Эволюция темы любви в прозе А.И. Куприна
Позже, в повести «Поединок», мы столкнемся со своеобразной самопародией Куприна на неудачные опыты прошлого. Это связано с наивной привычкой Ромашова и, значит, молодого Куприна, думать и внутренне говорить выспренными словами старых шаблонных романов: «Его добрые выразительные глаза подернулись облаком грусти или Ироническая, горькая улыбка показалась на его тонких губах», «Он рассмеялся горьким, презрительным смехом», «Его сердце было жестоко разбито» и т.д. Это – не прямая речь Ромашова, который в повести говорит не так «красиво», а только образец того воображаемого стиля, которым он по своей писательской неопытности пользовался бы, если бы писал о себе в третьем лице. Это насмешка над самим собой в прошлом – прием, к которому нередко прибегали предшествующие писатели, например, Гончаров, искусно пародировавший в «Обыкновенной истории» свои незрелые юношеские стихи, приписав их авторство Александру Адуеву. Небезынтересна тут одна деталь. Заставив романтически – восторженного Ромашова мысленно произнести привычную фразу: «Его выразительные черные глаза сверкали решимостью и презрением!», – Куприн тут же иронически заметил о своем герое, что в действительности глаза у него были вовсе не черные, а самые обыкновенные – желтоватые, с зеленым ободком. Рассказывая о литературных упражнениях своего героя, Куприн замечает, что стоило Ромашову после своих страниц прочитать хотя бы маленький отрывок из великих русских художников слова, как им овладевало отчаяние, отвращение к своему творчеству и стыд. То, что он писал, выглядело на таком фоне вялым, бледным, неуклюжим и напыщенным. Ирония автора всюду полемически направлена против дурной манеры выражаться чересчур красиво и слащаво.
В ранних рассказах и повестях Куприна ощутим его интерес к загадочному, таинственному в человеческой психике, в поведении героев. Л.А. Колобаева считает, что «это таинственное, «непостижимое», «роковое» идет часто от книжных влияний, влияний шаблонов «массовой» модернистской литературы в частности»69. К таким произведениям можно отнести повесть «Впотьмах» (1893), рассказы «Лолли» (1895), «Виктория» (1897).
Мы уже говорили о том, насколько загадочна и таинственна была героиня рассказа «Виктория» – Виктория Ивановна.
Встретившись с ней впервые, рассказчик испытал «необыкновенное» чувство, и между ними зародилась «таинственная, ненормальная связь». «Эта духовная связь не походила на начинающийся флирт: в ней было что-то неестественное, жуткое» (П,103).
Такое нагромождение синонимов: загадочный, удивительный, фантастический, затаенный, необыкновенный, неестественный применительно к описанию внешности героини, ее поведения, отношений с рассказчиком – еще раз убеждает нас в том, насколько высок был интерес молодого Куприна к подобным проявлениям психики человека.
С этой же позиции может быть рассмотрено поведение и образ мыслей героини рассказа «Лолли» – циркачки – наездницы Лоренциты. Автор подчеркивает загадочность своих героев – дрессировщика Энрико, молчаливого, сумрачного, жестокого с людьми и животными, преследующего Лоренциту сначала любовью, а потом местью. (Он задумывает ужасный план - дрессирует слона Лолли таким образом, чтобы тот раздавил Лоренциту во время трюка.) Загадочна и Лоренцита, которая, узнав об угрожающей ей смертельной опасности, с отчаянной смелостью идет ей навстречу, бросая судьбе вызов. Непостижимо поведение и слона Лолли, отказавшегося выполнять план дрессировщика и спасшего Лоренциту. И, наконец, последняя загадка женского сердца, любви, о которой говорится в финале словами Чарли: «Все женщины одинаковы, сэр, потому что все они непроницаемы. Что же касается моей... она через месяц убежала от меня с этим мерзавцем Энрико» (1,348).
Интерес Куприна к тайному, непостижимому, заметный в ранних рассказах, не остался в его творчестве бесплодным, хотя со временем сильно видоизменился. Тяготение художника к удивительному, загадочному в человеке, несомненно, питало то качество купринского творчества, которое станет устойчивым и едва ли не коренным для него. Это увлеченность «стихийными душами» (так автор назовет героя рассказа «Анафема»), к характерам, движимым естественными, бессознательными, но правыми, истинными в глубине порывами. Это герои рассказов «Олеся» (1898), «Гранатовый браслет» (1911), «AIIez!» (1897) и др.
Колобаева, например, считает, что «стихийное, бессознательное выделяется в герое Куприна не вследствие наивного противопоставления им цивилизации и природы, о котором чаще всего говорят критики и литературоведы. Оно предстает у Куприна в разных формах и видах и нередко косвенным выражением сложных социальных отношении»70. Бессознательное выступает, как сила укоренившихся в психике обычаев, профессионально выработанных привычек. Безотчетное, внутреннее правило, воспитанное долголетней практикой, помогло маленькой акробатке Норе, героине рассказа «Allez!» сослужить последнюю в ее жизни службу – рассчитаться с жизнью после очередного оскорбления, нанесенного ей ее возлюбленным Менотти. Напомним финал рассказа:
«Пальцы Норы похолодели, и сердце перестало биться от минутного ужаса... Тогда, закрыв глаза и глубоко переводя дыхание, она подняла руки над головой и, поборов привычным усилием свою слабость, крикнула, точно в цирке: «Allez!»...» (II, 168). Бессознательное, выступает, и как укоренившиеся в психике древние народные поверья, в которых суеверие соединяется с действительным, живым и ценным опытом народных знаний. («Олеся») В соседстве с крепким умом и удивительными способностями в Олесе уживалось суеверие полудикарки. Олеся довольствуется теми «бессознательными, инстинктивными, туманными, добытыми случайным опытом странными знаниями, которые, определив точную науку на целые столетия, живут, перемешавшись со смешными и дикими поверьями, в темной, замкнутой народной массе, передаваясь, как величайшая тайна, из поколения в поколение» (11,286). Вспомним, хотя бы, сцену гадания или споры с Иваном Тимофеевичем о заговорах, проклятиях, разгадывание снов. Во время этих споров Иван Тимофеевич говорил Олесе о гипнотизме, о внушении, о докторах – психиатрах, пытался объяснить ей физиологическим путем некоторые из ее опытов, но «Олеся, такая доверчивая мне во всем остальном, с упрямой настойчивостью опровергала все мои доказательства и объяснения.(11,285) Она была убежденно покорна своему «таинственному предназначению».
Доверие к стихии человеческих чувств составляет основу психологизма Куприна. В порывах «стихийной души» героини чаще всего ему видится стихия добра. В связи с этим можно говорить об особенности художественного исследования писателем функции бессознательного: он показывает не столько разрушительную, сколько добрую роль бессознательного. Общий смысл этой позитивной роли, в понимании Куприна, – это восстание чувств личности против «узкого ума» – своего, окружающих, узости определенных этических и социальных институтов.
Необходимо отметить также особое внимание Куприна к болезненной психологии» в ранних его рассказах, в том числе и в рассказах о любви. В 1906 году Куприн в письме к Н.К. Михайловскому высказал сомнение в возможности для себя окончательно освободиться от склонности к изображению больной человеческой психики. «Может быть, – пишет он, – этот несчастный жанр неразлучен со мною?»71.
Сам Куприн называл себя «коллекционером редких и странных проявлений человеческого духа». В самом деле, он просиживал целыми ночами без сна с пошлыми, ограниченными людьми, весь умственный багаж которых составлял десяток – другой зоологических понятий и шаблонных фраз. Он поил в ресторанах отъявленных дураков и негодяев, выжидая, пока в опьянении они не распустят пышным махровым цветом своего уродства? Он иногда льстил людям наобум, с ясными глазами, в чудовищных дозах, твердо веря в то, что лесть – ключ ко всем замкам. Он щедро раздавал взаймы деньги, зная заранее, что никогда их не получит назад.
