Русско-французский билингвизм в языковой культуре российских дворян первой половины XIX века
В целом, эволюция русского литературного языка в указанный период шла при активном участии французского языка и - шире - европейской языковой и культурной традиции, поскольку в реформировании русского литературного языка весьма ярко было выражено стремление ориентироваться на особенности западноевропейской языковой ситуации (в частности, языковой ситуации во Франции), где, в свою очередь, наблюдалась установка на разговорное употребление языка.
§2. Предпосылки и особенности русско-французского билингвизма российских дворян в конце XVIII - начале XIX века
Как уже говорилось, в конце XVIII - начале XIX века вся русская культура, и в первую очередь, культура так называемого «высшего света», находилась под всесторонним влиянием Франции, что было определено многими причинами. К слову, под указанным влиянием находилась не только наша страна, но и вся Европа, что было обусловлено значительным количеством факторов, (в первую очередь, - исторических и культурных).
Несмотря на то, что в начале XVIII века Англия опередила Францию в своём развитии, и многие образованные французы именно у англичан черпали новые знания и идеи, во второй половине восемнадцатого столетия, «восприняв в Англии учение о свободе совести и свободе мысли, о конституционной монархии и народовластии, французские писатели сделали более, чем кто-либо другой, для распространения новых мыслей в Западной Европе, и это было тем более естественным, что уже при Людовике XIV французская литература и французский язык сделались модными в Европе, а Франция стала центром всей европейской умственной жизни» [Виппер, 1995, с.201].
Немаловажную роль в распространении французских мод, идей и вкусов в мире сыграла длившаяся более полувека особая эпоха в европейской истории, получившая название «века Людовика XIV». Опираясь на опытных и умных советников, на личные качества и дарования, а также при содействии благоприятных обстоятельств, Людовик XIV «возвёл Францию на такую высоту экономического и умственного развития и политического могущества, что она сделалась первенствующей европейской державой» [Виппер, 1995, с.147]. Большое значение придавал этот король и развитию придворного быта, сделав свой двор самым блестящим и многолюдным в Европе, что тоже в немалой степени способствовало распространению французского влияния на великосветские круги других государств.
Как уже отмечалось, вместе с французскими нравами, вкусами и модой в Европе, естественно, распространился и французский язык. Обработанный и развитый ещё во второй половине XVII века такими мастерами слова, как
Корнель, Расин, Лафонтен, Мольер, Буало, в XVIII столетии он окончательно был отточен в произведениях великих французских просветителей - Вольтера, Монтескье, Руссо.
Гибкий, изящный, разнообразный, французский язык стал языком межнационального и светского общения в дворянских обществах Европы, породив различные виды национально-французского билингвизма (так, например, баварские альбомы XVIII - XIX вв. содержат записи и по-немецки, и по-французски [см. А. Юнгрен], английские аристократы также довольно часто использовали французский язык в светском общении [см. Крюков, 2001]).
В России же французский язык не только приобрёл статус языка дворянских салонов, но также использовался и для внутрисемейного, бытового общения в аристократических кругах. Русско-французский билингвизм стал неотъемлемой чертой русского дворянина, своего рода маркером его социальной принадлежности. Мы уже описали причины, предопределившие столь широкое распространение французского языка в Европе, теперь подробнее рассмотрим частные предпосылки русско-французского двуязычия российского дворянства.
Указанное явление имело место в России ещё в начале XVIII века, однако тогда оно не было массовым, каковым стало во второй половине XVIII и в начале XIX столетия. Это было связано с тем, что в первой трети XVIII века, при Петре I, когда только начинались процессы европеизации российской культуры и общества, русские лишь начали прибывать во Францию; но год от года их число в указанной стране всё увеличивалось, а в 1790 году Екатерина Великая издала указ о возвращении в Россию всех русских, проживающих на территории Франции -из опасения, что они могут заразиться революционными идеями [см. Голубева -Монаткина, 1999, с. 56], однако процесс французского воздействия стало уже невозможно нейтрализовать. Взаимодействие культур было чрезвычайно масштабным, по сути, заимствованными оказались не только внешние их проявления, но было усвоено само западноевропейское мировоззрение. Естественно, что вернувшиеся дворяне только усилили указанное влияние, в том числе и в языке.
