Хрестоматия
Так, утвердившийся в историографии после работ Г.В. Абрамовича тезис о расхищении государственных земель временщиками в годы малолетства Грозного базируется по существу на весьма спорном истолковании данных писцовых книг Тверского уезда 1540-х гг. Г.В. Абрамович обратил внимание на то, что в книге 1548 г. за кн. И.М. Шуйским в поместье значатся 38 деревень и 5 пустошей (всего 743 четв. в одном поле), которые в предыдущей книге 1539/40 г. числились еще черными. На этом основании делается вывод, что эти земли были получены кн. Иваном Михайловичем во время "второго правления Шуйских" (1542-1543), когда к власти пришел его брат Андрей. Однако это не более, чем логическое допущение, поскольку писцовые книги не содержат точных указаний, когда именно между 1540 и 1548 гг. И.М. Шуйский получил это поместье. Добавлю, что пресловутое "второе правление Шуйских" в 1542-1543 гг. - историографический миф, не выдерживающий проверки по источникам. Таким же произвольным предположением является утверждение Г.В. Абрамовича о том, что вотчина умершего в 1540 г. бездетным кн. В.А. Микулинского была пущена Бельскими в "поместную раздачу своим сторонникам" - кн. А.Б. Горбатому, кн. С.В. Ростовскому и Г.В. Морозову: роль Вольских в этой поместной раздаче ничем не подтверждена, а принадлежность к числу их сторонников всех названных лиц еще надо доказать.
Обоснованность "политизации" земельных отношений 30-40-х гг. XVI в. вызывает большие сомнения. В том, что в поместную раздачу шли дворцовые и черносошные земли, нет ничего необычного или характерного только для эпохи "боярского правления". Вопрос, очевидно, состоит в соотношении количества земли, розданной рядовым служилым людям и доставшейся знатным лицам. Но по подсчетам того же Г.В. Абрамовича, выполненным на основе тверской писцовой книги 1539/40 г., ^з розданной тогда земли (114 поместий) достались рядовым детям боярским, а '/3 (14 поместий) - знати; причем, добавляю от себя, из числа последней лишь в отношении князей П.И. Шуйского и С.И. Глинского, получивших, соответственно, 1306 и 1117 четв. земли, можно предполагать наличие какой-то политической конъюнктуры.
Единственное упоминание в писцовых книгах захвата боярами земель соседних помещиков стоит того, чтобы его привести: в тверской книге 1548 г. значится поместье конюхов Кости и Федка Софроновских, у которых пожню (80 копен сена) "отнял силно" Г.В. Морозов, а пустошь Лукино (5 четв. пашни и 200 копен сена) - кн. И.М. Шуйский. Едва ли для объяснения этого факта нужно вычислять - какая именно группировка господствовала в тот момент при московском дворе. Ясно, что перед нами - проблема "сильных людей", от которых страдали бедные помещики и в XVI, и в XVII в.
Правосудие в ту эпоху было доступно не всем. Но если захудалым служилым людям было подчас не по плечу тягаться с "сильными людьми", то более крупные землевладельцы вполне могли за себя постоять. Вспомним изосиминских старцев, подавших в 1538 г. иск на десяток своих обидчиков, включая кн. А.М. Шуйского и Головиных. Не отставали и другие монастыри:
в том же 1538 г. Спасский Ярославский монастырь выхлопотал у великого князя охранную грамоту, предписывавшую городовому приказчику и посольскому "беречь" монастырских крестьян "от детей боярских и от сторонних людей", а в 1543 г. та же обитель выиграла земельную тяжбу у помещиков, служивших кн. И.Ф. Мстиславскому. Ну, и разумеется, крупнейшая корпорация - Троице-Сергиев монастырь - также отстаивала права на свои владения и не давала в обиду живших в них крестьян.
