Художественный мир прозы А.Ф. Лосева
В рассказе «Жизнь», созданном примерно в то же время, что и стихотворение «Кукушка», главный герой Алеша вспоминает о том, как искал вокруг себя мудрости жизни, о том, как пытался найти мудрость жизни в искусстве, в том числе в поэзии, и, конечно же, в поэзии Пушкина. Эти слова для автора явно не лишены некоторого автобиографизма. Поиск внутренней опоры в искусстве, в русской литературе, в том же Пушкине, был вполне в духе эпохи начала ХХ века, чреватой кризисами и катастрофами. Именно в революционный 1919 год М.О. Гершензон публикует книгу «Мудрость Пушкина». Чтобы убедиться в верности подобного утверждения, обратимся к некоторым ранним лосевским работам, написанным примерно в те же годы, что и книга М.О. Гершензона.
В «Исследовании по философии и психологии мышления» (1915-1919) Лосев доказывал особую глубину проникновения литературы в человеческую психологию, которая превосходит любые протоколы специальных психологических экспериментов: «Кому не известно и сколько раз в литературе описывалось состояние человека перед какой-нибудь опасностью или смертью? Из тысячи примеров приведем описание мыслей в “Севастополе” Л. Толстого, пережитых Краснухиным и Михайловым в ту минуту, когда они ждут, что вот-вот разорвется бомба, упавшая около них. У Краснухина в один момент проносятся мысли и о долгах, и о цыганах, которых они слушали, и о женщине, которую он любил, и многое другое. В “Капитанской дочке” Пушкина Петр Андреевич рассказывает о своем состоянии в тот момент, когда пугачевцы накинули ему на шею петлю <…> здесь вы конкретно представляете себе состояние человека и вам легче описать это состояние, чем на основании скудных и тощих лабораторных показаний» (Л, 212-213). Надо учесть, что эти ссылки на русских классиков – на Пушкина и Толстого – делает не просто филолог, но выпускник челпановского Психологического института при Московском Университете. Напомним, что аллюзии на «Капитанскую дочку» затем появятся и в «Диалектике мифа».
Судя по работе 1919 г. «Русская философия», художественная литература представлялась Лосеву «кладезем самобытной русской философии», т.к. в ней «часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме»[xvi] , причем эти проблемы разрешаются здесь философски и гениально. Недаром Лосев сочувственно цитирует книгу А.С. Волжского «Из мира литературных исканий» (1906), в том числе следующие строки: «За последнее время многие стали понимать, что истинную русскую философию следует искать больше всего именно здесь. Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Салтыков, Тургенев и Гончаров, Толстой и Достоевский, Успенский, Короленко, Чехов – все это подлинная наша философия, философия в красках и образах живого дышащего слова»[xvii] . Имя Пушкина звучит в статье «Русская философия» только в этой цитате из А.С. Волжского, однако понятно, что слова эти отражают взгляды самого Лосева. Не случайно, собирая в 1918 г. серию «Духовная Русь», Лосев привлекает к ней и А.С. Глинку-Волжского, и своего друга Г.И. Чулкова, взяв для серии его книжку «Национальные воззрения Пушкина». Видимо, по мнению Лосева, пушкинская народность, пушкинское понимание национальных особенностей российского государства также должны были стать опорой в этот опасный для национального самосознания момент.
В докладе 1921 г. «О методах религиозного воспитания» Лосев не только подчеркивает, что «без религиозного коэффициента остаются непонятна мука Гоголя, жертвенное безумие Достоевского и Лермонтова, светлое и имморально-эстетическое оправдание языческого мира у Пушкина»[xviii] , но одновременно утверждает и то, что литература – единственный путь привести неверующего человека к вере. При этом он имеет в виду не сугубо религиозную литературу – жития святых и прочее, а в первую очередь русскую классику.
В какой-то мере схожим образом апеллировал к Пушкину и Алеша в рассказе «Жизнь». Доказывая своему оппоненту Юрке, что жизнь это вовсе не слабоумие, Алеша ссылается на классиков литературы: «Постой, постой, – залепетал я. – Слабоумие? <...> Это Софокл, Гете, Пушкин – слабоумие? –
-Да я не об этом... – раздраженно перебил меня Юрка. – При чем тут Пушкин? Ну пусть один Пушкин. Но ведь мошек-то миллиарды? Людишек-то тоже, небось, миллиарды? <...> При чем тут Пушкин? <...> А почему же ты жизнь не называешь слабоумием, если она создает миллионы мошек и людишек и только после этого миллиона вдруг случайно захлестнет, и – появляется Пушкин, с тем, чтобы потом опять прошли десятилетия и столетия миллионов и миллиардов мошек-людишек, все это бездарное марево...» (Я, I, 516-517).
