Xreferat.com » Рефераты по литературе и русскому языку » Художественный мир прозы А.Ф. Лосева

Художественный мир прозы А.Ф. Лосева

все главные вопросы бытия: жизнь и ее смысл, смерть и ее цель, человек и его вера, его отношение к миру и Богу. Но, ставя одни вопросы, они решают их по-разному.

Такое отличие особенно ощутимо, когда обоими авторами поднимается и решается одна и та же проблема, как, например, в толстовском трактате «О жизни» и в лосевском рассказе «Жизнь». Казалось бы, Лосеву должны быть созвучны рассуждения Толстого о том, что «смерть для человека, живущего для других, не могла бы представляться ему уничтожением блага и жизни потому, что благо и жизнь других существ не только не уничтожаются жизнью человека, служащего им, но очень часто увеличиваются и усиливаются жертвою его жизни»[lxii] , что «стоит человеку познать это чувство, и смерть не только не видна и не страшна ему, но представляется высшим доступным ему благом»[lxiii] , что «любовь – только тогда любовь, когда она есть жертва собою»[lxiv] , что «человек поверит в свое бессмертие только тогда, когда он поймет, что его жизнь не есть волна, а есть то вечное движение, которое в этой жизни проявляется только волною»[lxv] и т.д. Все это было бы похоже на рассуждения лосевского Алеши из рассказа «Жизнь» о необходимости страдания, жертвы, любви, если бы не одно принципиальное «но». Это «но» заключается в том, что толстовское жизнепонимание, при всех апелляциях к Богу и к религиозным чувствам, лишено внутренней вертикали – «земля–небо», оно, по сути, существует и ограничивается лишь земной горизонталью. Вот почему для Толстого «смысл человеческой жизни, понятный человеку, состоит в том, чтобы устанавливать Царство Божие на земле»[lxvi] , а не в том, чтобы стремится приобщиться к Царству Небесному, как думает лосевский герой. Для Толстого «жизнь, не имеющая перед собой никакой другой цели, кроме загробной жизни или невозможного блага личности, есть зло и бессмыслица»[lxvii] . От страха смерти его освобождает собственно не вера в Бога или в загробную жизнь, а сознание, что «всякий человек <…> жил и живет после исчезновения своего плотского существования в других людях»[lxviii] . Следовательно, чтобы остаться жить в других людях, надо стремится делать благо и любить ближнего. Для Толстого это и есть истинный смысл христианства. Однако для Лосева это не христианство, а рационализм, морализм и сектантство, подменившее богочеловеческую личность Христа абстрактным и безличным понятием «блага». Отсюда и разный подход обоих авторов к пониманию сущности земных страданий.

Для Толстого страдание – «необходимое условие жизни духовной»[lxix] и акт «любви к предкам, к потомкам, к современникам»[lxx] потому, что «мои страдания суть избавление и искупление от грехов моих и других людей каких бы то ни было»[lxxi] . Таким образом, у Толстого страдание обретает смысл как способ «сознания греха, освобождения от заблуждений и подчинения закону разума»[lxxii] . Для Лосева страдание по «закону разума», за собственный грех – адское страдание, равное вечному наказанию. Но даже безвинное страдание за чужой грех для него ниже добровольного страдания во имя любви. Толстой тоже говорит о связи страдания и любви, о том, что чем больше любовь, тем менее ощутимо само страдание. Но дело в том, что и любовь у Толстого и у Лосева трактуется по-разному, а вернее имеет разную направленность.

По Толстому, любовь ограничена земным кругом – предки, современники, потомки, он считает, что «если человек решает, что ему лучше воздержаться от требований настоящей, самой малой любви во имя другого, будущего проявления большей любви, то он обманывает или себя, или других и никого не любит кроме себя одного»[lxxiii] . Для Толстого не имеющий малой любви не способен и на большую. Толстовский Платон Каратаев полон этой «малой любви»: он равно добр и к собаке, и к Пьеру, и к врагу, он смиренен в своих страданиях и в своей смерти. Вот почему Каратаев становится для Пьера «олицетворением духа простоты и правды»[lxxiv] , а его смерть научает Пьера самому трудному – «любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий»[lxxv] .