«Ему доставляло странное, очень смутное для него самого наслаждение проникнуть в тайные, не допускаемые комнаты человеческой души, увидеть скрытые, иногда мелочные, иногда позорные, чаще смешные, чем трогательные, пружины внешних действий - так сказать, подержать в руках живое, горячее человеческое сердце и ощутить его биение»72 - писал о Куприне О. Михайлов.
Данью «болезненной психологии» явились такие рассказы о любви, как «Странный случай»(1896), «Наталья Давыдовна»(1896), «Психея» (1892), «Безумие» ( 1894).
Явно нездоровое, извращенное начало живет в душе классной дамы Натальи Давыдовны – героини одноименного рассказа. Суровая и строгая блюстительница нравственности и дисциплины, перед которой трепещут все институтки, она оказывается тайной развратницей, вступающей в связь со случайными мужчинами, встреченными ею на улице.
Сюжетно новелла построена на резком несоответствии между «быть» и «казаться», между бросающимся в глаза внешним благообразием женщины и ее извращенными вкусами и аморальными поступками, женщины, всецело повинующейся в своих действиях импульсам чистого зоологического свойства.
В другом рассказе этого цикла – «Странный случай» – высказывается мысль о невозможности предвидеть последствия наших слов, нашего поведения. Нина Аркадьевна, красавица – аристократка, пресыщенная вниманием мужчин, попросту толкает на самоубийство безумно влюбленного в нее писателя Сойманова. Полушутя, она объявляет
ему, что тот, кому суждено стать ее возлюбленным, должен любить ее больше собственной жизни. Она прекрасно понимает, что делает, но азарт игрока, какое-то дьявольское упрямство, гордость побеждают в ней и заставляют ее произнести «приговор» молодому человеку. После того, как Сойманов рассказал Нине Аркадьевне о том, что он и его друг, многим обязанные друг другу, дали взаимную клятву «помочь» друг другу, если потребуется, – достаточно только написать в письме одно слово: «Пора» (имеется в виду «помощь» в самоубийстве – отравление), Нина Аркадьевна рассмеялась ему в лицо и назвала это глупой выдумкой.
«– Значит, вы хотите испробовать меня и моего друга? - спросил он с кривой усмешкой.
И странно: несмотря на то, что ее сердце на мгновение сжалось от ужаса, она ответила, смеясь:
– Ах, да, пожалуйста – это будет очень интересно» (1,450). В предыдущей главе мы уже упоминали о том, что Куприн был склонен видеть в женской любви какое-то бесовское начало. Оно является иногда причиной безумия влюбленного. Сойдет с ума художник, герой маленькой новеллы «Безумие» (1894), имеющей форму дневниковой записи. Ночами его посещало одно и тоже видение: перед ним являлась мистическая женщина, в объятиях которой он достигал «дьявольское блаженство» любви, величайшее блаженство и муку одновременно, а возвращение к действительности было для него страшно и мучительно.
«Странная женщина, – рассказывает художник, – медленно подходит ко мне, ложится со мной рядом и обнимает меня... Я холодею в ее объятиях, но ее страшные губы жгут меня. Я чувствую, что с каждым поцелуем она пьет мою жизнь медленными глотками... Это дьявольское, мучительное блаженство продолжается до самого утра, до тех пор, пока в изнеможении я не забываюсь тяжелым сном без всяких образов и видении...»73.
Нечто подобное происходит также со скульптором – отшельником из рассказа «Психея» (1896), стремящимся оживить создание своих рук –статую прекрасной Психеи.
К созданным в новеллах мужским образам можно приложить характеристику, которую дал герою декадентской литературы немецкий писатель и критик Макс Нордау: «Мысль о женщине преследует его, как болезнь, как мания. Он чувствует, что не в силах противостоять возбуждению, вызываемому в нем женщиною, что он безвольный раб ее; что по ее мановению он готов совершить ряд безумных глупостей и преступлений... он трепещет перед ее мощью, бороться с которою не в силах»74.