Как уже было отмечено в §1 данной главы, языковая ситуация в отношении русско-французского билингвизма, строго говоря, была экзоглоссной сбалансированной. Однако основная трудность в её классификации заключается в том, что в зависимости от масштаба рассмотрения указанную ситуацию можно характеризовать либо как несбалансированную, либо как сбалансированную.
Иными словами, если анализировать языковую ситуацию в целом и строить единую модель национального языка, то в данном случае вполне применим термин «экзоглоссная несбалансированная языковая ситуация», поскольку дворянами и другими социальными группами населения России того времени французский язык воспринимался как язык более престижный, социально маркированный (не случайно именно французский язык стал основным средством так называемого «салонного» общения), русский язык же большинством из них воспринимался как имеющий более низкий социальный статус, зачастую как язык простолюдинов (особенно русский разговорный). Однако если исследовать и классифицировать данный феномен «изнутри», то есть, опираясь на особенности коммуникации внутри дворянского сословия, где, собственно, реализовывался русско-французский билингвизм, то можно увидеть те характерные особенности, которые позволяют отнести указанное явление к сбалансированным языковым ситуациям, поскольку французский язык в то время широко использовался в повседневном неофициальном обиходе, на нём писали дружеские письма и «лёгкие» стихи, (что недопустимо для книжного, престижного языка при диглоссии), овладение французским языком происходило вполне естественно - от матери, от воспитателей, в семейно-бытовом общении в детстве (а не искусственным путём, то есть при специальном школьном изучении).
Таким образом, если брать для анализа общение дворян с различными социальными слоями, то результат такой коммуникации может быть отнесён к несбалансированным языковым ситуациям, если же рассматривать общение дворян в пределах своего круга, то ситуация становится сбалансированной. Поскольку предмет нашей работы - в основном переписка дворян между собой, нам представляется возможным исходить из положения об относительно сбалансированной экзоглоссной языковой ситуации.
Представляется необходимым отметить и то, что язык и культура Франции проникали в семьи русских дворян через быт. Казалось бы, быт и культура — явления почти противоположные и их вряд ли можно соотнести. Занимавшийся этим вопросом Ю.М. Лотман писал: «Быт — это обычное протекание жизни в ее реально-практических формах; быт — это вещи, которые окружают нас, наши привычки и каждодневное поведение. Быт окружает нас как воздух, и, как воздух, он заметен нам только тогда, когда его не хватает или он портится. Мы замечаем особенности чужого быта, но свой быт для нас неуловим — мы склонны его считать «просто жизнью», естественной нормой практического бытия. Итак, быт всегда находится в сфере практики, это мир вещей прежде всего» [Лотман, 2000, с.10]. Следовательно, быт является частью культуры, и именно вещи «создают вокруг себя определенный культурный контекст» [Лотман, 2000, с.12].
Кроме того, быт — это обычаи, традиции, этикет и т.п. Реализуются они, как и ежедневное поведение людей, главным образом, с помощью языка (мы не рассматриваем участие в данных действиях мимики, жеста и др., поскольку нас интересует именно языковая система). В основном, именно через быт одна культура проникает в другую массово. В России этому способствовало и то, что после Великой французской буржуазной революции в страну хлынул поток эмигрантов, очень многие из которых стали впоследствии гувернёрами и гувернантками в дворянских семьях. После войны 1812 года ряды иностранных учителей и воспитателей ещё пополнились, хотя поначалу к выходцам из Франции отношение было весьма негативным. Так, например, Ф.Глинка, изображая Отечественную войну в «Письмах русского офицера», писал: "Кстати, не надо ль в вашу губернию учителей? Намедни один француз, у которого на коленях лежало конское мясо, взламывая череп недавно убитого своего товарища, говорил мне: "Возьми меня: я могу быть полезен России - могу воспитывать детей!" Кто знает, может быть, эти выморозки пооправятся, и наши расхватают их по рукам - в учители, не дав им даже и очеловечиться..." [Ф. Глинка, 1985, с.175]. И дальше: «В самом деле, если вам уж очень надобны французы, то вместо того, чтоб выписывать их за дорогие деньги, присылайте сюда побольше подвод и забирайте даром. <...> Покажи кусок хлеба - и целую колонну сманишь!. " [Ф.