Но если горячо отстаивавший осмысленность человеческого существования в мире Алеша вначале ссылался именно на литературу как на самое наглядное свидетельство мудрости жизни, то позже подобная аргументация перестает удовлетворять его, начинает казаться недостаточной. Постепенно у него даже появляется негативное отношение к когда-то так привлекавшей его мудрости литературы, в том числе к «мудрости Пушкина»: «Особенно не по нутру была мне одна мудрость, которая, казалось бы на первый взгляд, по крайней мере по своему содержанию ближе всего подводила к переживаемому мною, но еще не формулированному новому. Это мудрость красоты, поэзии, музыки, искусства вообще. Одно время мне казалось, что здесь я уже нашел якорь спасения. В самом деле, разве не мудрость это – Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский? Какую же еще мудрость надо? Разве не нужно было всем этим писателям погрузиться глубоко-глубоко в содержание жизни и ее общих законов, разве не нужно было видеть тайные и при том глубочайшие основы жизни, чтобы создать все эти великие художественные образы? Но и эта мудрость скоро обнаружила мне свою слабость» (Я, I, 534).
Сомнения, терзавшие героя рассказа «Жизнь», в чем-то кажутся сродни переживаниям С.Н. Дурылина, о которых рассказывает в «Воспоминаниях» и письмах С.И. Фудель. Мучительный вопрос о том, можно ли на одной полке держать Пушкина и Макария Великого, т.е., по сути, можно или нет совместить культуру и религию, был решен для себя С.Н. Дурылиным отрицательно. И в этом была, по мнению С.И. Фуделя большая ошибка. Дурылинский вопрос о Пушкине и Макарии Великом, о культуре и религии С.И. Фудель предлагает осмыслить иначе, и его решение оказывается внутренне гораздо ближе к тому выводу, к которому приходит лосевский Алеша. «Пушкина и Макария Великого, – пишет С.И. Фудель, – держать на одной полке можно, конечно, ибо оба они человеки, но вот Христа в душе уже нельзя ни с чем путать, да и невозможно, ибо если увидишь, что он – Солнце, то как же Солнце спутаешь с фонарем? А если в душе от этого Солнца свет и веселье, то почему же и у Пушкина не найти “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет”, и с улыбкой, и грустью, и горечью не вздохнуть и о нем, умершем рабе Божием, да еще и мучительной очистительной смертью умершем, убитом людьми развращенными и холодными. <…> Дело только в том, что солнце поглощает все и дает такое тепло и счастье, что естественно у человека пропадает желание всякого другого света, всякой другой книги. Вот и все»[xix] (с.289).
Дело не в том, что литература, искусство в целом, так плохи сами по себе. Просто Алеша понимает, что подлинная мудрость жизни далека от мудрости искусства, что мудрость литературы, «мудрость Пушкина», – это не та окончательная мудрость, которой ищет человеческая душа. Веры в Бога не заменишь никакой наукой – даже если эта наука психология или философия, никакой музыкой – даже если это музыка – Вагнер, никакой литературной мудростью – даже если это мудрость Пушкина, потому что «созерцание жизни, даже самое глубокое, никогда не способно заменить самой жизни», что «созерцание красоты, при видимой своей мудрости и глубине, слишком отдаляет нас от жизни, слишком изолирует нас, слишком делает нас бездеятельными» (Я, I, 534). Для Алеши литература созерцательна, тогда как религия – действенна.
Однако примечательно, что в 80-х гг., в беседах с Чаликовым, герой-профессор, пытаясь научить Чаликова «и думать, и делать», вновь апеллирует именно к Пушкину, советуя не забывать мудрой мысли из пушкинского «Памятника» – «не оспоривай глупца» (Я, II, 603). Совет этот не лишен иронии, так как его молодому, не слишком искушенному собеседнику нелегко оценить и прочувствовать всю философскую глубину пушкинского завета.
2. Отказ от мира
Вопрос о смысле жизни теснейшим образом связан в лосевской прозе с другой проблемой – отношения к миру. При решении этой дилеммы – приятия или неприятия мира – лосевские герои чаще отдают предпочтение именно неприятию мира. Однако мотивы, исходя из которых они делают такой выбор, и те цели, которые они при этом преследуют, могут иметь диаметрально противоположные основания.
Отказ от мира может быть вызван высокими религиозными идеалами. Тогда мир не приемлется не как таковой, но именно в своем падшем состоянии. Отсюда отказ от мира Вершинина и Елены Дориак в «Метеоре», призыв Алеши из рассказа «Жизнь» «выйти за пределы жизни», чтобы приблизиться к тому высшему смыслу, который дает о себе знать как о реально существующем через чудо и к которому земная жизнь способна приобщается лишь через веру, любовь и жертву. Это отказ не столько от мира, сколько от суеты жизни, позволяющий «уйти в свое общение с миром, в свое понимание» (Я, I, 288).
Спор об отношении к жизни и миру Алеши с Юркой в «Жизни» имеет связь не только с пушкинской темой, но и с традициями, восходящими к другому классику русской литературы – Достоевскому. Он имеет точки соприкосновения с ключевым разговором Алеши и Ивана в романе «Братья Карамазовы», в первую очередь с тем фрагментом, в котором Иван признается: «<…> мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять»[xx] .
Неприятие Юркой жизни, как кажется на первый взгляд, имеет принципиальное отличие от позиции Ивана Карамазова. Если Иван «принимает бога» и верует «в порядок, в смысл жизни, <…> в вечную гармонию»[xxi] , то Юрка, напротив, не видит ни гармонии, ни порядка, ни смысла в существующем мироустройстве. Его взгляд на мир ближе к тому, что в романе Достоевского внушает Ивану черт, говоря: « <…> ты думаешь все про нашу теперешнюю землю. Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала; опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля – ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая…»[xxii] . То, что этот фрагмент из «Братьев Карамазовых» находится в поле зрения Лосева, подтверждает парафраза в «Очерках античного символизма и мифологии», когда несколько измененная цитата не только вводится в сам текст: «Скучища пренеприличная!» (О, 684), но даже и в оглавление самой книги (О, 957). Закономерно, что используемый Достоевским в речи чёрта риторический прием нагнетания, призванный подчеркнуть бессмыслицу вечного круговорота жизни, также берется на вооружение Лосевым, возникая в Юркиной речи, демонстрирующей жизнь как слабоумие и бессмысленную канитель.
То, что черт в «Братьях Карамазовых» – выразитель потаенных мыслей самого Ивана для Лосева несомненно и символично: «Что черт, с которым разговаривает Иван Карамазов, есть определенного рода символ, ясно даже самому Ивану, который говорит черту: “Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых”» (П, 43). В книге «Владимир Соловьев и его время» Лосев говорит о том же: «<…> если даже считать явление черта Ивану Карамазову галлюцинацией, то это глубоко насыщенная галлюцинация, свидетельствующая, по мнению самого же Ивана Карамазова, о самом скверном и злом, что таится в его душе, в душе Ивана Карамазова» (В, 498-499).
Возникновение в лосевской прозе аллюзий на произведения Достоевского закономерно. Творчество Достоевского привлекало Лосева на протяжении всей жизни и представлялось ему одним из значительнейших явлений русской литературы не только XIX, но и ХХ столетия, по своему масштабу сопоставимое с такими вершинами как живопись Микеланджело[xxiii] или шекспировская трагедия. Лосев говорил: «Такой чудовищной, буйной глубины, как у Шекспира, ни у кого больше нет. Разве что Достоевский. Но у него мелкие герои, мещане, маленькие люди, хотя они на Бога набрасываются. А у Шекспира – мощные, великие фигуры. Тут нет сравнения. Хотя идеологически, по идеям, которые они высказывают, – можно сравнить. А то, что у Достоевского, когда маленький человек уселся за чаем, коньячек дует и рассуждает: “Тебе стыдно за мир”, – у Шекспира этого нет. У него богатыри. В сравнении с ними Димитрии, Иваны Достоевского – это мелочь. У Шекспира мало рассуждений, но выговаривает такие вещи… “Нет в мире виноватых”, – ляпнул такое. Где? Не знаю» (Я, II, 548-549).
Эти слова не умаление таланта Достоевского, а попытка наметить пропорцию между шекспировскими «титанами Возрождения» и реальным маленьким человеком середины XIX в., мучимым теми же «титаническими» вопросами о смысле бытия. Недаром при этом Лосев вспоминает те шекспировские слова, которые Достоевский вкладывает в уста Ивана Карамазова в беседе с Алешей: «Что мне в том, что виноватых нет и что я это знаю, – мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя»[xxiv] .
Романы Достоевского для Лосева – пример создания «стилевых форм с точки зрения идеологической» (ДХ, 151) , когда первичными моделями стиля «могут быть и определенные типы общественных и личных отношений[xxv] . С такой позиции он ставит в один ряд «религиозное искусство, национальное искусство, философско-идеологическое (как, например, Достоевский, Р. Вагнер)» (ДХ, 151-152).
Достоевский привлекает Лосева и как автор, умеющий напомнить читателю о символическом значении реальной жизни. По мнению Лосева «творчество Ф. Достоевского все пронизано глубокими символическими образами <…> Достаточно указать хотя бы на сны Свидригайлова, припадок князя Мышкина или кошмары Ивана Карамазова» (П, 179). Поэтому в книге «Проблема символа и реалистическое искусство», стремясь показать диалектику обозначаемого и обозначающего в символе, Лосев обращается к рассказам, повестям и романам Достоевского, приводит примеры из «Вечного мужа», «Двойника», «Записок из подполья», «Преступления и наказания», «Идиота», «Бесов», «Подростка», «Братьев Карамазовых» (П, 40-43).
Символическое в романах Достоевского для Лосева является отражением религиозного мироощущения писателя. Последнее особо притягательно для Лосева. Вот почему он вспоминает именно о Достоевском в тезисах доклада «О книге “На горах Кавказа”», датированных 31 мая 1923 г. и посвященных труду об имяславии, казалось бы, не имеющему никакой связи с Достоевским. Намечая основные положения выступления, Лосев весь его финал связывает с великим романистом: «Мы так забыли эту психологию пустыни, безмолвия и