт себя, но и говорит в соответствии с ролью» [Формановская, 1989, с.31]. При этом в зависимости от обстановки, цели общения человек может менять ролевое поведение. Указанная особенность характерна для многих людей, в особенности для тех, у кого весьма широк диапазон языковых умений. Многие исследователи отмечают эту черту в речевом поведении А.С.Пушкина, который в своих письмах, по словам И.А.Паперно, «всегда старался попасть в тон собеседнику», благодаря чему послания поэта «отражают круг интересов и манеру речи, свойственные его корреспондентам» [Семенко, 2002, с.2] и воссоздают образ адресата столь же ярко, как и образ самого поэта.
В аспекте речевого и ролевого поведения особого внимания заслуживают женские письма, в которых указанные типы поведения тесно переплетаются с так называемыми «гендерными ролями», то есть ролями, традиционно приписывающимися женскому или мужскому полу. Как известно, гендерные роли зависят не только от культуры, но и от исторической эпохи. В связи с этим И. С.Кон отмечает: «Если рассматривать этот вопрос исторически, нельзя не заметить, что традиционная система дифференциации половых ролей и связанных с ними стереотипов маскулинности - феминности отличалась следующими характерными чертами: 1) мужские и женские виды деятельности и личные качества отличались очень резко и казались полярными; 2) эти различия освящались религией или ссылками на природу и представлялись ненарушимыми; 3) мужские и женские функции были не просто взаимодополнительными, но и иерархическими - женщине отводилась зависимая, подчинённая роль, так что даже идеальный образ женщины конструировался с точки зрения мужских интересов» [Кон, 1981, с.53]. Таким образом, культурная традиция углубляла различия между мужчиной и женщиной, вследствие чего их деятельность и результаты этой деятельности долгое время были (а зачастую и по сей день остаются) весьма отличными друг от друга.
Подобное утверждение вполне реально может быть доказано и проиллюстрировано женскими письмами первой половины XIX века. Написаны они, как правило, по-французски - в отличие от мужских писем, большая часть из которых русскоязычна. Справедливости ради следует отметить, что основное различие между эпистолярным наследием дворян и дворянок состоит в том, какой язык наиболее часто ими избирался. Выбор этот был освящён этикетной традицией: для обращения к женщине обычно использовался французский язык, в связи с чем ситуацию общения мужчины с женщиной (не женой) можно отнести к ареалу высших коммуникативных сфер с регламентируемым или, как минимум, регулируемым речевым поведением. При коммуникации мужчин между собой возможности выбора были шире - в зависимости от возраста корреспондентов, официальности - неофициальности их отношений, тематики общения и т.п. мог использоваться как французский, так и русский язык. Послания женщин друг к другу, как правило, аналогичны их ответам на мужские письма, то есть, написаны по-французски, что в немалой степени зависело от особенностей женского образования, включавшего в качестве обязательного элемента французский язык и французскую литературу, но не уделявшего должного внимания русскому языку и литературе. Г.В.Маркелова отмечает, опираясь на материал прозы А. С.Пушкина, что «в речи русских женщин французский вытеснил родной язык не столько по их собственной прихоти, сколько по объективным причинам» [Маркелова, 2004, с.84].
Среди этих причин можно назвать следующие: во-первых, «чрезвычайную ограниченность» русской словесности, из-за чего женщины «находят речевые образцы во французских романах, составляющих основу дамского чтения. Оттуда они берут самые «обороты слов» и для изъяснения на письме» [Маркелова, 2004, с.84]. Во-вторых, в связи со сложившимся кругом дамского чтения и с известной подражательностью женского поведения, это поведение было ориентировано на литературные образцы, в частности, на французские романы, языковая форма которых долго была для русских дворянок авторитетным образцом. В-третьих, как указывает Г. В.Маркелова, «для женщин образцы речи и речевые привычки гораздо более значимы, чем для мужчин. Женщины более покоряются установившимся правилам и способам изъяснения, не стремятся или не смеют их изменять. Женщины более, чем мужчины, склонны пользоваться готовыми речевыми формами, которые «давно готовы и всем известны», в том числе и привычным, предписанным для известных случаев французским языком» [Маркелова, 2004, с.84-85]. Подобное навязывание женщинам традиционной системой образования и обществом в качестве основного коммуникативного средства французского языка привело к тому, что их русскоязычные письма полны орфографических ошибок. Примером тому может служить русское письмо, написанное в 1806 году весьма образованной и знатной женщиной - княгиней Е.Н.Давыдовой, бабушкой будущей декабристки М.Н.Волконской и матерью декабриста Николая Раевского: «Варен(ь)я посылаит ктебе Николушка аміот сваріть пришлю повара спаваренным который едит вкіев там засвидетелствуй писмо мое...»[цит. по Пушкарёвой, 1997, с.328].
Конечно, далеко не все представительницы дворянства были столь неграмотны в собственном языке, и многие писали по-русски довольно грамотно, однако сложность использования русского литературного языка для выражения всех нюансов душевных движений (а также традиция употребления женщинами с этой целью французского языка) делала русскоязычные послания многих из них тяжеловесными, в определённой степени однообразными и зачастую лишёнными индивидуальности (см., например, отрывок из письма на русском языке: «Я и дети, слава Богу, здоровы. На прошедшей неделе говела, а в Вербное воскресенье причащала детей...» [из письма А.В.Якушкиной мужу, цит. по Памятникам культуры, 1995, с.51]), что особенно ярко проявляется при сравнении их с лёгкими, «одушевлёнными» французскими письмами тех же корреспонденток.
Уже не раз отмечалось, что практически вся дворянская культура была ориентирована на западноевропейские ценности. Это утверждение как нельзя более полно относится и к российской системе образования (как мужского, так и женского) конца XVIII - начала XIX века. Многие источники подтверждают её подверженность сильнейшей «вестернизации», часто в ущерб русскому языку и другим предметам. Так, например, в программе Морского кадетского корпуса во второй половине XVIII века на изучение французского языка выделялось 14 часов в неделю, а на русский язык отводилось 6 часов, так же, как на танцы [см. Лабутина, 2003, с.46]. Преподавание в большинстве учебных заведений в тот период велось на французском языке или же на латыни. Пансионы (ещё один вид образовательных учреждений в России), появившиеся в царствование Елизаветы Петровны, тоже практиковали обучение, в основном, на французском языке. По сведениям Т.Л.Лабутиной, «в одном из таких пансионов в Смоленске учителям удалось добиться больших успехов в освоении французского благодаря наложенному запрету на употребление русской речи: за каждое русское слово, произнесённое воспитанником, его наказывали линейкой из подошвенной кожи» [Лабутина, 2003, с.46].
Лишь с 1812 года преподавание русского языка стало обязательным для подавляющего большинства институтов и пансионов. Очевидно, что при таком отношении к функционировавшим языкам русский язык гораздо чаще употреблялся в бытовой сфере, тогда как французский был культурным языком дворянского общества. Соответственно, русскоязычные тексты «назло правописанью» (А.С.Пушкин), столь характерные для светских женщин, были нередки и у мужчин при всей их тяге к самобытному русскому языку. Так, А. П. Керн в своих мемуарах вспоминала о том, что «Баратынский не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих произведениях, и до того был недалёк в грамматике, что однажды спросил у Дельвига в серьёзном разговоре: «Что ты называешь родительным падежом?» [Керн, 1974, с.61]. Та же мемуаристка передавала и другой эпизод, связанный с грамматическими познаниями Баратынского, - о том, что он «присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, а тот всегда поручал жене своей их переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: «Пиши только до точки». А точки никогда не было и даже в конце пьесы стояла запятая!» [Керн, 1974, с.62]. Во многом причина такого положения дворян первой половины XIX века крылась в том, что их отцы, по словам В.О.Ключевского, «были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими» [Ключевский, 1958, с.249]. Однако в мужских текстах подобные факты всё же были гораздо более редким явлением по сравнению с женскими, поскольку ошибки в женских текстах писатели, поэты, культурные деятели начала XIX века считали характерным признаком их (женских) писем, записей, заметок и т.п. [см. Маркелова, 2004, с.87 - 88].
Судя по приведённым данным, дворянские женщины первой половины XIX века в своём речевом поведении, в выборе языка для коммуникации были более инертными и значительно более ограниченными по сравнению с мужчинами. Даже в ареале непринуждённого повседневного общения, где нет регламентации языковых предпочтений, женщины в силу сложившейся традиции и полученного образования были вынуждены пользоваться преимущественно французским языком.
Касаясь вопросов выявления языковых характеристик личности на основе определённых письменных текстов, следует иметь в виду, что различные речевые жанры в разной степени пригодны для изучения языковой специфики общения между членами определённой социальной группы. Некоторые жанры практически полностью исключают элементы индивидуальности речевого поведения, выбора того или иного языка или его варианта, будучи строго регламентированными.