В некоторых рассказах Куприн исследует глубины души своих героинь путем «вторжения» в их «внутренний мир»75, в их мысли. Так, нам становится известным ход мыслей Зины Колосовой («Впотьмах»), решающей «продать» себя ради спасения жизни Аларина. Мы как бы слышим внутренний голос героини, ищущей и легко находящей оправдание своему поступку. Еще раз вспомним этот эпизод повести: «И вся охваченная внезапным, потрясающим страхом за жизнь дорогого человека... Зинаида Павловна почти бежала в ту сторону, где еще слышались смутно удаляющиеся шаги Аларина, но тотчас же остановилась.
Зачем? - безнадежно мелькнуло в ее голове. - Чем я могу утешить его? Он опять так же злобно насмеется... Господи, какую страшную муку должен он испытывать? Но чем же я могу помочь ему?.. Господи! Научи меня, процвести мой разум! Он для меня дороже всего в мире, и я ничем не в состоянии удержать его... Он не понял и не хотел поверить тому, что я с наслаждением отдала бы жизнь за него, вот сию секунду и отдала бы... А что, если и в самом деле не жизнь... а... Тот ужасный человек вчера...». И далее:
«... отдать свою честь на поругание, навеки потерять уважение любимого человека, но спасти его, – спасти от ужасной смерти, которая позором ляжет на его имя... Можно ли сделать больше?.. Значит это можно... и даже необходимо совершить!..» (1990-91) Проникновение в мысли, владеющие героиней, встречается и в рассказе «Страшная минута» (1895). Варвара Михайловна, борясь в душе с внезапно вспыхнувшей страстью к Ржевскому, то оправдывает, то обвиняет себя:
«Господи! Что со мною делается? — пронеслось у нее в голове. — Неужели я такая гадкая, безнравственная? Неужели я развратна, и сама до сих пор не знала себя? О господи, научи меня! Господи, поддержи меня!». Она опустилась на колени перед маленьким образком, висевшим в изголовье ее кровати. Но губы ее машинально шептали привычные слова и мысли упрямо бежали от молитвы.
«Пропадают мои молодость и красота, - печально думала Варвара Михайловна, - и никто, никто не насладится ими» (1,285). Очень важным художественно-психологическим средством создания женского образа является письмо героини. Здесь героиня раскрывается во всех своих насущных переживаниях, и читатель может судить о глубине ее переживаний не через опосредованное авторское восприятие, а путем «знакомства» с нею лично, как бы узнать из первых уст о том, что ее тревожит, что радует, чем заняты ее мысли. К тому же, в письмо обычно вкладывается гораздо больше смысла, больше искренности; в письме зачастую говорят о том, о чем бы не смогли сказать при встрече, глядя друг другу в глаза, влюбленные люди. Так, героиня рассказа «Осенние цветы» (1901) в письме своему возлюбленному говорит то, о чем не смогла сказать во время их последней встречи, она «обнажает» перед ним душу:
«Простите меня: все, что я говорила вам о лиманах, о морском воздухе и о докторах, будто бы уславших меня сюда из Петербурга, все это было неправдой! Я приехала сюда только потому, что меня вдруг неудержимо потянуло к вам, потянуло снова изведать хоть жалкую частицу того горячего, ослепительного счастья, которым мы когда-то наслаждались расточительно и небрежно, точно сказочные цари» (П,500).
Мы понимаем из письма, что для героини это - единственное средство объясниться со своим возлюбленным начистоту, потому что их разговоры при встрече получаются наигранными и неловкими, похожими на «подлог» под прежнюю любовь. Героиня признается, что она «бежала» от «того мучительного, неловкого и ненужного, что неминуемо должно было произойти» между ними.
В другом рассказе «Сентиментальный роман» («Больничный цветок»), 1901, также построенном в форме письма женщины своему любимому, лист бумаги и ручка - единственное средство, с помощью которого героиня, тяжело больная туберкулезом, может общаться с внешним миром. Поэтому в этом письме больше психологизма, оно глубже раскрывает глубину переживаний и чувств женщины. В этом рассказе проявляется особое мастерство Куприна - психолога, дающего картину духовной жизни человека, обреченного на медленное умирание. Но есть у Куприна и такой рассказ, в котором обращение к письмам героини к своей подруге служит средством раскрытия ее духовной пошлости, развращенности. Это рассказ - «Прапорщик армейский», 1897. Помещичья дочка Кэт «разыгрывает» искренне любящего ее прапорщика Лапшина, изображая ответную любовь, хотя на самом деле - это всего лишь «развлечение» для нее и ее подруги, в письмах к которой она издевательски «смакует» подробности встреч с Лапшиным, смеется над его чувствами.
Один из важных художественно-психологических приемов, используемый писателем в своих рассказах – прием контраста. В рассказе «Последний дебют» - это контрастное сопоставление злодея – соблазнителя Александра Петровича и любящей, кристально чистой Лидии Николаевны Гольской. Автор дает контрастное сопоставление их душевного состояния. Такое сопоставление, а точнее будет сказать, -противопоставление – резко контрастирующих образов выразительно оттеняет характер Гольской.
В рассказе «Гранатовый браслет» тоже используется такой прием: Куприн как бы сопоставляет двух сестер Анну и Веру. Детальное описание характера и внешности Анны имеет, если можно так выразиться, вспомогательное значение. Оно призвано оттенить облик княгини Веры. Автор пишет, что
«... по внешности они до странного не были схожи между собой. Старшая, Вера, пошла в мать, красавицу – англичанку, своей высокой гибкой фигурой, нежным, но холодным и гордым лицом, прекрасными, хотя довольно большими руками и той очаровательной покатостью плеч, какую можно видеть на старинных миниатюрах. Младшая – Анна, - наоборот, унаследовала монгольскую кровь отца, татарского князя... Она была на полголовы ниже сестры, несколько широкая в плечах, живая и легкомысленная, насмешница. Лицо ее сильно монгольского типа с довольно заметными скулами, с узенькими глазами, которые она к тому же по близорукости щурила, с надменным выражением в маленьком, чувственном рте... – лицо это, однако, пленяло какой-то неуловимой и непонятной прелестью... Ее грациозная некрасивость возбуждала и привлекала внимание мужчин гораздо чаще и сильнее, чем аристократическая красота ее сестры» (IV,433).
Характерно, что в этом описании Анне отведено больше места, чем главной героине. Женщина, которую любил Желтков, выступает, до поры до времени, как бы в некотором отдалении от читателя. В сущности, она так же «отдалена» от всех окружающих. В отличие от Анны с ее «веселой безалаберностью», Вера «была строго проста, со всеми холодно и немного свысока любезна, независимо и царственно спокойна» (IV,434).
Своей манерой выражать чувства Вера и Анна, напоминают женские образы Л. Толстого. Вот Анна, в радостном опьянении перед картиной природы, восторженно говорит сестре:
«Но ты только посмотри, какая красота, какая радость – просто глаз не насытится. Если бы ты знала, как я благодарна Богу за все чудеса, которые он для нас сделал!» (IV,435).
В этом ощущении природы раскрывается характер экспансивный, жадно вбирающий радости жизни. И тут же писатель показывает восприятие природы Веры:
«Я тебя понимаю, – задумчиво сказала старшая сестра, – но у меня как-то не так, как у тебя. Когда я в первый раз вижу море после большого времени, оно меня и волнует, и радует, и поражает. Как будто я в первый раз вижу огромное торжественное чудо. Но потом, когда привыкну к нему, оно начинает меня давить своей плоской пустотой... Я скучаю, глядя на него.. .» (IV,435).
Это – отношение к прекрасному натуры более холодной, сдержанной, живущей размеренными чувствами, натуры успокоенной и счастливой буднями своего семейного бытия. Однако, чувство прекрасного далеко не чуждо ей, она женщина тонкого вкуса, и Куприн подчеркивает это неоднократно. Вера говорит Анне:
«Я люблю лес... Разве может он когда-нибудь прискучить? Сосны!.. А какие мхи!.. А мухоморы! Точно из красного атласа и вышиты белым бисером...» (IV,436).
Такие штрихи в изображении Веры приоткрывают постепенно завесу над ее внутренней жизнью. Вера не так холодна, как это кажется вначале. Однако, понадобятся совершенно, исключительные обстоятельства, чтобы душа этой женщины пробудилась.
Таким образом, характер Веры раскрывается не только через сопоставление с Анной, но и через ее отношение к прекрасному, к природе, через ее переживания.
Одним из средств создания образов проституток в повести «Яма» также является прием противопоставления. «Падшие» женщины противопоставлены интеллигентам. Куприн ищет наибольшего контраста. Знаменитая актриса Ровинская, пресыщенная преклонением зрителей, столь же знаменитый адвокат Рязанов, богатый композитор – дилетант Чаплинский и некая баронесса Тефтинг – вот небольшая компания, решающая окунуться в жизнь «Ямы».
Все они далеко не худшие представители своей среды, образованные люди. Но жизнь кажется этим баловням судьбы скучной. Они ищут «на дне» каких-то новых ощущений. И здесь они действительно испытывают острые ощущения, но далеко не те, которые ожидали. В результате бестактности баронессы разгорается скандал. Женя, а потом Тамара жестоко обличают ханжество «гостей». При этом «падшие» женщины выглядят куда более достойными, чем «снизошедшие» к ним представители аристократии. Гораздо достойнее выглядит и Любка по сравнению со «спасителем» Лихониным.
В другом рассказе – «Сентиментальный роман», прием противопоставления, контраста, используется автором, чтобы противопоставить ее над всем бренным, мирским. Как мы уже говорили, она смертельно больна, но это не мешает ей переживать в своей душе весну любви. По сути, это настоящий подвиг женщины, душа которой оказывается способной взмыть ввысь вопреки неизбежному физическому угасанию.
Иногда совершенно контрастные черты могут совмещаться в характерах купринских героинь, как например, в характере Лидочки Гнетневой («Лидочка», 1894). Те обиды и оскорбления, которые испытала на себе молодая актриса Гнетнева, постоянные унижения ее человеческого и женского достоинства превратили ее в существо озлобленное, с издерганными нервами и несдержанным, неуравновешенным характером. «Бывалый человек», от лица которого ведется повествование, следующим образом характеризует героиню рассказа:
«... Лидочка – то именно и принадлежала к этим скорбящим и озлобленным. Это самые неуравновешенные люди. Треплет – треплет их судьба и так, в конце концов, изуродует и ожесточит, что и узнать трудно. Много в них чуткости, нежности, сострадания, готовности к самопожертвованию, доброты сердечной, а с другой стороны – гордость сатанинская, обидчивая и нелепая гордость. Постоянное сомнение и в себе и в людях, наклонность во всех своих ощущениях копаться и, главное, какой-то чрезмерный, дикий стыд. Нашла минута – отдаст он вам душу, самое дорогое и неприкосновенное перед вами выложит, а прошла минута - и он вас сам за свою откровенность уже ненавидит и торопится облегчить себя оскорблением. Позднее я догадался, что и Лидочка была из числа этих загнанных судьбою» (1,204).
Образ Лидочки построен на совмещении в одном характере взаимоисключающих черт, неожиданных изломов, поворотов в настроении, в психике вообще.
Одно из средств создания женских образов у Куприна – обращение к предыстории героини как своего рода мотивация ее поступков в настоящем. Так, в рассказе «На разъезде», 1894 , автор, как бы отвечая на просьбу Шахова, открывает перед читателем завесу, ведущую в прошлое Любови Ивановны Яворской. То, что узнает о ней Шахов (и мы вместе с ним) позволяет глубже разобраться в ее душевном мире, понять и оправдать ее поведение. Это и повод откровенно посочувствовать героине, по наивности попавшей в сети старого хитрого «дяди», к тому же удивительно нахального и до ужаса грубого.
Но иногда, как, например, в повести «Олеся», автор намеренно не дает никакой предыстории героини. Основная причина того, что Олеся появляется внезапно и о ней ничего не известно на первых страницах повести, вплоть до ее встречи с героем, заключается в том, что писатель хочет всячески отделить Олесю от внешнего мира, показать ее в естественной для нее обстановке прекрасной и могучей природы.
Нельзя не отметить особое мастерство Куприна – портретиста. В каждой своей героине он умеет выделить те внешние черты, которые являются выражением ее характера, помогают глубже раскрыть ее образ. Мы уже говорили о портретных характеристиках Анны и Веры из «Гранатового браслета», Виктории Ивановны из рассказа «Виктория». Особого внимания с этой точки зрения заслуживают еще две героини Олеся и Суламифь.
В красоте Олеси, в гордой силе, исходящей от нее, писатель воплощает красоту и гордую силу природы, которая как бы сформировала человека по своему подобию.
«Моя незнакомка, высокая брюнетка лет около двадцати – двадцати пяти, держалась легко и стройно. Просторная белая рубаха свободно и красиво обвивала ее молодую, здоровую грудь. Оригинальную красоту ее лица, увидев раз, нельзя было позабыть, но трудно было, даже привыкнуть к нему, его описать. Прелесть его заключалась в этих больших, блестящих, темных глазах, которым тонкие, надломленные посередине брови придавали неуловимый оттенок лукавства, властности и наивности; в смугло-розовом тоне кожи, в своевольном изгибе губ, из которых нижняя, несколько более полная, выдавалась вперед с решительным и капризным видом» (11,266).
Свойственна Олесе и та изменчивость настроения, которой подвержен человек, окруженный природой, то ласковой, то суровой.
Столь же колоритен и необычен и облик Суламифи. Конечно, Куприн в изобилии использует здесь приемы стилизации под «Песнь песней», и это делает портрет Суламифи по-своему завораживающим, очень живописным:
«... Вот ты засмеялась, и зубы твои – как белые двойни ягнят, вышедшие из купальни, и не на одном из них нет порока. Щеки твои – точно половинки граната под кудрями твоими. Губы твои алы – наслаждение смотреть на них. А волосы твои... Знаешь, на что похожи твои волосы? Видала ли ты, как с Галаада вечером спускается овечье стадо? Оно покрывает всю гору, с вершины до подножья, и от света зари, и от пыли кажется таким же красным и таким же волнистым, как твои кудри. Глаза твои глубоки, как два озера Есевонских у ворот Батраббима. О, как ты красива! Шея твоя пряма и стройна, как башня Давидова!..» (IV, 272). Конечно, в описании прелести Суламифь, надо сделать скидку на то, что этот портрет был увиден глазами влюбленного в нее человека – Соломона. Но все же это не умаляет художественного мастерства Куприна.
Иногда даже по незначительному портретному штриху мы можем судить о героине, о ее характере. Например, Пашка из «Ямы» имела «миловидное» лицо, но в ее «полузакрытых глазах, всегда улыбающейся какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в ее томных, размягченных, мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в ее кротком тихом смехе – смехе идиотки» сквозило близкое безумие (V,32).
В заключение данной главы скажем о еще одном важном художественно-психологическом средстве создания женских образов. Это – речь героинь. Куприн всегда тщательно работал над языковыми характеристиками своих героинь. Рассмотрим это средство на примере образа Олеси, где оно проявилось с наибольшей выразительностью.
Трудность при работе над речевой характеристикой Олеси заключалась в самом характере этой героини. Какие слова вложить в уста полудикой девушки, выросшей на лоне природы, не