Глинка, 1985, с.177]. Тем не менее, некоторые из этих людей действительно обосновались в России, главным образом, в дворянских семьях. Конечно, многие из них не имели специального образования, но даже начиная с повседневных, бытовых разговоров со своими воспитанниками, они «обучали своих питомцев непринуждённо болтать на иностранных языках» (Мещерский, 1981, с.167), развивая тем самым у них естественный билингвизм.
Однако, как уже было отмечено, сформировавшуюся в результате ситуацию мы можем причислить к сбалансированным языковым ситуациям лишь относительно, имея в виду, что в строгом смысле сбалансированной можно считать такую ситуацию, в которой «большинство членов некоторого социума владели бы полностью обоими языками, переключались с одного языка на другой, не смешивая при этом системы разных языков» [Мечковская, 2000, с.104].
Естественно, что подобные факты чрезвычайно редки. Это объясняется как психолингвистическими, так и социолингвистическими причинами. Несмотря на то, что некоторые исследователи допускают реальность абсолютно свободного знания и употребления индивидом двух или нескольких языков, подавляющее большинство ученых (в том числе такие выдающиеся лингвисты, как А. Мартине, Б. Гавранек, Э. Хауген и др.) считают физиологически невозможным полное и автономное (без интерференции) владение двумя (или более) языковыми системами. К тому же, как писал Л.Блумфильд, «ребёнок, который учится говорить, может приобрести большинство своих речевых навыков от какого-то одного лица <...>, но он будет слышать также других говорящих и усвоит некоторые навыки и от них. <...> На протяжении всей своей жизни говорящий не перестаёт перенимать речевые навыки от окружающих, и эти заимствования, хотя и менее существенные, очень многочисленны и почерпнуты из всевозможных источников» [Блумфильд, 1968, с. 487]. Следовательно, если ребёнка с детства окружают люди, говорящие на разных языках, он будет перенимать и синтезировать различные речевые навыки, в связи с чем невозможно избежать хотя бы незначительного наложения свойств разных языковых систем в их речи.
Кроме того, по мнению Н.Б.Мечковской, «в той психологической программе, которая определяет речевое поведение двуязычного индивида, два языка не могут быть функционально тождественны» [Мечковская, 2000, с. 104]. Соответственно, в зависимости от коммуникативных ситуаций, тематики общения и т. п., происходит дифференцированный выбор языка, то есть проявляется тенденция к функциональному размежеванию языков, что, в свою очередь, приводит к разбалансировке языковой ситуации.
Таким образом, русско-французское двуязычие российских дворян, окончательно сложившееся к началу XIX века, хотя и не диглоссная, но и не абсолютно сбалансированная в плане функционального разграничения языков ситуация. Даже с раннего детства говорившие по-французски аристократы не были совершенными билингвами. Так, например, у А.С.Пушкина, получившего в Лицее за отличное знание французского языка кличку «француз», по современным исследованиям, система французского языка всё же накладывалась на систему русского языка [см. Гарбовский, 2002]. В свете перечисленных фактов представляется сомнительным вообще существование таких сбалансированных языковых ситуаций.
Итак, мы не можем говорить об абсолютном, или симметричном билингвизме дворянского сословия в России в указанный период, но невозможно при этом отрицать сам факт свободного (хотя и не абсолютного) владения двумя языками представителями российской элиты, поскольку воспитанием дворянских детей чаще всего занимались французы, и воспитывались они на основе французской культуры (в первую очередь, литературы). Общеизвестно, что на протяжении многих десятков лет прежде всего из представителей дворянства пополнялись ряды военачальников, ученых, государственных, политических и культурных деятелей. Именно дворянство было главным носителем образованности вплоть до второй половины ХК века. Вклад русского дворянства в развитие русской национальной культуры трудно переоценить. Таким образом, светское, западноевропейское образование и воспитание сменило традиционное церковнокнижное. «Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живём, как они живут», - писал Н.М.Карамзин (цит. по Виноградову, 1938, с.158).