Как отмечает С.И.Гиндин, «в пределах каждого такого жанра может проявиться лишь часть спектра языковых навыков и умений человека, а именно те, которые нужны в данной сфере речевой деятельности» [Гиндин, 1989, с.63]. В то же время среди речевых жанров существуют и такие, которые характеризуются определённой универсальностью, благоприятствующей раскрытию всего многообразия нюансов речевой коммуникации. Одним из подобных жанров и является письмо. Кроме того, оно, по мнению С.И.Гиндина, обладает ещё одним немаловажным свойством: «Жанр письма замкнут относительно ответной коммуникативной реакции: ответ на письмо, если пишется, то также в жанре письма. Благодаря этому письма легко и естественно выстраиваются в различные единицы более высокого уровня: пара «письмо - ответ», цепь взаимосвязанных писем двух корреспондентов между интервалами в переписке, полная переписка двух лиц, корпус писем одного автора к разным адресатам» [Гиндин, 1989, с.64]. В результате исследователю предоставляется возможность в общих чертах определить специфику речевого поведения корреспондентов, его обусловленность различными факторами (социальными, эмоциональными, тематическими и др.). Письма также, как уже говорилось, по мнению большинства исследователей, жанр, наиболее близкий к устной разговорной речи. В нашем случае опора на корпус писем российских дворян первой половины XIX века позволяет раскрыть особенности речевого поведения аристократов-билингвов и предположить причины этих особенностей, выявив закономерности использования русского или французского языка в зависимости от ареала общения, ситуации, условий, в которых чаще всего создавались так называемые «смешанные» тексты и т.п.
Для подобного исследования также важно классифицировать письма с учётом целей их написания, пола, возраста коммуникантов, характера отношений между ними и некоторых других факторов. Традиционно по сфере общения выделяют письма деловые (служебные) и частные (А.А.Акишина, Н. И. Формановская и др.). Наше исследование посвящено частной переписке, поскольку в деловых письмах «и адресат и адресант выступают в качестве юридических лиц - представителей той или иной организации и абстрагированы от своей индивидуальности» [Стилистический энциклопедический словарь русского языка, 2003], а следовательно, не могут проявить большую часть своих языковых умений и навыков в качестве языковой личности. Кроме того, деловой переписке соответствует деловой стиль языка (Э.Г.Ризель, И.Р.Гальперин, Ю.М.Скребнев), который, согласно нормам того времени, обслуживался русским языком, что было строго регламентировано.
Письма подвергаются классификации также в связи с разграничением характера отношений между коммуникантами. Данное разделение не представляет особых трудностей, так как характерные для ареала высших коммуникативных сфер официальные отношения между адресатом и адресантом дают основания для выделения официальных писем, а ареал непринуждённого повседневного общения, предполагающий более близкие и тёплые отношения, позволяет выделить неофициальные послания.
Гораздо большую сложность представляет дальнейшая дифференциация писем. Так, например, исследователь Т.В.Романова переписку А.С.Пушкина делит на
а) деловую,
б) дружескую,
в) письма к родственникам,
г) письма к женщинам.
На наш взгляд, третья категория (то есть письма к родственникам) представляется избыточной в связи с условностью её выделения. К примеру, анализ писем А. С. Пушкина к О. С. Пушкиной демонстрирует, что данные письма практически безоговорочно могут быть отнесены к категории писем к женщинам, поскольку, несмотря на близость отношений между ними, на которую указывали и современники, и последующие пушкиноведы, поэт обращается к ней в основном по-французски, как к большинству женщин из его окружения, поскольку в данном случае сестра выступает как «носитель социальной функции» (И.А.Паперно). Письма же ко Льву Сергеевичу по своим стилистическим, лексическим особенностям вполне соответствуют дружеским письмам.
Женские письма (то есть письма, авторами которых являются женщины) в связи со спецификой женского образования в России того времени тоже имеют своеобразные черты, отличающие их от мужских текстов, что позволяет, по нашему мнению, вынести их как отдельный вид дворянских писем.
Весьма насыщенной является категория писем к женщинам. Она включает официальную переписку по деловым вопросам (как, например, переписка А.С.Пушкина с А.О.Ишимовой), дружеские и любовные послания (например, послания А.С.Пушкина Н.Н.Гончаровой, П.А.Осиповой, переписка А.О.Смирновой-Россет и В.А.Жуковского и др.), и, наконец, письма к жёнам (например, письма А.С.Пушкина к Н.Н.Пушкиной, П.А.Вяземского к В.Ф.Вяземской, Е.А.Баратынского к А.Л.Баратынской и др.). Сложность заключается в том, что все три подтипа писем имеют свои характерные особенности - как структурные, так и языковые. В принципе, выбор языка в данном случае регламентирован, что даёт основания отнести эти подтипы к ареалу высших коммуникативных функций, то есть к официальным посланиям. Однако в большинстве ситуаций выбор языка - лишь формальность, предусмотренная этикетом, по содержанию же многие из данных писем гораздо ближе к ареалу непринуждённого повседневного общения. В связи с вышеуказанными причинами нам представляется целесообразным всё же отнести последние два подтипа этих писем к неофициальным, а деловые послания к женщинам в силу их малого количества и отсутствия отличий от аналогичных посланий к мужчинам рассмотреть в рамках официальных писем. Таким образом, на наш взгляд, в классификации дворянского эпистолярного наследия целесообразно выделить следующие группы писем:
официальные письма (включающие письма и к мужчинам, и к женщинам);
неофициальные письма
а) дружеские письма;
б) мужские письма к женщинам (включающие письма к знакомым, подругам, родственницам и - как особый вид - письма к жёнам);
в) женские письма.
Каждый из этих видов писем имел свои характерные особенности, как в плане использования определённых категорий лексики, стилистических средств, так и в плане употребления русского и французского языков, что и будет подробно рассмотрено нами в следующих параграфах данной главы.
эпистолярный билингвизм двуязычие дворянин
§2. Билингвизм в письмах Пушкина и его корреспондентов
Закономерности выбора и использования языковых средств в официальных письмах
Для анализа официальных писем российских дворян в нашем исследовании были использованы около 150 посланий к официальным лицам П.А.Вяземского, Е.А.Баратынского, А.С.Пушкина, при этом основным источником наблюдений стала официальная переписка А.С.Пушкина. Особое внимание уделено его отношениям с начальником III-его Отделения собственной его императорского величества канцелярии, генералом А.Х.Бенкендорфом, поскольку длительная переписка поэта с данным корреспондентом (представленная почти сотней текстов) дает возможность наиболее последовательного рассмотрения языковых особенностей официальной коммуникации между указанными авторами.
Обязательным признаком официальных писем даже в переписке частных лиц являются официальные отношения между корреспондентами, поэтому указанные письма относятся к ареалу высших коммуникативных функций. Кроме того, как уже отмечалось ранее, для данного ареала характерно регулируемое речевое поведение, которое проявляется на письме в неспонтанном, селективном отборе языковых средств, в действии как внешней цензуры, так и автоцензуры. При этом язык официальных писем, как и подобает текстам, принадлежащим ареалу высших коммуникативных функций, как правило, строго соответствует общепринятым литературным нормам, направляется кодификацией, а выбор языка в данном случае преимущественно императивный. Результатом коммуникации в указанном ареале являются чаще всего однородные тексты, где разнородные генетически или стилистически элементы встречаются лишь как исключение. Установка на официальное, как правило, интерперсональное, общение определяет основные особенности данного рода частных посланий.
Итак, в случае русско-французского билингвизма российских дворян первой половины XIX века одной из основных черт их официальных писем является выбор языка для написания. Как правило, это русский язык, который, по утверждениям исследователей (Ю.Лотман, И.Паперно и др.), был языком официальных бумаг. Однако, несмотря на его наибольшую распространенность, французский язык также нередко выполнял указанную функцию, в чем мы убедимся далее. Так, Пушкин по-русски обращался к М.Д.Дондукову-Корсакову, И.И.Дмитриеву, Н.И.Гречу, П.А.Корсакову, Н.А.Мордвинову, Н.И.Хмельницкому, А.С.Шишкову, Н.А.Дуровой (А.Александрову), А. О. Ишимовой и многим другим своим корреспондентам, с которыми его связывали официальные отношения. К французскому языку он довольно часто прибегал в официальном общении с А.Х.Бенкендорфом, Н.Б.Голицыным, Н. Г. Репниным, Л. Геккерном и др.
Как уже было отмечено, обязательным атрибутом ареала высших коммуникативных функций является употребление в нем нормированного, кодифицированного литературного языка. Этот признак важен и для характеристики официальных писем рассматриваемого периода, поскольку проведенный нами анализ текстов позволяет утверждать, что какой бы язык ни был избран для официального обращения, этот язык был образцовым, то есть соответствовал всем нормам (грамматическим, синтаксическим, но в первую очередь, стилистическим), и однородным, не допуская, как правило, ни переключения кодов, ни интеркаляций. Кроме того, оформление данного рода посланий в основном строго соответствовало определенным канонам. В связи с этим необходимо отметить, что практически во