Художественный мир прозы А.Ф. Лосева
В лосевской прозе поднимается еще одна важная проблема, сопряженная с отношением человека к искусству. Ее можно сформулировать так: существуют ли нравственные законы для человека искусства или гениальный художник может быть выше любой морали? Во «Встрече» оппонент Вершинина, коммунист Бабаев считает, что можно «быть очень распущенным человеком и в то же время быть первоклассным музыкантом» (Я, I, 332). Это утверждение, с одной стороны, вновь заставляет нас обратиться к Пушкину, к его «Моцарту и Сальери», где эта проблема трагически заострена, а с другой, к лосевскому роману «Женщина-мыслитель», в которой три поклонника Радиной – Вершинин, Телегин и Воробьев ведут бесконечные споры о том, имеет ли Радина право в свой частной жизни быть, как писал Пушкин в стихотворении «Поэт», «<…>меж детей ничтожных мира / <…> всех ничтожней»[lxxxiv] .
В словах Петьки из «Театрала»: «Актер – всегда гуляка праздный» (Я, I, 280) – нетрудно увидеть реминисценцию из пушкинской маленькой трагедии «Моцарт и Сальери», где «гулякой праздным» Сальери именует Моцарта[lxxxv] . Эта реминисценция призвана подчеркнуть элемент сальеризма в поведении Петьки. Раньше Петька восторгался актером, тем, что актер – «сама неизменно клокочущая жизнь» (Я, I, 281), готов был оправдать актерскую бездомность (Я, I, 280), простить «его аморальную беспечность» (Я, I, 281) и анархизм, его духовный протеизм (душа актер «вечно неузнаваема; она – цель бесконечных перевоплощений» – Я, I, 80-281). В его словах об актере: «Да, шалит и резвится актер, но не как вы, мелкая и бездарная чернь, живущая интересами кошелька и желудка! Нарушает мораль и грешит против ваших законов, но – не как вы, мелкая, бездарная дрянь и визгливая, самомнящая глупость!» (Я, I, 281), – можно было найти близкие самому Пушкину мысли о том, что гений даже в своих пороках отличается от толпы, то, о чем Пушкин писал Вяземскому в ноябре 1825 г.: «Толпа <…> в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. <…> Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе»[lxxxvi] . Возненавидев жизнь и личность, Петька ликвидирует искусство. Исходя из своей новой философии, он уничтожает и актеров, и зрителей, и сам театр, подобно тому, как Сальери убивает Моцарта из своих собственных представлений о музыке.
Отказ от музыки в лосевской прозе связан не только с пушкинским творчеством, но и с традицией, ведущей свое начало от Л.Н. Толстого. Если для Пушкина любовь и музыка – высокое наслаждение и украшение жизни, то для Толстого, особенно в последний период его творчества, идея гибельного воздействия на человека любви и искусства становится одной из центральных. Для нормальной жизни, считает Толстой, человек должен отказаться и от искусства, и от любви. С предельной очевидностью эта идея дает себя знать в «Крейцеровой сонате», где именно музыка и половая любовь, лишающая человека подлинной свободы[lxxxvii] , приводят несчастного Позднышева к греху – к убийству жены и ее любовника.
Как мы уже отмечали, в прозе Лосева музыка и музыкальная жизнь приводят героев с роковой неизбежностью к разного рода драмам и трагедиям, в том числе и к убийствам. Достаточно напомнить о совершенном под воздействием любви и музыки убийстве певицы Потоцкой и ее любовника Баландина безымянным героем рассказа «Мне было 19 лет». При всех сюжетных отличиях несомненно, что Лосев, вслед за Толстым, пытается дать ответ на вопрос, виновата ли музыка и в этом убийстве, и в тех страданиях, которые испытывают люди искусства и их поклонники.
По Лосеву, музыка и трагедия тесно связаны потому, что музыка, в отличие от других видов искусства, наиболее близка к мировому хаосу. Проникновение музыки в жизнь человека, столкновение его с этим мировым хаосом и ведет к трагедии. Но раз дело обстоит так, то не стоит ли для спасения человека вообще отменить музыку? Если Толстой дает тут утвердительный ответ, то для Лосева решение не столь прямолинейно. Его не устраивает ни полное изъятие музыки из человеческой жизни, ни «опрощение» ее в толстовском духе. Для того чтобы показать всю, с его точки зрения, несостоятельность толстовского отношения к музыке, Лосев «поручает» во «Встрече» одному из оппонентов Вершинина, Владимиру Андреевичу Кузнецову, сформулировать основные положения реформы музыки именно в толстовском духе.
Заверив слушателей в том, что не намерен «просто зачеркнуть и забыть великое искусство», потому что «еще не настало время решать этот вопрос окончательно» и еще не готова «настоящая концепция социалистической музыки», чтобы ее осуществить, Кузнецов выдвигает «только ряд предложений» (Я, I, 320). Во-первых, ограничить в музыке «сферы эмоциональности» (Я, I, 320), т.к. «романтизм в настоящее время вполне архаичен», эмоциональность вредна, расслабляет «энергию к строительству новой жизни» (Я, I, 321). Вот почему он запретил бы публичное исполнение Шопена и Чайковского. Во-вторых, Кузнецов устранил бы «всякую вычурность и сложность»: «Я бы запретил употребление в одной пьесе нескольких тональностей и перемену размера», «достаточно употребление нот не мельче восьмушки», иначе «пролетариат не воспринимает» (Я, I, 322). Сложность – не «есть что-то дурное», но она принадлежит «загнивающему капитализму, но никак не нашей свежей и молодой пролетарской культуре» (Я, I, 322). Он упразднил бы заодно и большие оркестры – и этим выиграл бы в «простоте и здоровье» (Я, I, 323): «Научите человека наслаждаться чередованием мажора и минора, он сейчас же захочет носить батистовое или шелковое белье и кататься на рысаках. Дайте ему Скрябинскую сонату и научите понимать ее пряную декадентскую остроту, он сейчас же захочет приобрести себе самые тонкие и модные духи, сейчас же перестанет работать на производстве и будет вставать в 12 часов дня, капризно требуя подать себе кофе в постель. <…> Там, где музыка не есть бесплодное эстетство и разврат буржуазного субъекта, там, где она действительно имеет жизненное значение, она – чрезвычайно проста. Возьмите вы плясовую деревенскую музыку, исполняемую на гармонии или на балалайке. Этот “казачек” или “гопак” или “русская” состоит обычно из мотива в два-три такта, не больше, причем эти два-три такта повторяются бесконечное число раз на какой-нибудь одной струне или с сопровождением самого примитивного аккомпанемента, тоже в один-два звука. И что же? Впечатление от такой игры обычно гораздо более приподнятое у ее слушателей, чем у столичной публики – от исполнения Девятой симфонии Бетховена. Вы скажете, что тут играет роль просто музыкальная неразвитость деревни. Извиняюсь! <…> К этой “неразвитости” социализм чувствует себя гораздо ближе, чем к субъективистскому разврату нашей утонченной музыки» (Я, I, 323). Так как «социализм хочет внести именно простоту в наши ощущения», то Кузнецов, в-третьих, предлагает ликвидировать и «излишнее изящество и красоту», потому что такая музыка далека от всякой жизненности, порочна (Я, I, 323), такая музыка «какая-то космогония», под нее «можно создавать мир», эта музыка «становится все красивее и красивее», это «сейчас прямо кощунственно», потому что нельзя «сеять разврат среди чистых, еще не зараженных душ нового социалистического общества» (Я, I, 324). Хотя Кузнецов утверждает, что ему «совсем не хотелось бы представить свои идеи в таком резком виде, чтобы они вызывали смех или ужас» (Я, I, 325), но автор, вводя речь Кузнецова, видимо, стремится вызвать именно эти ощущения у читателя.
В речи Кузнецова нетрудно увидеть близость идеями Л. Толстого, выраженными в трактате «Что такое искусство?». Помимо обвинений в развратности, нелепой усложненности, непонятности и ненужности современного искусства для народных масс, с толстовским трактатом речь Кузнецова сближает и противопоставление народного искусства искусству, предназначенному для узкого интеллигентского круга. Достаточно вспомнить знаменитое толстовское противопоставление музыке Бетховена пения простых баб, в котором Толстой видит «настоящее искусство, передававшее определенное и сильное чувство», тогда как «соната Бетховена была только неудачная попытка искусства, не содержащая никакого определенного чувства и поэтому ничем не заражающая»[lxxxviii]
То, что речь Кузнецова действительно имеет толстовскую подоплеку, подчеркнуто самим Лосевым – один из участников дискуссии, Бабаев, говорит Кузнецову: «Это, Владимир Андреевич, не будет толстовское опрощенство, к которому вы призываете» (Я, I, 362). Для Лосевы подобное «опрощенство» ничем не отличается от полной ликвидации музыки как искусства, причем лежащее в ее основе стремление к нивелировке личности имеет для него определенный коммунистический привкус. Пусть Толстой исходит из других, религиозных посылок, но недаром же он ссылается в своем трактате «Что такое искусство?» на опыт платоновского «Государства», где музыка как искусство запрещена и утверждает, что «всякий разумный и нравственный человек опять решил бы вопрос так же, как решал его Платон для своей республики»[lxxxix] . Во «Встрече» Лосев стремится показать, что подобного рода ликвидационная эстетика, предполагающая изъятие музыки из человеческой жизни, одна из составляющих той насильственно осуществляемой утопии, которая ведет героев в «светлое будущее» через Беломорско-Балтийский лагерь.
Для Вершинина искусство есть такая же высокая «проповедь красоты», как религия – «проповедь истины» (Я, I, 331). Отказ человека от музыки для него есть свидетельство отпадения человека и от культуры, и от религии, и от истории, потому что в музыке, как и в живописи или литературе, отражаются все стадии развития человеческого духа. Несовершенство музыки и ее духовное опустошение лишь отражение того нравственного и религиозного падения, которое достигло человечество в ХХ столетии. По мнению Лосева, именно в этом, а отнюдь не в музыке подлинные причины современных драм и трагедий.
5. Герой нашего времени
В «Женщине-мыслителе» Лосев так описывает первую встречу лицом к лицу главных героев – Вершинина и Радиной: «Она не очень внимательно подала мне руку, и я взглянул в ее глаза… Когда я смотрю на женщину впервые в самые ее глаза, я сразу определяю: может ли она когда-нибудь любить меня или нет. Тут я резко почувствовал: нет, никогда эта женщина не будет меня любить!.. Что-то холодное, безразличное, даже я бы сказал, пустое мелькнуло в этих глазах, черных и серьезных, но как-то невыразительных...» (Я, II, 20). В этой сцене каждая деталь принципиальна важна для автора. Здесь и указание на связь героини с миром демоническим («черные глаза») и одновременно мещанским («невыразительные»), странное противоречие ее ума («серьезные глаза) с внутренней опустошенностью («пустое мелькнуло»), которую в конце романа герой определит как отсутствие главной «тайны» – веры в Бога; тут и ее равнодушие к чужой личности («не очень внимательно подала мне руку»), и возникающее еще без каких-либо фактов интуитивное прозрение будущего конфликта («не будет меня любить»).
Но помимо указания на дальнейшее развитие сюжета данный текст имеет и еще одну сверхзадачу, которую можно выявить лишь в лермонтовском контексте. Дело в том, что испытываемое Вершининым предчувствие не только свидетельство его тонкой духовной организации, способной прозреть внутренний мир другой личности, но и знак его близости к Печорину из «Героя нашего времени». Утверждение Вершинина – «Когда я смотрю на женщину впервые в самые ее глаза, я сразу определяю: может ли она когда-нибудь любить меня или нет» – не что иное, как парафраза дневниковой запись Печорина от 23-го мая из повести «Княжна Мэри»: «Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадывал, будет ли она меня любить или нет…»[xc]
Возможность случайного совпадения текстов тут исключена. Достаточно сравнить только что приведенный нами эпизод из романа Лосева с фрагментом из «Диалектики мифа»: «Печорин у Лермонтова с первого взгляда на женщину знает, будет ли тут взаимность или нет. Тот же Лермонтов гениально пронаблюдал, что у солдата, который должен быть убит в сегодняшнем сражении, уже с утра появляется какое-то особенное выражение лица, не замечаемое обычно ни окружающими, ни им самим. <…> Но точно таково же и мифическое воззрение и прозрение в вещи. Миф тоже вырывает вещи из их обычного течения <…> и погружает их, не лишая реальности и вещественности, в новую сферу, где выявляется вдруг их интимная связь, делается понятным место каждой из них и становится ясной их дальнейшая судьба» (Д, 93).
Встреча Вершинина и Радиной выстроена Лосевым исходя из указанной схемы мифологического прозрения сущности вещи-личности, так как эта встреча нарушает обычное течение жизней героев, неожиданно выявляя «их интимную связь», делая понятным, какова роль, предназначенная каждому из них, и какова «их дальнейшая судьба». Если предчувствие будущей судьбы в описании встречи в какой-то мере актуализирует данную в «Диалектике мифа» ссылку на лермонтовского «Фаталиста», то факт памятовании Лосевым только что приведенного печоринского наблюдения подтверждается уже текстуально.
Лермонтов – один из любимых лосевских поэтов. Лосев ссылается то на поэмы «Мцыри» и «Демон», то на стихи «Молитва», «И скучно, и грустно…», «Спор», «Дубовый листок», «Пленный рыцарь», «Выхожу один я на дорогу…» и в юношеских письмах к О. Позднеевой, и в письмах из лагеря 30-х гг., и в фундаментальных трудах – как 20-х гг., так и 70-х гг. («Проблема символа и реалистическое искусство», «Теория литературного стиля»). Так, в «Диалектике мифа» он указывает, что золотисто-зеленый аспект Софии, движущейся около Бога, это «аспект, который мелькал, но не находил себе выражения в первоначальных замыслах Лермонтова» (Д, 75).
В письмах из лагеря появляются реминисценции из стихотворения «Тучи» («Тучки небесные, вечные странники…»): лермонтовская строка «Нет у вас родины, нет вам изгнания»[xci] трансформируется в обращение к жене в формулу – «Нет у нас родины, нет у нас убежища» (Ж, 379). Причем само лермонтовское стихотворение, по лосевскому мнению, «самый настоящий символ <…>, поскольку эти “тучки небесные” берутся здесь не сами по себе, но являются символом одинокого странствования поэта» (П, 120). Однако в лагерных письмах Лосев цитирует Лермонтова не для того, чтобы поговорить о символах, а о том, чтобы найти наиболее адекватное выражение своего душевного состояния. В минуты глубочайшего отчаяния он вспоминает «Казачью колыбельную песню», которую воспринимает как «самое последнее и дорогое, самое милое и вечное, родное и вселенское», как стихотворение про себя, «казака, лишенного коня и оружия, прикованного цепями за руки и за ноги», и про свою покойную мать, «со слезами провожавшую меня в последний раз в Москву, летом 1917 года» (Ж, 388).
Поэзия Лермонтова оказывается для Лосева именно тем, что Вяч. Иванов называл «родным и вселенским». Она воспринимается так не только в тюрьме и лагере, но начиная с юношеских лет.
В письме к Вере Знаменской 1 марта 1913 г. Лосев цитирует строки из лермонтовского «Демона»:
Творец из лучшего эфира
Создал живые струны их,
Они не созданы для мира,
И мир был создан не для них (Я, II, 389) –
для того,