Очевидно, абсолютизировать знание и употребление французского языка российскими дворянами того времени вряд ли следует, поскольку русский язык также играл очень значительную роль в их жизни, однако факт широкого использования ими французского языка неоспорим. Западноевропейское образование несло с собой и западноевропейский образ мыслей, выражать которые русским языком в том его состоянии, в каком он находился в конце XVIII - начале XIX века, было довольно сложно. Известно, что А.С.Пушкин сетовал на то, что «метафизического языка» в тот период у россиян еще не было. Семантическое и стилистическое богатство французского языка, напротив, позволяло в полной мере отражать тонкие смысловые оттенки, что постепенно стало насущной потребностью российского общества указанного периода. Об этом свидетельствует и пример, приведённый Н.М.Карамзиным в его сочинении «О любви к Отечеству и народной гордости»: «Один иностранный министр сказал при мне, что «язык наш должен быть весьма тёмен, ибо русские, говоря им, по его замечанию, не разумеют друг друга и тотчас должны прибегать к французскому». Не мы ли сами подаём повод к таким нелепым заключениям?» [Карамзин, 1995, с.126].
Даже наполеоновский поход в Россию не уменьшил значения французского языка для российских дворян. Конечно, поначалу отклик на военные известия был довольно сильным; Ф.Ф.Вигель описывал его так: «Всю осень, по крайней мере, у нас, в Пензе, в самых мелочах старались выказывать патриотизм. Дамы отказались от французского языка. Многие из них почти все оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что наряд сей к ним очень пристал, и нескоро с ним расстались» [цит. по Лотману, 2001, с.329]. Однако в основном, реакция, как видим, была довольно кратковременной и во многом поверхностной, особенно у провинциальных дворян, о которых и писал Ф.Ф.Вигель. Довольно похожую ситуацию описывает и К.Н.Батюшков в письме к П.А.Вяземскому: "У Архаровых сбирается вся Москва или, лучше сказать, все бедняки <...>, и я хожу к ним учиться физиономиам и терпению. Везде слышу вздохи, вижу слезы - и везде глупость. Все жалуются и бранят французов по-французски, а патриотизм заключается в словах: point de paix!" [Выдержки из старых бумаг Остафьевского архива, 1867, с. 14 (письмо Вяземскому от 3 октября 1812 г.)].
Первые месяцы войны 1812 года породили множество размышлений и высказываний аристократов о судьбах России и Франции, часто приводивших к осуждению не только французов; так, например, М.А. Волкова писала: "Когда я думаю серьезно о бедствиях, причиненных нам этой несчастной французской нацией, я вижу во всем Божию справедливость. Французам обязаны мы развратом; подражая им, мы приняли их пороки, заблуждения, в скверных книгах их почерпнули мы все дурное. Они отвергли веру в Бога, не признают власти, и мы, рабски подражая им, приняли их ужасные правила, чванясь нашим сходством с ними, а они и себя и всех своих последователей влекут в бездну. Не справедливо ли, что где нашли мы соблазн, там терпим и наказание? Одно пугает меня, - это то, что несчастия не служат нам уроком: несмотря на все, что делает Господь, чтобы обратить нас к себе, мы противимся и пребываем в ожесточении сердечном" [Вестник Европы, 1874, с.597]. Конечно, эти слова - дань антифранцузским настроениям 1812 года, но они наглядно демонстрируют, в какой тесной связи с французской культурой развивалась во второй половине XVIII - начале XIX века русская культура.
Характерно то, что большинство дворян, в том числе и участвовавших в боевых действиях, продолжало использовать французский язык для общения друг с другом, в письмах, в дневниковых записях. По-французски велись после сражений разговоры и дискуссии о будущем России, о культуре, литературе, политике и т.п.
В этом отношении интересным документом для нас является дневник Александра Чичерина. Этот молодой офицер, которому в 1812 году исполнилось 19 лет, принадлежал к обедневшему, но знаменитому дворянскому роду. Воспитывал его довольно известный в Москве преподаватель Малерб. Александр, будучи ещё совсем юным, в своём военном дневнике, написанном по-французски, так определял любовь к Родине: «Я могу сравнивать солнце Франции с итальянским, я могу предпочесть англичанина испанцу, испанца - поляку, но в глубине души я никогда не пытаюсь сравнивать русского с кем бы то ни было на свете... Я никогда ни на минуту не захотел бы поселиться под иным небом, в иной стране, чем та, где я родился и где почили мои предки. Разве возможно отказаться от того, что привязывает меня к жизни, от родных и друзей, от тех мест, которые я не могу видеть без сердечного волнения, от нашей варварской непросвещённости, от русских бород, никогда не слышать языка, которому учила меня мать.. Нет, эта жертва слишком велика. Ничто её не оправдает» [Дневник Александра Чичерина, 1965, с. 155-156]. Юноша очень хорошо знал русский, немецкий и французский языки, однако его дневник - подчернём - написан по-французски, причем «многие записи представляют собой тщательно продуманные рассуждения, маленькие рассказы или очерки в духе Жана Лабрюйера, автора «Характеров и нравов этого века» (1688) [М.И.Перпер, 1965, с. 258].
Так же поступает при выборе языка и дворянка М.А.Волкова, о чьих письмах М.Свистунова писала: "Странное впечатление производят письма Волковой, где на чистейшем французском языке выражается величайшая ненависть к французам; можно подумать, что это - легитимистка, ненавидящая Бонапарта" [Вестник Европы, 1874, с. 577]. Таким образом, представляется не подлежащим сомнению тот факт, что весьма интенсивное использование французского языка в дворянской среде являлось не только (и не столько) данью моде, но было результатом потребности российского образованного общества в лексически и стилистически богатом и развитом языке для выражения нового мышления.
Другой яркой иллюстрацией данного утверждения могут служить письма А. В. Якушкиной, жены декабриста И. Д. Якушкина к мужу в Петропавловскую и Роченсальмскую крепости и затем в Сибирь (хотя они и относятся к несколько более позднему периоду). Подавляющее большинство из них написано по-французски, причём очень живо и выразительно, поэтому их стиль и слог резко контрастируют с русскоязычными записками Анастасии Васильевны с их тяжеловесными оборотами и конструкциями [см. Осмоловская, 1995].
То, что русская дворянка, умеющая очень неплохо писать на французском языке, довольно скованно пишет на русском, на наш взгляд, ещё раз подтверждает то, что русский язык в тот период был всё ещё слабо обработан и мало приспособлен к нуждам разговорной литературной речи. Он был по-прежнему отягощён устаревшей к тому времени системой церковнославянского языка, как лексической, так и синтаксической; кроме того, в него ещё не вошла органично русская разговорная стихия, то есть необходима была большая и кропотливая работа в указанных направлениях, с опорой как на потенциальные ресурсы русского языка, так и на развитый европейский язык, каким и был тогда французский. Писатели и общественные деятели, как уже говорилось, целенаправленно занимались созданием русского литературного языка, а пока эта работа не была завершена, разговорным языком образованного общества оставался французский.
В целом, исходя их всего сказанного, мы считаем возможным в дальнейшем рассматривать русско-французский билингвизм российских дворян в начале XIX века как относительно сбалансированную экзоглоссную языковую ситуацию. Разумеется, об абсолютном, или симметричном, билингвизме русской аристократии речи не идёт, однако факты теснейшего взаимодействия русской и французской культур, блестящего знания русской дворянской элитой французского языка и хорошее владение русским, а также употребление обеих указанных языковых систем в разных сферах коммуникации являются очевидными.