Принято считать, что в годы "боярского правления" при отсутствии контроля со стороны центрального правительства произвол кормленщиков на местах достиг невиданных размеров. При этом чуть ли не единственным доказательством данного тезиса служит статья Псковской 1-й летописи под 7049 годом о наместниках во Пскове, "свирепых, аки лвове": кн. А.М. Шуйском и кн. В.И. Репнине Оболенском. Справедливость подобной характеристики в данном случае не вызывает сомнений, тем более, что Псковская 3-я летопись добавляет новые штрихи к портрету А.М. Шуйского, который именуется там не иначе, как "злодеем"104. Однако не следует упускать из вида, что те же летописи сообщают далее о пожаловании Пскову, наряду с другими городами, губной грамоты, а Псковская 1-я упоминает также о том, что "наместника псковского князя Ондрея Шуйского князь великий Иван Васильевичь к себе свел". Так, значит, какой-то контроль "сверху" за наместниками был?
Встречая в летописях и сочинениях публицистов тех лет (Максима Грека, И.С. Пересветова) эмоциональные оценки злоупотреблений местных властей, полезно задаться вопросом: действительно ли наместники стали "хуже" или возросла нетерпимость современников к порокам архаичной системы? Второй вариант кажется более вероятным: если учесть, что уже с конца 1530-х гг. начинается реформирование местного управления и суда, то усиление критики в адрес кормленщиков и начавшиеся преобразования можно рассматривать как две стороны одного и того же процесса.
Словом, хотя проявления кризиса в различных сферах жизни страны нуждаются в дальнейшем изучении, то, что мы знаем на сегодняшний день, не позволяет согласиться с традиционными представлениями о "боярском правлении" как о периоде анархии, ничем не сдерживаемого произвола и беззакония. Серьезного внимания заслуживает механизм управления государством в 30-40-х гг. XVI в.: активное участие митрополитов в принятии политических решений, возросшая роль дьяческого аппарата и особенно Боярской думы, которую с гораздо большим основанием можно считать тогдашним правительством страны, чем менявшихся чуть ли не каждый год придворных фаворитов.
Разумеется, в рамках одной статьи невозможно было с должной полнотой осветить все аспекты избранной многоплановой темы. Цель изложенных наблюдений более скромная -наметить пути дальнейшего исследования поставленной здесь проблемы. Поэтому и выводы на данном этапе могут носить лишь предварительный характер. Главный из них сводится к тому, что кризис 30-40-х гг. XVI в. был вызван не чьей-то злой волей, а обнаружившейся тогда органической слабостью московской политической системы, которая не могла "нормально" функционировать при недееспособном монархе.
Вместе с тем "боярское правление", словно некий "исторический эксперимент", позволяет разграничить функции государя и его советников в политике. К числу неотъемлемых прерогатив монарха, которые никто за него не мог исполнять, относились представительство во внешних сношениях, поддержание внутренней политической стабильности, контроль за лояльностью знати и регулирование местнических споров. Зато инициаторов денежной и губной реформ, поместного верстания и других важных мероприятий 1530-1540-х гг. нужно, вероятно, искать среди бояр, дворецких, казначеев и дьяков.
В.Б.Кобрин
ПАДЕНИЕ ИЗБРАННОЙ РАДЫ
В истории средневековой России, пожалуй, не было такого десятилетия, в которое было бы проведено столько реформ, как годы правления Избранной рады. Тогда шла напряженная, постепенная реформационная деятельность. У Избранной рады, видимо, не было тщательно разработанной программы действий. Идеи рождались у правителей в самом процессе преобразований, они учились у жизни как бы на ходу. Не все удалось осуществить. В 1560 год правительственный кружок Сильвестра и Адашева был устранен от власти, а сами его деятели оказались в опале. Этот разлад царя с советниками только подвел черту под давними разногласия и взаимными неудовольствиями. Первые предвестники охлаждения обозначились в 1553 году. В марте царь тяжело заболел: кто знает, что это была за болезнь, известно лишь, что она была «тяжка зело». Казалось, молодой государь умирает. Встал вопрос о наследнике. Царь к тому времени был отцом единственного сына Дмитрия (впоследствии то же имя получит последний сын Ивана IV — несчастный царевич, погибший в Угличе ребенком почти через 40 лет), первенца, которому было всего около пяти месяцев от роду. Царь Иван хотел, чтобы бояре присягнули как наследнику именно Дмитрию. Однако среди приближенных началось брожение.
Самым печальным для царя было то, что среди тех, кто поддерживал кандидатуру Владимира Андреевича (1) и сомневался, присягать ли «пеленочнику», были и некоторые деятели Избранной рады. Так, Сильвестр, хотя и не выступал прямо за то, чтобы Владимир Андреевич стал наследником, все-таки защищал его, ибо он у старицкого князя «советен и в велицей любви бысть». Отец Алексея Адашева боярин Федор Григорьевич, согласно официальной летописи, говорил царю, что хотя он и поцеловал крест царевичу Дмитрию, но все же испытывает сомнения: «...сын твой, государь наш, ещо в пеленицах, а владети нам Захарьиным, Данилу з братиею. А мы уже от бояр до твоего возрасту беды видели многая».
Казалось, инцидент был исчерпан: все в конце концов присягнули младенцу царевичу, включая и самого князя Владимира Андреевича, царь выздоровел, а сам царевич не дожил до года: летом кормилица уронила его в реку, когда входила с ним на царское судно при поездке на богомолье. Колебавшиеся не только не пострадали, но многие вскоре даже получили повышения по службе. Но осадок остался, и муть от него поднялась со дна несколько лет спустя.
Взрыв в отношениях царя с его советниками произошел около 1560 года. Тогда пало правительство Избранной рады. Сильвестра постригли в монахи, отправили сначала в Кирилло-Белозерский, а потом еще дальше — в Соловецкий монастырь. Иван Грозный очень гордился тем, что не казнил Сильвестра и даже оставил на свободе его сына, с тем лишь, чтобы тот не видел царского лица, не бывал при дворе. Алексей Адашев и его брат Данило были посланы на службу в Ливонию, где шла тогда война. Вскоре туда прибыли люди для их ареста. Алексея в живых уже не застали. Данило же был заключен в тюрьму и через два-три года казнен.
В чем же причины такой резкой смены правительства? Нередко утверждают, что расхождения между Иваном IV и Избранной радой лежали прежде всего в области внешней политики, что правительство Адашева и Сильвестра настаивало, чтобы после взятия Казани и Астрахани продолжать действия на этом же, юго-восточном, направлении: вести войну против Крыма, а в перспективе и против Турции. Поэтому якобы эти деятели были против Ливонской войны.
Однако факты говорят иное. В 1558 году, когда началась Ливонская война, именно Адашев был реальным руководителем внешней политики (Висковатый (2) — его подчиненный), именно Адашев вел те переговоры с ливонскими послами, срыв которых привел к началу военных действий. Адашев и Сильвестр, умные и одаренные политики, разумеется, могли через некоторое время после начала конфликта с Ливонией, когда стало ясно, что Великое княжество Литовское и Польша будут в этой войне противниками России, убедиться в бесперспективности этой войны (что было правдой) и советовать царю найти пути, чтобы с честью выпутаться из тяжелой ситуации. Они могли выступать против авантюризма в ведении Ливонской войны.
Чтобы разобраться в причинах падения Избранной рады, обратимся сначала к двум самым осведомленным свидетелям: Ивану IV и Курбскому. Удивительно: расходясь в оценках фактов, эти два противника сходятся в самих фактах. Иван Грозный связывает свой разрыв с советниками со смертью первой жены — царицы Анастасии, прямо обвиняя вчерашних временщиков в убийстве: «А и з женою вы меня про что разлучили? Только бы вы у меня не отняли юницы моея, ино бы Кроновы жертвы (жертв свирепому греческому богу времени — Хроносу) не было».
В свою очередь Курбский в «Истории о великом князе Московском» говорит, что еще при жизни Анастасии ее братья «клеветаша» на Сильвестра и Адашева и «во уши шептаху заочне» доносы и обвинения против них. Он гневно называет Захарьиных «нечестивыми губителями тамошнего царства». После смерти Анастасии они же обвинили Сильвестра и Адашева в том, что царицу «счеровали (околдовали) оные мужи».
Однако раздоры из-за Анастасии, видимо, стали лишь последней каплей в разладе между царем и советниками. Именно охлаждение в отношениях, разочарование в Сильвестре, Адашеве и других деятелях правительственного кружка могли заставить Ивана IV поверить вздорным обвинениям. Должно быть, Адашев и Сильвестр переоценили свое влияние, не заметили того рокового момента, с которого царь стал подчиняться им со все большей неохотой. И тогда привязанность царя к своим советникам превратилась в жгучую ненависть.
Но и этот психологический конфликт между царем и Избранной радой был только следствием другого, более существенного конфликта — между разными представлениями о методах централизации страны. Структурные реформы, которые проводило правительство Избранной рады, как и всякие структурные реформы, шли медленно, их плоды созревали не сразу. Нетерпеливому человеку (а царь Иван был нетерпелив) в таких обстоятельствах обычно кажется, что и результатов-то никаких нет, что ничего и не сделано. Ускоренный путь централизации в условиях России XVI века был возможен только при использовании террора.
Ускоренная централизация требовала террора прежде всего потому, что еще не был сформирован аппарат государственной власти. В годы правления Избранной рады суд кормленщиков на местах был заменен управлением через выборных из местного населения. Но выполняющие свои управительские функции «на общественных началах» и фактически из-под палки губные и земские старосты — это еще не аппарат власти3. Центральная власть была еще очень слаба, не имела своих агентов на местах.
Как так, слышу я возражения, это власть-то Ивана Грозного слаба? Чья же власть тогда сильна? Дело в том, что часто путают силу власти и ее жестокость. На самом же деле они противоречат друг другу. Сильная власть не нуждается в жестокости. Жестокость, террор — показатель слабости власти, ее неумения добиться своих целей обычными путями, т. е. компенсация слабости. Вместо длительной и сложной работы по созданию государственного аппарата царь Иван пытался прибегнуть к самому «простому», наиболее понятному методу: не делают то, что надо? — Приказать. Не слушаются? — Казнить. Чему удивляться, если даже в наше просвещенное время очень многие тоскуют по командно-репрессивным методам, наивно полагая, что если расстрелять 20 и посадить 200 жуликов из торговой сети, то все остальные немедленно начнут честную жизнь. Тем более понятен такой ход мыслей для людей средневековья. Но этот путь террора, который только и позволял надеяться на быстрые результаты, был неприемлем для деятелей Избранной рады. Суровый и непреклонный Адашев не был добреньким. Но все же не массовый террор, не атмосфера всеобщего страха и массового доносительства, а жесткое и по сегодняшним меркам, быть может, жестокое наказание виновных. Но только виновных! Вот что характеризовало правление Избранной рады.
Отсюда вытекает и сопротивление Сильвестра и Адашева тем или иным начинаниям царя и упорство в проведении в жизнь собственных предначертаний. Так столкнулись две силы, два властолюбия. Увы, властолюбивый подданный не может надеяться на победу в конфликте с властолюбивым монархом. Конфликт разрешился падением Избранной рады.
Среди современных исследований истории России XVI в. видное место занимают работы профессора Владимира Борисовича Кобрина (1930—1990) «Власть и собственность в средневековой России», «Иван Грозный» и др. В. Б. Кобрин считал, что главным в драматических событиях той эпохи был вопрос о власти и в их подоплеке лежит стремление Ивана Грозного к неограниченному единовластию. С этих позиций рассматриваются в приводимом отрывке и причины перехода Ивана Грозного к опричной, открыто террористической политике,' отказу от реформистского пути, которого придерживались деятели Избранной рады.
Владимир Андреевич (1533—1569) — двоюродный брат Ивана IV, владел Старицким удельным княжеством. Оно возникло после смерти Ивана III, который завещал Старицу одному из своих сыновей — Андрею. В правление Елены Глинской заподозренный в измене Андрей был схвачен и умер в темнице. Старицкое княжество досталось его сыну — Владимиру Андреевичу, о котором и идет речь. Именно ему пытались присягнуть некоторые бояре, не желая служить «пеленочнику». Наказав их, царь стал считать своим противником и Владимира Андреевича, хотя удельный князь всегда лояльно относился к Ивану Грозному, был одним из его лучших военачальников и никогда не проявлял каких-либо намерений бороться за власть в Москве. Тем не менее в годы опричнины Владимир Андреевич был лишен всех земель, а затем отравлен (по другим сведениям, обезглавлен) по приказу царя.
Иван Михайлович Висковатый — видный деятель правления Ивана Грозного. Считалось, что он — один из потомков князей Мещерских. Но по более достоверным данным, он происходит из небогатого дворянского рода или даже из «низов всена-родства». Начал свою карьеру посольским подьячим и в 1549 г. в этом качестве фактически возглавил Посольский приказ, став одним из организаторов этого центрального внешнеполи-тического ведомства. Вскоре стал дьяком, а с 1553 г. — думным дьяком, т. е. получил право заседать в Боярской думе. И.М.Висковатый был последовательным сторонником активной политики России на Западе, борьбы за выход к Балтике. После падения Избранной рады и в годы опричнины его карьера продолжалась. Он участвовал в важнейших переговорах с представителями других государств, иностранцы называли его «канцлером». В 1561 г. И. Висковатый пожалован в печатники, т. е. стал хранителем государственной печати, которой скреплял важнейшие документы государства. Но когда опричный террор достиг апогея, он осмелился выступить против произвола опричников, настоятельно советовал царю прекратить репрессии. Это предрешило его судьбу. 25 июля 1570 г. он был казнен (см. стр. 235—236).
С XV в. местное управление находилось в руках кормленщиков. Они назначались великим князем, но жалованья в его казне не получали, а взимали в свою пользу определенные сборы (корм) с подведомственного населения. Поэтому они были почти независимы от центральной власти. В 30-х годах XVI в. начинается так называемая губная реформа. Отдельные вопросы (прежде всего суд и розыск по важным уголовным делам) изымаются из компетенции кормленщиков и передаются губным старостам, избираемым местными дворянами (губа — округ, какая-либо административная территория). В правление Избранной рады эта реформа продолжилась, а компетенция губных старост расширилась. Аналогичные цели преследовала и земская реформа 1555—1556 гг., в соответствии с которой горожане и черносошные крестьяне избирали земских «излюбленных голов», или старост, обязанных заниматься различными вопросами местного управления (сбор податей, суд по мелким тяжбам и т. п.). В связи с этим кормления отменялись. Однако эти реформ! остались незавершенными. Слабой была связь новых органов власти с центральным аппаратом, что и отмечает В. Б. Кобрин.
Кобрин В. Б. Иван Грозный. М. 1989. С. 36—59.
ОПРИЧНИНА В ОЦЕНКЕ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ИСТОРИКОВ
Основной смысл опричных преобразований сводился к завершающему удару, который был нанесен последним оплотам удельной раздробленности.
Ликвидация удела Владимира Старицкого и разгром Новгорода подвели финальную черту под длительной борьбой за объединение русских земель под эгидой московского правительства в годы опричнины. Сильный удар нанесен был и по феодальной обособленности русской церкви, окончательное включение которой в централизованный аппарат власти после столкновения Ивана Грозного с митрополитом Филиппом было делом времени. Вызванная коренными интересами широких кругов господствующего класса феодалов, эта борьба в какой-то мере отвечала потребностям горожан и крестьянства, страдавших от бесконечных междоусобных распрей феодальной аристократии.
Вместе с тем опричнина была очень сложным явлением. Новое и старое переплеталось в ней с удивительной причудливостью мозаичных узоров. Ее особенностью было то, что централизаторская политика проводилась в крайне архаичных формах, подчас под лозунгом возврата к старине. Так, ликвидации последних уделов правительство стремилось добиться путем создания нового государева удела — опричнины. Утверждая самодержавную власть монарха как непреложный закон государственной жизни, Иван Грозный в то же время передавал всю полноту исполнительной власти в земщине, т. е. основных территориях России, в руки Боярской думы и приказов, фактически усиливая удельный вес феодальной аристократии в политическом строе Русского государства.
Варварские средневековые методы борьбы царя Ивана со своими политическими противниками, его безудержно жестокий характер накладывали на все мероприятия опричных лет зловещий отпечаток деспотизма и насилия.
Здание централизованного государства строилось на костях многих тысяч тружеников, плативших дорогой ценой за торжество самодержавия.
* Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 477—479.
При своем учреждении опричнина имела резко выраженную антикняжескую направленность. Опалы, казни и конфискации, обрушившиеся на суздальскую знать (1) в первые месяцы опричнины, ослабили политическое влияние аристократии и способствовали укреплению самодержавной монархии. Объективно подобные меры способствовали преодолению остатков феодальной раздробленности, глубочайшей основой которых было крупнейшее княжеско-боярское землевладение.
Однако опричная политика не была чем-то единым на протяжении семи лет ее существования, она не была подчинена ни субъективно, ни объективно единой цели, принципу или схеме. Следом за короткой полосой компромисса в 1566 г. пришло время массового террора 1567—1570 гг. Стержнем политической истории опричнины стал чудовищный процесс над сторонниками двоюродного брата царя князя Владимира Андреевича, завершившийся разгромом Новгорода. Причиной террора явился не столько пресловутый новгородский сепаратизм, сколько стремление правителей, утративших поддержку правящих группировок господствующего класса, любой ценой удержать власть в своих руках. В обстановке массового террора, всеобщего страха и доносов аппарат насилия, созданный в опричнине, приобрел совершенно непомерное влияние на политическую структуру руководства. В конце концов адская машина террора ускользнула из-под контроля ее творцов. Последними жертвами опричнины оказались они сами.
Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3—4 тыс. человек. Из них на долю дворянства приходилось не менее 600—700 человек, не считая членов их семей. Опричный террор ослабил влияние боярской аристократии, но нанес также большой ущерб дворянству, церкви, высшей приказной бюрократии, т. е. тем социальным силам, которые служили наиболее прочной опорой монархии. С политической точки зрения террор против этих слоев и группировок был полной бессмыслицей.
Скрынников Р. Г. Иван Грозный. С. 191.
Так был ли все же какой-то смысл, и если был, то какой, во всей этой вакханалии казней, убийств, во всех этих странных, часто противоречивых извивах правительственной политики, во внезапных возвышениях и столь же внезапных падениях временщиков? Речь, разумеется, не идет о поисках оправданий для опричнины. Каковы бы ни были прогрессивные последствия опричнины (если были), все равно у историка нет морального права прощать убийство десятков тысяч ни в чем не повинных людей, амнистировать зверство. Выбросив из истории моральную оценку, мы окажемся сторонниками давно осужденного, но все еще, увы, живого тезиса: «Цель оправдывает средства». Но такая позиция не только морально уязвима, она антинаучна, ибо, как в физике, измерение подчас меняет свойства объекта, так и в жизни цель меняется под воздействием средств. Нельзя достичь высокой цели грязными средствами.
Исследования последних десятилетий показали, что представления о боярстве как о реакционной силе, которая противится централизации, в то время как дворяне выступают за централизацию, не соответствуют действительности.
Мысль о том, что боярство было постоянной аристократической оппозицией центральной власти, возникла в нашей науке во многом под влиянием знакомства с историей Западной Европы, где гордые и самоуправные бароны сопротивлялись королям и даже императору. Но сопоставление это грешит неточностью. Прежде всего, на Руси не было боярских замков. Высокие ограды боярских усадеб еще не делали их замками по функциям, функция замка — не защита от вора, а военные действия. Замок осаждали, барон со своими вассалами его оборонял. Это и создавало его независимость. На Руси же еще в период феодальной раздробленности, когда подходил неприятель — иноземный или из соседнего княжества, боярин никогда не принимался за укрепление и оборону своей усадьбы. Русские бояре защищали не каждый свое село, а все вместе —княжеский (позднее — великокняжеский) град и все княжество в целом. Недаром каждый боярин владел в городе «осадным двором» (2), «городная осада» была важнейшей обязанностью боярства.
В концепции, по которой реакционное боярство враждебно централизации, заключено внутреннее логическое противоречие. Как широко известно, высшим правительственным учреждением была Боярская дума; все указы и законы оформляли как «приговоры» или «уложения» царя и великого князя с боярами. Все историки согласны, что воплощенная в этих указах правительственная политика была направлена на централизацию страны. Итак, боярство — своеобразный коллектив самоубийц, настойчиво проводящий меры, направленные против самого себя? В истории неизвестны случаи, чтобы какая-либо социальная группа на протяжении длительного времени упорно действовала против своих интересов. Бояре, крупные феодалы, были не меньше, а пожалуй, порой даже больше, чем мелкие, экономически заинтересованы в единстве страны.
Для крупных русских феодалов не были характерны обширные латифундии, расположенные «в одной меже», такие, чтобы можно было ехать целый день и в ответ на вопрос, чьи это земли, слышать, как в известной сказке Перро, одно и то же: маркиза де Карабаса. Обычно у боярина были вотчины одновременно в нескольких уездах — четырех, пяти, а то и шести. Границы же уездов, как правило, совпадали со старыми рубежами княжеств. Поэтому возврат к временам удельного сепаратизма реально угрожал землевладельческим интересам знати.
Часто можно прочитать, что бояре владели вотчинами — крупными наследственными владениями, а дворяне — мелкими поместьями, которые давались лишь под условием службы и не передавались по наследству. Это расхожее мнение не соответствует исторической действительности. Как правило, у одного и того же феодала были в собственности одновременно и вотчины, и поместья. Поместья с самого начала (с конца XV в.) были фактически наследственными и достигали порой весьма больших размеров. Но вместе с тем весьма распространены были и мелкие вотчины, порой приближавшиеся по размерам к крестьянскому наделу. Таким вотчинникам приходилось нередко (наряду с эксплуатацией крестьян) самим ходить за плугом.
Наконец, каждый вотчинник был обязан служить под угрозой конфискации вотчины, а поместья порой передавали малолетним сыновьям умершего служилого человека, с тем чтобы они, когда поспеют» к службе, служили «с» этого поместья. Так что противопоставление вотчин и поместий не выдерживает критики. Но ведь именно это противопоставление — главная опора представлений о борьбе боярства против центральной власти и о поддержке этой власти дворянами.
Если же внимательней приглядеться к политике опричнины, то мы увидим, что считать ее направленной против бояр нет оснований. С. Б. Веселовский (3) специально изучил состав казненных в годы опричнины. Естественно, составить полный список жертв царского гнева невозможно.
Среди пострадавших много бояр. Они стояли близко к государю и легче навлекали на себя его гнев. «Кто был близок к великому князю,