С лосевской точки зрения, только имея перспективу «проявления большей любви», любви к самому абстрактному для Толстого – к Небесной Родине, человек становится способен к малой любви, потому что без такой перспективы всякая любовь в итоге окажется животной и корыстной. Именно эта идея большой любви заставляет лосевских Вершинина и Елену Дориак отказаться от любви «малой», поступить вопреки толстовской заповеди о необходимости отдать «себя, свое существование той любви, которая доступна ему и есть перед ним»[lxxvi] . Возвеличивая «малую любовь», Толстой замкнул своих героев в «нирвану» каждодневного быта как в некий символ «бесконечного движения жизни». Лосевские герои, напротив, страстно стремятся вырваться из этого круга.

Это, однако, не значит, что сама идея «малой любви» вообще чужда Лосеву. Он также прекрасно сознает связь между малой и большой любовью, недаром лосевские антигерои не способны ни к какой любви, в том числе самой элементарной, например, к животным. Значимы для Лосева и понятия рода. Об этом говорят у Лосева его собственные «простецы» – такие же простые солдаты, как Платон Каратаев. Лежащий в госпитале Иван Семенович объясняет своему соседу Игнатьичу, что если «Родины нету, и Бога нету», потому что, «ежели я без роду и племени, так, собака какая-то, то разве Бога тут вспомнишь?» (Я, I, 227). Однако появление Ивана Семеновича в «Трио Чайковского» Лосева отнюдь не дань толстовству. У Ивана Семеновича любовь к Богу идет не только через свои род, племя, родину и осуществляет себя не только в земной горизонтали – предков, современников, потомков. Диалектика Ивана Семеновича этим не исчерпывается, потому что он при этом помнит, что «Бог есть, и я есть. А Бога нету, и ничего нет» (Я, I, 227). Он ощущает, что «войною Бог спасает – от нас же самих спасает. <…> Ничто мы, вот мы что! А Господь людьми хочет нас сделать, с праведными сопричесть хочет» (Я, I, 228). Возникающий в словах его собеседника Игнатьича страшный образ белой горы, сложенной из тел погибших, павших на войне не смущает Ивана Семеновича. Он видит в войне Божию милость, потому что она дает возможность человеку, уединенному, эгоистическому, греховному, не имевшему в обыденной жизни никакой любви, даже малой, вдруг, неожиданно совершить подвиг, пострадать ради большой любви и тем самым преобразиться духовно: «То был собакой человек, пьянствовал да жену бил, мать родную сквернил, а то угодником стал, с преподобными и мучениками вменился» (Я, I, 228). Эта вера в возможность чудесного и мгновенного преображения человека через страдание и жертву, несомненно, отлична от позиции Толстого, стремящегося к постепенному и разумному усовершенствованию нравственности через проповедь «непротивления злу насилием».

4. Человек искусства

Как уже было отмечено, пушкинская традиция оказала воздействие на лосевскую прозу 30-40-х гг. Здесь можно найти и имя самого Пушкина, и имена его персонажей, и цитаты из пушкинских произведений. Так, в «Театрале» герой слушает оперу «Борис Годунов». Во «Встрече» образы Татьяны Лариной и Ленского возникают после упоминания оперы Чайковского «Евгений Онегин»: «Можно ли себе представить, чтобы какая-нибудь там щуплая Татьяна Ларина или глупый, импульсивный Ленский могли заставить умиляться и проливать слезы нас, строителей Беломорского канала, или нас, сидящих в театре с наганами и в кожаных куртках?» (Я, I, 321).

То, что эти упоминания чаще возникают опосредованно, через музыку, имеет свое объяснение. Дело в том, что с пушкинской традицией оказывается связан и проблема отношения человека к искусству, причем проблема эта, как очевидно из только что приведенной цитаты, ставится не абстрактно, но с учетом конкретно-исторических условий. С этих же позиций в 1930 г. в «Очерках античного символизма и мифологии» Лосев доказывал, что быть марксистом, революционером и любить одновременно Пушкина нельзя (О, 778). О том, что социалистическая эстетика не может позволить восхищаться прекрасным самим по себе и что ликвидация «всех Бахов и Бетховенов, Пушкиных и Толстых» пока еще не произошла лишь оттого, что «невозможно произвести революцию сразу во всех уголках социальной жизни» (ФС, 382), Лосев с сарказмом писал в 1934 году в работе «История эстетических учений».

Спор о том, «должна существовать музыка в социализме или не должна» (Я, I, 326), продолжен и в лосевской прозе. Причем здесь, как например в повести «Встреча», он оказывается теснейшим образом сопряжен с решением вопроса: возможна ли при социализме подлинная любовь.

В капиталистическом обществе «полная свобода изолированной личности» была способом освобождения «от церковно-монархического авторитета» (Я, I, 338). При социализме свобода личности встает в противоречие с новым монастырем, устроенным идеологами коммунизма. При диктатуре пролетариата на самостоятельное существование не имеет права не только музыка, но «это относится <…> и вообще ко всему, что не есть диктатура пролетариата» (Я, I, 339). Гамлетовский вопрос, который ставит Вершинин: «быть или не быть искусству» (Я, I, 330) – на самом деле гораздо универсальнее, чем кажется, т.к. он для Вершинина равен вопросу быть или не быть в мире человеческой личности, любви, быть или не быть религии, ибо «если не быть религии, то не быть и искусству» (Я, I, 330).

Если религиозное сознание готово отказаться от чистой музыки потому, что во время церковной службы «умы и сердца устремлены в горний мир; и пение это есть только пьедестал, подмостки для внутренней религиозной жизни» (Я, I, 342), то при социализме сомнение в необходимости музыки исходит из диаметрально противоположных посылок. Стремление «сократить» музыку, ограничить ее, лишить ее эмоциональности, усложненности, вычурности, индивидуальности, по мнению автора, аналогично социалистическим «преобразованиям» любви, во-первых, потому что музыка «захватывает самую интимную жизнь субъекта, питается самыми последними и обнаженными его корнями» (Я, I, 340), а во-вторых, потому, что любовь и музыка одинаково стихийны, как стихийна всякая индивидуальность (Я, I, 325), отчего любые ограничения ведут тут к «полной ликвидации». В мире, где царит музыка Прокофьева – представителя «культуры ощущений, изолированных от внутренней субстанции» (Я, I, 363), невозможна подлинная любовь, т.к. это любовь, в которой, как и в этой музыке, осталась одна моторика, одни лишенные души ощущения. Но как новая музыка противостоит «уютному упорному сентиментализму Моцарта» (Я, I, 363-364), точно так же противостоит старой любви социалистическая «любовь по карточкам».

Отказ от музыки Тархановой, героини повести «Встреча», свидетельствует о ее желании полностью отдаться во власть объективно-вещественному миру, где нет ни веры в Бога, ни любви, ни подлинного искусства. «Донжуанство» Вершинина, побуждающее Тарханову вспомнить о музыке и о любви, как мы уже отмечали во второй главе нашей работы, позволяет проводить параллели между пушкинской маленькой трагедией «Каменный гость» и лосевской повестью «Встреча», где представитель ОГПУ прерывает беззаконное свидание героев, как некогда командор у Пушкина.

Но с пушкинской маленькой трагедией объединяет лосевскую «Встречу» и тема отношения к музыке. Во «Встрече» на языке новой эпохи разрабатывается и другая тема «Каменного гостя» – «Из наслаждений жизни / Одной любви Музыка уступает; / Но и любовь мелодия…»[lxxvii] .

Кстати заметим, что не только во «Встрече» лосевские герои памятуют об этой формуле. Воробьев в «Женщине-мыслителе» говорит: «Любовь ведь, это – музыка» (Я, II, 82). Поэтому появляющиеся в его устах слова: «Артист сам себе закон» (Я, II, 83), – могут восприниматься и как аллюзия на пушкинский завет «взыскательному художнику» из стихотворения «Поэту»: «Ты сам свой высший суд»[lxxviii] .

Для лосевских Вершинина и Тархановой жизнь, в которой нет любви и музыки, не есть «живая жизнь». Любовь, музыка, мысль для них неразрывно взаимосвязаны и свидетельствуют о нормальности и естественности бытия – вот почему, поверив в возможность любви, Тарханова тут же начинает мечтать о своем возвращении к музыке и о возвращении Вершинина к философии. Примечательно, что в 80-е гг., в одном из интервью Лосев сам апеллирует именно к этим стихам из пушкинского «Каменного гостя», объясняясь в любви к науке: «Пушкин сказал: “Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь – мелодия”. А я скажу так: из наслаждений жизни только одной философской филологии музыка уступает, но для меня и философская филология – это мелодия»[lxxix] .

Внутренний параллелизм с «Каменным гостем» во «Встрече» текстуально не явлен, но зато в ней появляется реминисценция из пушкинской поэмы «Руслан и Людмила». Она возникает в пронизанных горьким сарказмом словах главного героя повести Николая Вершинина по поводу современной общественно-политической ситуации в стране: «Да, я очень рад, – продолжил я, – что пришла-таки моя настоящая власть, которая проводит именно мою политику, в отношении эсеров, меньшевиков и кадетов. Царскую политику и русский национализм проводили наемные немецкие министры. А вот сейчас, это действительно Русь. Тут, сударыня, Русью пахнет. Тут уж действительно не интеллигентщина...» (Я, I, 386).

То, что Вершинин, обращаясь к Тархановой, вспоминает пушкинскую строку о лукоморье: «Там русский дух... там Русью пахнет»[lxxx] – не случайность. Гениальная Тарханова – строитель Беломорско-Балтийского канала для Вершинина это полный социальной иронии культурный феномен[lxxxi] , такой же абсурд, как если бы ударницей Беломорстроя оказалась «какая-нибудь щуплая Татьяна Ларина» (Я, I, 321). Вершинин понимает, что такое положение вещей в советской России не просто абсурдно, но скорее сказочно и фантастично, как сказочно и фантастично пушкинское лукоморье со своими русалками, Бабой Ягой и Кащеем. Реальная жизнь оказывается насквозь пронизана мифологической стихией и оттого не менее чудесна, фантастична и сказочна, чем волшебная сказка-поэма, сочиненная гениальным поэтом.

Обратим внимание на то, что в заключительной части повести возникает реминисценция уже не из Пушкина, а из написанного на стихи А. Фета романса А.Е. Варламова «На заре ты ее не буди / На заре она сладко так спит»[lxxxii] . Необъяснимая навязчивость этих строк, преследующих Вершинина, на самом деле, мнима. Своим ухаживанием Вершинин «разбудил» душу Тархановой, «статуя» ожила, перестала быть только телом, оказалась способной к интимной исповеди, к слезам и лирическим излияниям. Но, нарушив ее «духовное окаменение», Вершинин тем самым вновь подверг Тарханову страданиям. Теперь ей снова предстоит духовно окаменеть. Преследующие Вершинина строки романса – это невысказанный им вопрос: а нужно ли было нарушать сон небытия Тархановой, нужно ли было ее пробуждать назад к жизни от ее духовного обморока? Мечты о любви, воспоминания о музыке ввергли и самого Вершинина в ад – из-за них он оказался на общих работах. Чтобы не страдать, Вершинин решает забыть и о музыке, и о любви, и о мысли. Вершинин, но уже из повести «Метеор», используя всю ту же пушкинскую метафору «Но и любовь – мелодия»[lxxxiii] , говорит: «Мы предаемся музыке потому, что мы не любим. Любовь не знает музыки, потому что она сама есть музыка, <…> чисто жизненная музыка, сама жизнь и бытие

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: