Хрестоматия

редакции, Новгородской IV по списку Дубровского), но и для крупнейшего летописного памятника, созданного в первой половине 1540-х гг., - Воскресенской летописи. Ее политическая тенденция отнюдь не ясна; о симпатиях и антипатиях составителя летописи исследователи высказывают различные мнения. Трудно обнаружить какую-нибудь направленность и в Постниковском летописце, в котором изложение событий обрывается 1547 годом: недаром первый публикатор этого памятника М.Н. Тихомиров заметил, что автор этих "своеобразных мемуаров середины XVI в." "не выражает своих симпатий открыто", а "как бы регистрирует события...".

Как это нередко случается, оценка эпохе "боярского правления" была дана постфактум, уже в иной политической обстановке. В сочинениях конца 1540-х - начала 1550-х гг. (Повести о московском пожаре, произведениях И.С. Пересветова, статье Продолжения Хронографа редакции 1512 г. о "соборе примирения" 1549 г., царских "речах" на Стоглавом соборе) давалась краткая, но подчеркнуто негативная характеристика периода государева малолетства. Боярам инкриминировались мздоимство, властолюбие, насилие, междоусобные распри и т.п. Ниже мы попытаемся найти объяснение выразившемуся именно на рубеже 1540-1550-х гг. всеобщему осуждению недавнего "боярского правления".

Та же тенденция была последовательно проведена в созданном между 1553 и 1555 гг. Летописце начала царства - по существу первом подробном изложении (с официальных позиций) политической истории 1533-1552 гг.: составитель при каждом удобном случае подчеркивал "самовольство" бояр, действовавших в 1530-1540-х гг. "без великого князя ведома". В новой редакции Летописца, созданной во второй половине 1550-х гг. и отра­зившейся в списках Патриаршем и (начиная с 1542 г.) Оболенского Никоновской летописи, в текст были внесены комментарии риторического характера, призванные еще сильнее обличить произвол бояр-правителей, раскрыть низменные мотивы их поведения. Так, в рассказ о конфликте князей Шуйских с кн. И.Ф. Бельским по поводу раздачи думских чинов осенью 1538 г. была вставлена фраза: "И многые промежь их (бояр) бяше вражды о корыстех и о племянех их, всяк своим печется, а не государьскым, ни земьскым".

Определенная тенденция содержалась не только в комментариях, подобных приведенному, но и в самом отборе фактов, достойных упоминания: характерно, что в официальном московском летописании не упомянуты такие важные мероприятия, как губная реформа или поместное верстание рубежа 1530-1540-х гг. По существу вся внутриполитическая жизнь страны от смерти Елены Глинской до царского венчания сведена там к придворным интригам, боярским распрям и бессудным расправам. В таком контексте вполне оправданным выглядел обобщающий вывод редактора-составителя второй половины 1550-х гг.: "всяк своим печется, а не государьскым, ни земьсскым".

Еще более резкая оценка деятельности боярских правителей была дана Иваном Грозным в послании Курбскому: излагая длинный перечень "бед и скорбен", которые ему и его подданным пришлось претерпеть от "воцарившихся" бояр, царь так подвел итоги их правления: "правити же мнящеся и строити, и, вместо сего, неправды и нестроения многая устроиша, мзду же безмерну ото всех збирающе, и вся по мзде творяще и глаголюще". Период же после смерти матери представлялся Грозному сплошной чередой насилий: "шесть лет и пол не престаша сия злая!"

Та же характеристика интересующей нас эпохи, почти в тех же выражениях, что и в царском послании, содержалась в другом памятнике первой половины 1560-х гг. - Степенной книге. Здесь в особой главе, названной "О преставлении великия княгини Елены и о крамолах болярских и о митрополитех", обличались "междуусобные крамолы" и "несытное мьздоимьство" бояр, "улучивших время себе" при "младом" государе.

Подробный разбор летописных текстов 1560-х - первой половины 1570-х гг., освещавших события эпохи "боярского правления", не входит в нашу задачу. Важно только подчеркнуть, что, как установлено исследователями, основным источником повествования о первой половине царствования Грозного во всех памятниках предопричного и опричного времени-Львовской летописи, Степенной книге. Лицевом своде (Синодальной летописи и Царственной книге), - послужил Летописец начала царства в редакциях, отраженных в списках Никоновской летописи. При этом фактический материал мог подвергаться сокращению (как в Степенной книге), дополняться известиями других летописей или даже (как в знаменитых припискахик Лицевому своду) ранее не известными подробностями, но концептуальная основа оставалась прежней: это была все та же, созданная во второй половине 1550-х гг. трактовка событий малолетства Ивана IV, подчеркивавшая при каждом удобном случае эгоизм и своеволие бояр-правителей.

К концу царствования Ивана Грозного угодная ему версия истории «боярского правления» была «растиражирована» во множестве текстов. Обвинения, брошенные Иваном IV и его помощниками по летописному делу деятелям 1530-1540-х гг., положили начало историографической традиции, влияние которой не преодолено до сих пор.

Когда началась научная разработка истории России XVI в., в основе ее оказались официальные летописные памятники грозненского времени: Никоновская и Львовская летописи, Царственная и Степенная книги, опубликованные впервые в эпоху Екатерины II. К тому же "семейству" принадлежал и Архивский летописец (свод 1560г.), использоваишй Н.М. Карамзиным в его "Истории". Если учесть, что шахматовская "революция" в летописеведении произошла лишь на рубеже XIX-XX вв., а систематическое освоение актового наследия эпохи Ивана Грозного началось лишь с середины нынешнего столетия, то становится понятно, что историкам XVIII-XIX вв. трудно было освободиться от влияния схемы, навязываемой официальным летописанием 50-60-х гг. XVI в.

Неудивительно, что оценки, данные "боярскому правлению" историографами конца XVIII - начала XIX в., по существу мало чем отличались от приведенных летописных характеристик: бедствия, будто бы пережитые страной в 30-40-х гг. XVI в., объяснялись моральными качествами тогдашних правителей. Общим оставался и монархический взгляд на историю, вера в спасительность единовластия. "Тогда как внутри России, пользуяся младенчеством великом князя, мирские и духовные российские сановники старалися каждый честолюбие свое удовольствовать, - писал М.М. Щербатов, - разливающаяся повсюду слабость такового правления и происходящее от того неустройство ободряло врагов российских..." Описав дворцовые перевороты конца 1530-х гг., Н.М.Карамзин задавал риторический вопрос: "Среди таких волнений и беспокойств, производимых личным властолюбием бояр, правительство могло иметь надлежащую твердость, единство, неусыпность для внутреннего благоустройства внешней безопасности?" Повторяя вслед за Грозным инвективы против Шуйских, историк противопоставлял их владычеству "благословенное господствование князя Вольского".

Там, где предшествующие историки видели лишь борьбу честолюбии, С.М. Соловьев, в русле своей общей концепции, усмотрел столкновение двух противоположных начал - родового и государственного. После смерти Елены Глинской, писал он, "в челе управления становятся люди, не сочувствовавшие стремлениям государей московских", люди, совершенно преданные удельной старине. "В стремлении к личным целям они разрознили свои интересы интересом государственным, не сумели даже возвыситься до сознания сословного интереса Своекорыстным поведением Шуйские, Бельские, Глинские лишили себя поддержки "земли" и в итоге "окончательно упрочили силу того начала, которому думали противодействовать во имя старых прав своих".

В своем лекционном курсе В.О. Ключевский повторил многие из этих выводов С.М. Соловьева, но по-другому расставил акценты: боярские усобицы в годы малолетства Ивана IV велись "из личных или фамильных счетов, а не за какой-либо государственный порядок". В результате авторитет бояр в глазах общества упал: "Все увидели, какая анархи­ческая сила это боярство, если оно не сдерживается сильной рукой..." Однако каких-то принципиальных перемен в тот период, по Ключевскому, не произошло: основное проти­воречие московской политической системы - между самодержавным государем и его аристократическим окружением - не получило тогда разрешения.

Еще решительнее отсутствие каких-либо "принципиальных оснований боярской взаимной вражды" подчеркнул С.Ф. Платонов. "Все столкновения бояр, - писал историк, - пред­ставляются результатом личной или семейной вражды, а не борьбы партий или политических организованных кружков". В подтверждение своих слов он привел мнение "современника" (а на самом деле - летописца второй половины 50-х гг.) - уже знакомую нам фразу о "многих враждах" из-за корысти и о том, что "всяк своим печется, а не государьскым, ни земьсскым".

Так в историографии возникли два различных подхода к оценке "боярского правления": большинство историков рассматривали его как период господства временщиков, боровшихся друг с другом за власть и беззастенчиво грабивших население; иной взгляд на эпоху был предложен С.М. Соловьевым, увидевшим за событиями 30-40-х гг. XVI в. глубинные исто­рические процессы.

Продолжателем "линии С.М. Соловьева" в трактовке эпохи малолетства Грозного выступил И.И. Смирнов. В статье 1935 г., а затем в книге 1958 г. историк, возражая против приведенной точки зрения С.Ф. Платонова, подчеркивал принципиальное политическое значение борьбы, разгоревшейся в 30-40-х гг. XVI в. при московском дворе. Смысл "боярского правления", по его мнению, заключался в "попытке феодальной реакции - княжат и бояр - задержать процесс строительства Русского централизованного государства путем разрушения аппарата власти и управления... и возрождения нравов и обычаев времен феодальной раздробленности"'.

Последний тезис вызвал возражения В.И. Буганова и В.Б. Кобрина, опубликовавших рецензии на книгу И.И. Смирнова, и А.А. Зимина - в его монографии о реформах середины XVI в. По мнению этих исследователей, в годы "боярского правления" речь уже не могла идти о возвращении ко времени феодальной раздробленности; соперничавшие группировки стремились не к разрушению центрального аппарата государства, а к овладению им в своекорыстных интересах. Кроме того, если И.И. Смирнов считал реакционными все боярские группировки 1530-1540-х гг., то его оппоненты безоговорочно зачисляли в лагерь реакции только князей Шуйских, находя в политике их соперников Бельских некоторые, хотя и непоследовательные, централизаторские тенденции.

Впрочем, степень этих разногласий не следует преувеличивать. Все участники дискуссии разделяли тезис о прогрессивности самодержавной централизации, которой противостояла феодальная аристократия. Как и И.И. Смирнов, А.А. Зимин писал о "временном торжестве княжеско-боярской реакции в малолетство Ивана Грозного": именно такая оценка "боярского правления" содержалась в абсолютном большинстве работ по истории России XVI в., вышедших в 1940-х- 1960-х гг.

Сила историографической традиции оказалась столь велика, что оригинальные иссле­дования, выполненные на основе нелетописных источников - губных и иммунитетных грамот, писцовых книг, дворянских челобитных - и высветившие новые стороны внутриполитической истории 1530-1540-х гг., - губную реформу (Н.Е.Носов), иммунитетную политику (С.М. Каштанов), поместное верстание (Г.В. Абрамович) внесли лишь некоторые коррек­тивы в сложившуюся схему, но не привели к пересмотру ставшей уже привычной концепции "боярской реакции" в годы малолетства Грозного.

Пересмотр этой концепции стал возможен после того, как в работах А.А. Зимина, Н.Е. Носова, В.Б. Кобрина, вышедших в 1960-1980-х гг., был подвергнут ревизии тезис о борьбе прогрессивного дворянства против реакционного боярства, якобы противившегося централизации. И вот в книге "Власть и собственность в средневековой России" В.Б. Кобрин констатировал бесплодность всех попыток найти различия в политических программах соперничавших друг с другом боярских группировок, как и попыток определить, какая из них "прогрессивнее", а какая - "реакционнее". По его мнению, в годы "боярского правления" шла просто "беспринципная борьба за власть". Но такой вывод означает по сути возвращение к точке зрения С.Ф. Платонова: историографический круг замкнулся!

С тех же позиций, что и В.Б. Кобрин, подошел к оценке политической борьбы в 30-х гг. XVI в. А.Л. Юрганов: по его мнению, эта борьба носила характер личного и кланового противоборства.

Подобные взгляды на природу придворных конфликтов изучаемой эпохи ранее уже высказывались зарубежными исследователями. В начале 1970-х гг. западногерманские историки X. Рюс и П. Ниче подвергли серьезной критике господствовавший тогда в советской историографии тезис о "феодальной реакции", наступившей после смерти Василия III, и о борьбе сторонников и противников централизации как основном конфликте того времени. Взамен было предложено традиционное объяснение, четко сформулированное еще С.Ф. Платоновым: главными мотивами междоусобной борьбы 30—40-х гг. XVI в. объявлялись стремление к власти, алчность и честолюбие.

Оригинальную трактовку событий "боярского правления" предложила недавно аме­риканская исследовательница Н. Коллман - автор монографии о формировании московской политической системы в XIV - первой половине XVI в. Вслед за Э. Кинаном она подчеркивает определяющую роль родства и брака в московской политике: конфликты внутри элиты возникали не из-за идеологических, религиозных и т.п. разногласий, а из-за первенства при дворе; политические группировки формировались на основе брачно-семейных связей, отношений зависимости и покровительства. Близость ко двору, а следовательно, и роль в принятии политических решений, зависела от степени родства с великим князем: отсюда значение государевых свадеб, которые на поколение вперед закрепляли сложившуюся расстановку сил, определяя придворную иерархию. Во время малолетства Грозного бояре в течение 15 лет не могли прийти к согласию, пока Иван IV не достиг брачного возраста и женитьбой на Анастасии Захарьиной не восстановил утраченное было равновесие25. В другой работе Н. Коллман отмечает, что летописи, повествующие о времени малолетства Ивана IV и приписывающие ему, ребенку, принятие всех решений, изображают не реальную, а идеальную картину политической жизни - какой ей, согласно идеологии, следовало быть. На самом деле, "за фасадом самодержавия" бояре играли важную политическую роль. Причем эпоха несовершеннолетия государя, подчеркивает американский историк, не являлась каким-то исключением, отклонением от политической системы: великий князь не был "самодержцем" в буквальном смысле слова, но разделял принятие решений с боярскими группировками, действовал в согласии с элитой.

Предпринятая Н. Коллман попытка заглянуть за идеологический "фасад", отличить ритуал от действительности в жизни Московии XVI в., несомненно, заслуживает поддержки. Пред­ложенная ею модель динамического равновесия, "баланса интересов" для объяснения механизма придворной борьбы эпохи "боярского правления" - шаг вперед в изучении темы по сравнению с традиционным обсуждением невысоких моральных качеств соперничавших между собой бояр. Вместе с тем ряд положений концепции, выдвинутой американской иссле­довательницей, вызывает принципиальные возражения. Главное из них в том, что московское самодержавие проявлялось не только в идеологии, и государю в этой политической системе принадлежала куда более значительная роль, чем ритуально-представительские или арби­тражные функции. Тезис о том, что бояре будто бы на равных с великим князем участвовали в процессе принятия решений, представляется совершенно необоснованным. В годы малолетства Ивана IV бояре действительно сосредоточили в своих руках высшую власть (хотя непра­вомерно, как это делает Коллманн, исключать из сферы реальной политики влиятельных дьяков, дворецких, казначеев, а также митрополитов), но значит ли это, что политические отношения того времени являлись "нормальными", обычными, и могут быть экстра­полированы на весь период XV-XVI вв.? Скорее наоборот: обстановка 30-40-х гг. XVI в. может быть охарактеризована как экстремальная, кризисная. Обоснованию этого тезиса и посвящена данная работа.

В новейшей отечественной историографии заметна тенденция к некоторой "реабилитации" "боярского правления". Так, Р.Г. Скрынников отмечает, что, хотя борьба придворных группировок за власть носила ожесточенный характер, она "не сопровождалась ни феодальной анархией, ни массовыми репрессиями. Жертвами их стали немногие лица". Однако взамен отвергнутой концепции С.М. Соловьева - И.И. Смирнова в современной науке не предложено какого-либо нового комплексного объяснения смысла событий 30-40-х гг. XVI в. В суждениях, высказываемых по данному поводу в новейшей литературе, эклектично соединяются старые и новые историографические представления: с одной стороны, как положительные явления оцениваются ликвидация уделов в 1530-е гг., проведение денежной и губной реформ, поместное верстание; с другой - в вину боярским правителям ставится расхищение земель и государственных доходов и иные злоупотребления властью (В.Д. Назаров), безудержный произвол временщиков, расшатывание "элементарного порядка в стране" (В.М. Панеях). Само "боярское правление", как и прежде, представляется в виде череды сменявших друг друга у власти «с калейдоскопической быстротой» группировок.

На мой взгляд, концептуальной основой XVI в. может служить понятие "политический кризис» (сам этот термин применительно к рассматриваемому времени уже начал входить в употребление в современной научной литературе). Представляется, что первопричиной возникшего в декабре 1533 г. явилась не "злокозненность" бояр, как это изображалось в официальном летописании времен Ивана Грозного и в последующей историографии, а сам факт малолетства великого князя, наследовавшего умершему Василию Василию III. Таким образом, на первый план выдвигается вопрос: как могла функционировать монархия при недееспособном государе? Думается, история "боярского правления" может способствовать уточнению наших представлений о роли великого князя или царя в московской политической системе.

Итак, попытаемся выяснить, каковы были проявления кризиса в сфере внутренней и внешней политики страны, определить его хронологические рамки и последствия.

С точки зрения официальной идеологии занятие 4 декабря 1533 г. престола малолетним Иваном IV не внесло никаких изменений в течение государственной жизни. От имени нового великого князя, которому недавно минуло три года, выдавались и подтверждались жалованные грамоты, велись дипломатические переговоры, отправлялись воеводы на службу... Лишь иногда источники словно "проговариваются", называя имена тех, кому на самом деле принадлежало то или иное решение.

Официальный взгляд на соотношение возраста великого князя и его высокого сана выразил могущественный временщик боярин И.Ф. Овчина Оболенский в 1536 г. Отвечая литовскому гетману Юрию Радзивиллу, подчеркнувшему в своем письме факт малолетства Ивана IV, он заявил: "...государь наш ныне во младых летех, а милостью Божиею государствы своими в совершенных летех". Но если государь, в отличие от обычного человека, считался "совершеннолетним" независимо от его реального возраста, то возможна ли была над ним официальная опека? И если все подданные, включая самых знатных, называли себя "холопами" великого князя, то кто из них законно мог претендовать на роль регента?

Следствием этой коллизии между идеологией и жизнью (ведь не мог же в самом деле трехлетний мальчик управлять государством!) стала длительная политическая нестабильность. Опекуны, назначенные при сыне Иване умирающим Василием III, продержались у власти менее полугода: взрыв политической борьбы летом 1534 г. перечеркнул последние распоряжения покойного государя; единственной регентшей стала мать юного великого князя - Елена Глинская. Ей действительно принадлежала большая власть в государстве; Елена добилась признания за собой статуса соправительницы своего сына и титула "государыни". Однако и это регентство носило, так сказать, полуофициальный, не вполне легитимный характер: как давно уже замечено исследователями, все публично-правовые акты выдавались от имени одного Ивана IV, и внешняя политика (переговоры, дипломатическая переписка и т.п.) велась номинально без участия великой княгини Елены.

Правление Елены Глинской нередко противопоставляется наступившей после ее смерти боярской "анархии". Различия между двумя периодами - до и после 1538 г. - действительно существуют, но это лишь различия между разными фазами политического кризиса. Каких усилий стоило правительнице и ее советникам поддержание относительной стабильности, видно из длинного списка знатных лиц, подвергшихся репрессиям за этот короткий период. Мартиролог открывают имена дядей Ивана IV по отцу, удельных князей Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, погибших в заточении, соответственно, в 1536 и 1537 гг. Та же участь постигла дядю самой великой княгини Елены, кн. М.Л. Глинского, а также кн. И.М. Во­ротынского. Весь период правления Елены провели в заточении князья А.М. Шуйский и И.Ф. Бельский, а также бояре удельных князей - дмитровского и старицкого; лишь смерть правительницы в апреле 1538 г. открыла перед ними двери темницы (а сыну и вдове Андрея Старицкого пришлось дожидаться освобождения еще два с половиной года - до декабря 1540 г.). Репрессивный характер правления Елены Глинской - явный показатель внутренней слабости, непрочности режима. Можно припомнить еще казнь нескольких десятков новго­родских детей боярских, перешедших было в 1537 г. на сторону мятежного Андрея Старицкого, или такую выразительную деталь: в 1530-х гг. население Новгорода по крайней мере трижды приводилось к присяге на верность государю: первый раз - в декабре 1533 г., вместе со всей страной, при вступлении Ивана IV на престол; затем повторно в августе 1534г. (вместе с псковичами) - в связи с побегом в Литву кн. С.Ф. Бельского и И.В. Ляцкого и проведенными в Москве арестами; и, наконец, - во время старицкого мятежа 1537 г.

Если Елена Глинская, бесспорно, имела больше прав, чем кто-либо, на роль опекуна своего сына, то ни у кого из бояр, боровшихся после ее смерти за место регента при малолетнем государе, не было серьезных аргументов для подкрепления своих притязаний (кроме силы, разумеется). Поэтому в течение целого десятилетия не прекращалась ожесточенная борьба, сопровождавшаяся дворцовыми переворотами, интригами, расправами, заслонившими от взора летописцев и последующих историков все остальные события того периода.

Следует учесть и социально-психологический аспект проблемы. Попробуем взглянуть на политическую ситуацию 30-40-х гг. XVI в. глазами современников.

Теперь-то мы хорошо знаем, что маленький мальчик стал со временем грозным царем и умер 18 марта 1584 г. Но люди, жившие в 30-е гг. XVI столетия, не могли быть уверены, что царственный отрок доживет до своего зрелого возраста: то и дело возникали слухи о смерти или физическом устранении государя. Самое раннее сохранившееся известие такого рода относится к лету 1534 г.: 4 июля мстиславский державца Ю. Зеновьевич доносил королю Сигизмунду I о том, что к нему прибыли из-за рубежа смоленские помещики Коверзины с женами и детьми; прибывшие поведали, что "запевно (наверно, вероятно) молодой князь великий вмер по Святой Троицы перед Петровыми запусты (Троицын день в 1534г. приходился на 24 мая) и брат его менший князь Василей (!) также вмер после его, нижли их (...) ещо таят". Интересно, что лазутчики, вернувшиеся из московских пределов, подтвердили эту информацию: "шпекги мои, - писал далее Зеновьевич, - пришли из заграничья, и они мне тыи ж речи поведали, иж запевне его (Ивана IV) и з братом не стало...".S Таким образом, можно полагать, что по крайней мере в западных районах Русского государства в июне 1534г. ходила упорная молва о смерти великого князя и его младшего брата Юрия (в процитированном документе он ошибочно назван Василием).

В июне 1538 г. в Польше было записано известие об ослеплении московского государя и смерти его матери, великой княгини - эта запись читается в одном из рукописных томов документальной коллекции "Акта Томициана"39. Наконец, летом 1542 г. вновь прошел слух о смерти Ивана IV: в августе, во время набега на рязанскую "украину", крымские мурзы захватили в плен, в числе прочих, "человека доброго (...) з Москвы", который уверенно ("за­певне") "поведил, иж князя великого московского в животе не стало...", - эту новость мурзы поспешили сообщить своему "приятелю" кн. С.Ф. Вольскому, находившемуся тогда в Литве.

Нужно подчеркнуть, что, хотя все приведенные известия записаны были за пределами Московии - в Литве, в Крыму (другими мы не располагаем из-за скудости сохранившихся документов московского происхождения того времени), тем не менее источники содер­жавшейся в них информации находились внутри Русского государства. Поэтому приведенные свидетельства представляют для исследователя несомненную ценность, знакомя нас, хотя бы по крупицам, с политическими толками в России 30—40-х гг. XVI в. Весьма симптоматично, что подданных Ивана IV в те годы не покидало сомнение: а жив ли их государь? Слухи отражают, возможно, и некоторое недоверие к властям: великий князь умер, но смерть его "еще таят".

Молва не пощадила и имени великой княгини Елены: во время зимней кампании 1534/35 г. с Литвой в русских полках вовсю обсуждались предосудительные отношения правительницы с боярином Иваном Овчиной Оболенским; от пленных "московитов" тайны личной жизни великой княгини стали известны в литовской столице, а уже вскоре компрометирующая Елену Глинскую информация достигла двора императора Карла V и в конце концов попала на страницы "Записок о Московии" Сигизмунда Герберштейна.

Вскоре после смерти великой княгини Елены, в 1538/39 г. бежал в Ливонию находившийся на московской службе итальянский архитектор Петр Фрязин. На допросе в Юрьеве (Дерпте) он так изложил причины своего побега: "...нынеча как великого князя Василья не стало и великой княги[ни], а государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, а от них великое насилье, а управы в земле никому нет, а промеж бояр великая рознь; того деля есми мыслил отъехати прочь, что в земле в Руской великая мятеж и безгосударьство..."

Эта выразительная характеристика положения в России конца 1530-х гг., содержащаяся в составленной в Посольском приказе записи (или "памяти": заголовка документ не имеет, нет и окончания) о побеге Петра Фрязина, часто приводится исследователями в подтверждение традиционной оценки "боярского правления" как эпохи безудержного произвола и беззакония. Между тем, прежде чем извлекать из этого документа какую-либо информацию, его следовало бы подвергнуть источниковедческой критике.

Начнем с того, что итальянец, стремясь как можно убедительнее мотивировать свой побег и избежать выдачи московским властям, не жалел мрачных красок для изображения ситуации в стране, которую он только что покинул. Нужно учесть и время, когда все это говорилось: 7047-й сентябрьский год, которым датирована запись о побеге, ознаменовался новой вспышкой борьбы при московском дворе. Жертвами ее стали в октябре 1538 г. кн. И.Ф. Бельский и дьяк Федор Мишурин (первый из них был посажен в темницу, а второй казнен), а в феврале 1539 г. - митрополит Даниил, сведенный боярами с престола. Так что слова Фрязина о "великой розни" среди бояр и о чинимом ими насилии можно считать эмоциональным откликом на эти драматические события. Но вот заявление беглеца о том, что "управы в земле никому нет", - явное преувеличение. Судя по имеющимся в нашем распоряжении документам, по крайней мере монастырские корпорации (а главным образом именно в их фондах сохранились соответствующие правые грамоты и судные списки) имели неплохие шансы добиться удов­летворения своих исков, даже если в числе ответчиков оказывались члены могущественных боярских семей. В этом отношении весьма показателен случай, относящийся именно к 1538-1539 гг., когда Петр Фрязин бежал в Ливонию.

Излагая факты биографии известного деятеля "боярского правления" кн. А.М. Шуйского, А.А. Зимин

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: