Художественный мир прозы А.Ф. Лосева
Имея это в виду, можно предположить, что название юношеской работы «Высший синтез как счастье и ведение» было подсказано Лосеву словами князя Мышкина из романа «Идиот» о чувстве «восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни»[xxvii] , а не только учением Вл. Соловьева о всеединстве. Это тем более вероятно, что летом 1911 г., то есть в то время, когда Лосев пишет свой «Высший синтез как счастье и ведение» он как раз читает Достоевского – об этом он сообщает в письме к В. Знаменской (Я, II, 372).
Лосева привлекала у Достоевского мысль о высоком значении тварного мира, его «обожении», дающая о себе знать, например, в поучения старца Зосимы, которые Лосев в юности специально копирует в дневник. Именно на Достоевского, на романы «Братья Карамазовы» (Д, 198-199) и «Бесы» (Д, 200), ссылается Лосев в «Диалектике мифа», приводя примеры «видения твари как чуда» (Д, 198). Исследуя восприятие Достоевского Вл. Соловьевым в книге «Владимир Соловьев и его время», Лосев покажет, что для Вл. Соловьева Достоевский был «и мистиком, и гуманистом, и натуралистом вместе» потому, что Вл. Соловьев подметил у него ощущение изначальной святости материи, то, что она становится «стихией зла» лишь в итоге «падения человека» (В, 413). Соловьевское учение о святости материи у Достоевского было, по мнению Лосева, «огромным прозрением» потому, что «такое понимание стало возможным не раньше ХХ столетия, после того как по всей Европе пронеслись волны символизма и декаданса» (В, 414). Лосев писал: «Убийство старухи Раскольниковым исключительно ради переживания чувств убийцы; жуткий переход от крайнего индивидуализма и эгоизма ко всеобщему деспотизму и общественно-политическому абсолютизму; кирилловщина, ставрогинщина и шигалевщина; разговор Ивана Карамазова с чертом; самая смрадная сексуальность и падение ниц перед чистотой и святостью материи и женственности; целование земли и поучения старца Зосимы – вся эта невероятная смесь тончайшего интеллектуализма, интимнейшего иррационализма, острейшего ощущения мифологизма и мирового катастрофизма – ничего из этого никто ни в России, ни в Европе не видел у Достоевского в 70-е годы. Не видел этого и Вл. Соловьев, и мы не имеем никакого права этого требовать от него» (В, 414). Не отрицая того, «что у Вл. Соловьева и Достоевского было много внутренних расхождений» (В, 409), и соглашаясь со словами С.М. Соловьева, что «Достоевский весь трагичен и антиномичен: Мадонна и Содом, вера и наука, Восток и Запад находятся у него в вечном противоборстве, тогда как для Соловьева тьма есть условие света, наука основана на вере, Восток должен в органическом единстве соединиться с Западом» (В, 409), Лосев в то же время показывает, что обоих мыслителей объединяет критика бытового реализма, необходимость внутреннего общения с народом (несмотря на критику Соловьевым узкого национализма Достоевского), вера в будущую вселенскую церковь.
Когда Лосев пишет: «В Достоевском Вл. Соловьева интересовала, конечно, не просто одна религия. Ему был особенно близок также и философский, общественно-политический и апокалиптический пафос» (В, 575), – это утверждение во многом характеризует его собственное отношение к творчеству романиста.
Достоевский притягивает Лосева и как психолог, способный проникнуть в глубины человеческого подсознания. В «Диалектике мифа» он ссылается на Достоевского для подтверждения мысли, что «не обязательно быть фрейдистом», чтобы уловить в тайниках человеческой души «некое вполне реальное “оно”» (Д, 108). Но Лосеву импонирует не просто психологизм, а то, что психология у Достоевского «мифологична», является одним из путей постижения отношений Бога и человека. «Действительно, только очень абстрактное представление об анекдоте или вообще о человеческом высказывании может приходить к выводу, что это просто слова и слова. Это – часто кошмарные слова, а действие их вполне мифично и магично» (Д, 104), – писал Лосев в «Диалектике мифа», приводя рассказ Федора Карамазова о том, как из-за шутки Миусова он утерял веру в Бога. Для Лосева воспоминание Раскольникова в «Преступлении и наказании» о приговоренном к смерти человеке, который из желания жить готов целую вечность простоять на узенькой площадке где-нибудь на высокой скале, представляется «первичным и основным символом» той мифологии, которая, узревши истину христианства, «начинает задыхаться в тисках» иной, новоевропейской мифологии, основанной на материи, силе, «абсолютного случая и слепого самоутверждения» (Д, 211). Этой жаждой жизни пронизана и сама лосевская «Диалектика мифа», с ее антитезой бессмысленного мертвенного бытия и «живой жизни», причем само это словосочетание – «живая жизнь» – приходит сюда из «Записок из подполья» Достоевского[xxviii] .
Учитывая такое отношение Лосева к Достоевскому, уже не покажется неожиданным то, что собственная лосевская проза имеет немало точек пересечений с творчеством Достоевского.
Аллюзией на Пушкинскую речь Достоевского открывается лосевское «Завещание о любви». Слова рассказчика об умершем Александре Орлове: «Так вот и унес свою тайну! Поди теперь – разбери!» (Я, I, 232) явно перекликаются со словами Достоевского об Александре Пушкине: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем»[xxix] . На связь с Достоевским может указывать и еще один эпизод, когда друзья покойного Орлова, разбирая его рукописи, видят среди прочих трудов «отвлеченного и систематического характера» работу под названием «Вверх пятами» (Я, I, 234). Это название, помимо религиозных коннотаций, напоминает и о романе «Братья Карамазовы», о главе «Исповедь горячего сердца. “Вверх пятами”», где предметом исповеди Дмитрия Карамазова становится рассказ о его любви. Проблеме любви посвящена и лосевская повесть, неслучайно названная «Завещание о любви» и представляющая собой также исповедь героя о зарождении любовного чувства.
Лосевская склонность к жанру воспоминания-исповеди или к исповедальным монологам героев (взаимные исповеди Вершинина и Елены Дориак в «Метеоре») также во многом коррелирует с аналогичными тенденциями у Достоевского (например, введение исповеди Ипполита Терентьева в романе «Идиот»). В сознании автора, несомненно, сопрягается с Достоевским и изображение окружающей Вершинина погоды и обстановки в финале «Метеора»: холод, темнота и отсутствие пищи. То, что подобная обстановка вполне «в духе Достоевского», подтверждает лосевское письмо от 30 октября 1938 г. из Куйбышева: «Как-то тут выпал вечер по Достоевскому: целый вечер не было свету, шел проливной дождь, и было нечего есть» (Я, II, 473). Мрак и дождь сопровождают героев лосевских рассказов «Мне было 19 лет» и «Театрал».
С творчеством Достоевского в лосевской прозе имеет связь и пейзаж совсем иного рода, включающий в себя мотив «заходящего солнца». «Мифологическую полноту» солнечного заката у Достоевского Лосев подчеркнет в 1930 г. в «Дополнение к “Диалектике мифа”» (Д, 490). На этот символический мотив у Достоевского несколько раньше обратил внимание один из участников задуманной в 1918 г. Лосевым серии «Духовная Русь» – С.Н. Дурылин, издавший в конце 20-х гг. статью под эгидой ГАХН, где он, также как и Лосев, был сотрудником[xxx] . Лосев сошлется на работу С.Н. Дурылина, когда в 70-е гг., исследуя символику у Достоевского, обратиться к этому мотиву с научной точки зрения. Лосев обращает внимание на то, что косые лучи заходящего солнца в романах Достоевского появляются «в самые ответственные и глубокие моменты развития действия»: грозящей опасности, духовного кризиса или связаны с образом «мрачного и злого» Петербурга, переживаемого автором «как некий призрак и мутное наваждение» (П, 179-180), но могут быть знаком и чего-то умиленного и любовного, как прощание молодого Зосимы с умирающим братом (П, 182). Ссылки Лосева на слова о любви к заходящему солнцу и героя «Белых ночей», и Вани из «Униженных и оскорбленных» заставляют вспомнить, что аналогичные признания можно найти и в собственной лосевской прозе, напомним слова Вершинина из «Трио Чайковского»: «Солнце это легко-легко парит по небосклону и начинает склоняться к западу – мое любимое время дня» (Я, I, 112). Однако Лосев наполняет мотив заходящего солнца новым символическим смыслом (о связи этого мотива с идеей заката жизни и конца истории мы говорили во второй главе работы), но это новое наполнение дополняет, а не вступает в противоречие с тем символическим значением, которое мотив имел у Достоевского и которое сам Лосев определял так: «Перед нами здесь насыщенный глубочайшими переживаниями образ, который, подобно математической функции, разлагается в бесконечный ряд своих перевоплощений, начиная от щемящей тоски умирания и скорбного сознания о невозвратном прошлом вместе с тайно веселящей грустью, переходя через торжество и ликующую победу полуденного солнца и кончая тем же закатом, который, однако, вселяет уже примирение с жизнью, умиротворение и надежду на победоносную правду» (П, 180, 183).
То, что в рассказе «Жизнь» Алеша чувствует себя во время разговора с Юркой так, «как в жарко натопленной бане» (Я, I, 516), также, возможно, имеет связь с Достоевского. Образ бани мог прийти из «Преступления и наказания», из слов Свидригайлова о том, что ему вечность порой представляется «эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки»[xxxi] . Такое предположение тем более правомерно, что свидригайловский образ Лосев использовал и в «Диалектике мифа», рисуя картину мифологии нигилизма, где «мир – абсолютно однородное пространство», в сравнении с которым даже могила или «баня с пауками <…> все-таки интереснее и теплее и все-таки говорит о чем-то человеческом» (Д, 45). Причем символический образ паука из видения вечности Свидригайлова, обозначающий жестокое сладострастие[xxxii] , во многом сродни образу спрута в лосевской прозе: кошмарное превращение Петьки в спрута в «Театрала», в рассказе «Мне было 19 лет» герою мерещатся «страстные щупальцы, ожигавшие <…> тело» (Я, I, 60).
Для героев Лосева, как и для героев Достоевского, мир становится безумием и кошмаром, когда теряет для них свой высший религиозный смысл. Если отказ от мира Вершинина, Елены Дориак или Алеши обусловлен внутренним протестом против внешней бессмыслицы бытия во имя высокой духовной идеи, то, как демонстрирует Лосев, отказ от жизни без всякой религиозной цели, может привести человека к опустошенности, безумию, духовной смерти. Когда, не видя в происходящем ни тени осмысленности, человек решает отказаться от Бога, все существующее вокруг начинает вызывать в нем жажду бунта. В нем растут злоба и месть по отношению к внешнему миру. На таком неприятии мира основывается отречения от жизни Петьки из «Театрала». Ненависть Петьки к миру и к личности обусловлена утратой личности и мира им самим. Его отрицание смысла жизни сродни отказу от мира Юрки из рассказа «Жизнь». Но если Юрка только теоретизирует, то Петька воплощает теории в реальность, как воплощает мечты Ивана Карамазова Смердяков, совершая отцеубийство.
В то же время приятие мира в его падшем состоянии также приводит человека к духовной катастрофе, способствует его собственному духовному падению. Отсюда явление жутких призраков герою «Мне было 19 лет», стремящегося в каком-то почти дионисическом экстазе к овладению Потоцкой, символизирующим для него овладение всем миром. Отсюда трагедия Тархановой во «Встрече» или Радиной в «Женщине-мыслителе». Аллюзия на слова Алеши Карамазова Ивану, сказанные по поводу его легенды о Великом Инквизиторе: «Никакого у них нет такого ума и никаких таких тайн и секретов… Одно только разве безбожие, вот и весь их секрет. Инквизитор твой не верует в бога, вот и весь его секрет!»[xxxiii] , – явно просвечивает в размышлениях Вершинина, когда в финале «Женщины-мыслителя», слушая молитву Ильиничны, успокаивающей его после кошмарного сна, в котором Радина как представитель новой инквизиции – чека – обрекала его на казнь, он думает: «Вот у этой [у Ильиничны – Т.-Г.] много секретов, и она их так охотно рассказывает, а у той [у Радиной – Т.-Г.] и секретов-то нет никаких, и – как она их скрывает!..» (Я, II, 141). Такой параллелизм между репликой Алеши Карамазова и мыслями Вершинина призван указать на главную причину гибели Радиной – на ее скрытое безбожие. Вот почему Радина, которая добровольной «жертвы не захотела» (Я, II, 141) во имя Бога, в итоге становится жертвой внешнего насилия. Ее отказ от Бога оказывается отказом от жизни и мира.
3. Смысл страдания
Поиски смысла жизни связаны в лосевской прозе и с дилеммой о необходимости или бессмысленности страдания в мире, которая в своем пределе становится вопросом о смерти и отношении к ней человека.
Эта тема также имеет свои традиции в русской классической литературе, в первую очередь в творчестве Достоевского. Как и у Достоевского, у Лосева возникает изображение разных типов страданий, их иерархия: 1) страдания бессловесной твари (щенята в «Жизни», котята в «Епишке»); 2) беспомощного ребенка от чужой жестокости (Суши в «Завещание о любви»); 3) от физической боли (ранение Вершинина в «Трио Чайковского»); 4) страдания душевные от любви и одиночества (Телегин и Воробьев в «Женщине-мыслителе», Вершинин в «Трио Чайковского»); 5) от утери смысла собственного существования (Радина в «Женщине-мыслителе); 6) страдания тюрьмы и каторги (Вершинин в «Женщине-мыслителе», «Встрече», «Из разговоров на Беломорстрое»), причем в отличие от Достоевского, Лосев не находит в этом типе страдания никакого очищающего начала; 7) «адские» духовные страдания человека, поглощенного какой-либо дьявольски безумной идеей (Петька в «Театрале», безымянный герой «Мне было 19 лет», человек в «Переписке в комнате», герой «Епишки»); 8) страдания, добровольно взятые на себя, осмысленные и потому легкие, очищающие, жертвенные, возводящие к небу и Богу («Жизнь», Вершинин и Елена Дориак в «Метеоре»).
«Праздный вопрос», которым задается автор «Записок из подполья»: «<…> что лучше – дешевое ли счастие или возвышенные страдания?»[xxxiv] – один из центральных в творчестве Достоевского, всегда волновал и Лосева. «<…> лучше страдание со смыслом, чем счастье без смысла» (Я, II, 375), – утверждает он в письме к Знаменской 15 сентября 1911 г., а 18 января 1915 г. записывает в дневнике: «Страдание – что может быть выше, возвышеннее, совершеннее? Жизнь наша – страдания; и надо уметь находить в этом мире страданий Бога…» (Я, II, 462). Но умением находить Бога в мире страданий обладают не все лосевские герои, как и не все герои Достоевского.
В «Братьях Карамазовых»,