Выводы по главе II
XVIII - начало XIX века были ознаменованы постепенным распадом феодальной церковнославянской культуры и активными процессами европеизации русского общества, что, естественно, повлекло за собой и перестройку всей системы русского литературного языка. Изменения эти шли в направлении постепенной деформации высокого и среднего стилей, в разрушении норм высокого стиля и стремлении избавиться от осложнявших речь, ставших малопонятными и малоупотребительными, церковнославянских форм и конструкций. При этом появляется тенденция к расширению употребления русского разговорного языка и просторечия. В русском образованном обществе (в основном, среди писателей) начинаются споры о возможности употребления просторечной лексики в произведениях и о допустимости смешения разностилевой лексики, однако органичного соединения слов разных стилей пока не происходит.
Все перечисленные процессы в языке в первой трети XIX века идут на фоне глобального французского влияния, как на русский язык, так и на культуру России в целом. В результате такого воздействия образуются литературные и разговорно-бытовые стили русского языка, явно ориентированные на французскую культуру, а высшие слои русского общества охватывает русско-французский билингвизм, причём французский язык становится не только разговорным языком дворянских салонов, но и языком бытового семейного и дружеского общения дворян (при этом русский язык не теряет своего значения).
Глубокое социальное расслоение, неоднородность российского общества в первой половине XIX века, привели к тому, что сложившейся к тому времени языковой ситуации довольно проблематично дать однозначное определение. Еще сильнее затрудняет этот процесс использовавшаяся с давних времен лингвистическая традиция описания языковых ситуаций, строившаяся, как правило, на основе стратификационной теоретической концепции, являвшейся по сути моноцентрической, поскольку во главу угла ставится литературный язык, считающийся единственным универсальным средством обслуживания межличностной и общеэтнической коммуникации. Однако общеизвестно, что границы классических языковых форм, использующихся для построения стратификационной модели языка, как правило, незамкнуты, открыты для взаимопроникновения составляющих их элементов, а потому дифференциация этнического языка в русле стратификационного подхода представляется несколько условной. В то же время применение для определения специфики языковых ситуаций иного - коммуникативного - подхода даёт возможность рассматривать языковое пространство сквозь призму обеспечения коммуникативных потребностей не только отдельного индивидуума, но и общества в целом.
Кроме того, социолингвистический и коммуникативный анализ языковой ситуации в России в конце XVIII - начале XIX века позволяет нам наблюдать функционирование и развитие языка того периода как на пространственной, так и на социальной оси.
В результате подобного подхода, на наш взгляд, можно говорить о том, что в коммуникативном пространстве аристократов-билингвов первой половины XIX века сложилась относительно сбалансированная двуязычная языковая ситуация, поскольку французский язык усваивался дворянскими детьми в условиях непосредственного общения (как правило, они были естественными билингвами) и жёсткого разграничения сфер употребления языков не существовало. Кроме того, русско-французский билингвизм становится символом принадлежности к «высшему свету», показателем образованности и привилегированности личности.
Глава III. Дворянское эпистолярное наследие первой половины XIX века с точки зрения билингвизма
§1. Эпистолярный жанр и эпистолярная традиция в Европе и в России
Под эпистолярным жанром (от греческого epistole - письмо, послание) в современной науке понимается текст, имеющий форму письма, открытки, телеграммы, посылаемых для сообщения каких-либо сведений. Письмо имеет весьма давнюю историю, поскольку потребность сообщения между коммуникантами, лишёнными непосредственного контакта, обнаружилась даже задолго до изобретения письменности (и во многом обусловила её зарождение). С появлением же системы графических знаков для записи живой речи переписка на многие века стала основным и практически единственным способом общения для людей, разделённых большими пространствами.
Как отмечали Сазонов и Бельский, составители «Полного русского письмовника», «письмо составляет ту же устную беседу, тот же разговор между отсутствующими, только на бумаге». Естественно, наибольшее распространение получили частные неофициальные - бытовые и дружеские письма.
Пожалуй, формирование и первый расцвет эпистолярного искусства можно отнести ко времени античности. Тогда вопросами тематики, стилистики и структуры всевозможных посланий занимались такие известные и талантливые деятели, как Цицерон, Сенека, Плиний Младший и др., которые, в свою очередь, были знакомы с теорией и практикой дружеской корреспонденции по греческим сборникам образцов и пособиям по риторике. Уже античные эпистолографы предъявляли к написанию писем довольно жёсткие требования, считая, что «письмо не должно быть статьёй, «к которой приписано «здравствуй»..., и что оно «должно давать изображение души и характера пишущего» [цит. по Тодду, 1994, с.22]. Так, например, Деметрий, которому приписывают авторство первого трактата о стиле, «рекомендует, чтобы композиция письма была более продуманная, чем в диалоге, чтобы письмо избегало «перебивов», характерных для устной речи, поскольку письмо «пишется и посылается как своего рода подарок» [цит. по Тодду, 1994, с.22].
Столь кропотливая работа по созданию эпистолярного искусства была практически забыта через несколько столетий. Почти исчезнув в средние века, оно очень постепенно набрало силу лишь ко времени зарождения первых европейских литературных салонов. В тот период распространению частной переписки немало способствовало и создание в XVII - XVIII веках в Европе регулярной и относительно недорогой почтовой службы.
В России эпистолярный жанр начал оживать (вернее было бы сказать, оформляться) в XVIII веке. Несмотря на то, что среди памятников русского средневековья встречаются деловые, поучительные, полемические письма (достаточно вспомнить знаменитую переписку Ивана Грозного с Андреем Курбским), по мнению многих исследователей, о русской эпистолярной традиции возможно говорить лишь с XVIII века (Томашевский, Тодд и др.). Главная роль в её становлении в этот период принадлежит М. В. Ломоносову, ставшему первым русским автором, «чьи письма были собраны и напечатаны и явились первыми дружескими письмами, на которые ссылались другие писатели» [Тодд, 1994, с.27]. Кроме того, критический ум гениального российского учёного и мыслителя подверг письма теоретическому осмыслению, правда, лишь в плане лексики, не касаясь других их аспектов. Для дружеских посланий Ломоносовым был рекомендован третий «штиль» из его классификации, то есть в области лексики - собственно русские слова и слова негрубой разговорной речи образованных людей. И хотя в собственных письмах учёного разговорный язык не использовался, его теория для практики русского письма имела серьёзное значение, так как, по словам У. М. Тодда, «она послужила ему прививкой к европейской эпистолярной традиции с её идеалом «непринуждённого разговора на бумаге» [Тодд, 1994, с.28]. Благодаря усилиям Ломоносова, а позднее -Фонвизина, Львова, Капниста, М.Муравьёва в России уже во второй половине XVIII века складывается благоприятная обстановка для эпистолярного творчества, а также, под их же влиянием, сам тип дружеского письма, который наибольшего развития достиг под пером российской культурной элиты после 1810-х годов (в эпистолярном наследии В.А. Жуковского, А.С.Пушкина, П.А.Вяземского, Е.А.Баратынского, К.Н.Батюшкова, Д.Давыдова и мн. др.).
Помимо усилий вышеупомянутых деятелей определённую роль в обучении эпистолярной культуре сыграли и широко известные письмовники, знакомившие читателей со структурой, языковыми особенностями писем, а также дававшие образцы посланий на всевозможные темы. Подобная традиция сохранялась вплоть до начала XX века, когда в сборниках всё ещё можно было найти примеры писем «сына отцу или матери в Новый год», «женатого сына к своим родителям в день Нового года», «другу по случаю рождения ребёнка», «приглашения в деревню», «просьб о деньгах» и т.п. Несмотря на недостатки стиля, объединявшего в себе канцеляризмы и сентименталистские выражения и обороты, и однотипность этих образцов, они всё же внесли определённый вклад в повышение эпистолярного мастерства россиян XVIII - XIX веков, поскольку многие составители письмовников уделяли немало внимания вопросам оформления и