Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века
Воздействие Ж. Санд так или иначе испытал Иван Сергеевич, как уже отмечалось выше.
«Просмотрев» (собственное выражение Тургенева) роман Ж. Санд «Консуэло», он писал Полине Виардо 12 (24) июля 1849 г.: «Очень много прелестных мест, но г-н Альберт несносен так же, как вся нездоровая фантасмагория, которая его окружает. Г-жа Санд часто портит самых обаятельных своих героинь, делая их болтливыми, рассудительными и педантичными…».44
Обосновывая свою эстетическую позицию, Санд писала: «Нам представляется, что миссия искусства есть миссия сочувствия и любви, что современный роман… должен заставить полюбить своих героев, и я не стал бы упрекать его, если бы иногда, в случае надобности, он даже позволил бы себе немного их приукрасить». Изображая героев такими, какими они «должны быть», Ж. Санд надеялась, что они «неизбежно будут» такими. «Искусство не есть исследование существующей действительности; это поиски идеальной правды» - таков вывод Ж. Санд.
Принадлежа к плеяде русских писателей-реалистов, вышедших из натуральной школы, Тургенев не мог признать этот тезис справедливым. Как известно, он был убежден, что искусство прежде всего призвано исследовать существующую действительность. Поэтому высокую оценку он давал тем произведениям Ж. Санд, в которых, отказавшись от заранее заданной программы, она предавалась непосредственному творчеству, обнаруживая талант поэтического воспроизведения реальной жизни.
Резко критикуя социально-утопические воззрения ж. Санд, Тургенев в то же время с глубоким уважением относился к французской писательнице как к личности, к ее неизменному стремлению проповедовать идеи добра и социальной справедливости.
Вначале хотелось бы обратиться к одному из ранних произведений Тургенева, в котором выведена героиня жоржсандовского типа. Это повесть «Переписка».
«Переписка» Тургенева была задумана в 1844 году. Сохранившийся черновой автограф повести позволяет установить, что работа над ней началась тогда же, в 1844-м, затем возобновлялась в конце 1849 – начале 1850 года. В 1852 году и была закончена в 1854-м.
Таким образом, «Переписка» создавалась Тургеневым в период особой популярности Ж. Санд в России, что и отразилось на ее содержании.
Поставив перед собой задачу обнаружить несостоятельность жизненной позиции героев повести, обратившись с призывом к своим читателям жить действительной, реальной жизнью, а не отвлеченными идеалами, выработанными в искусственной изолированности от повседневного человеческого бытия, Тургенев в ходе работы осложнил и углубил первоначальный замысел. Так, возвратясь к работе над повестью в начале 1850 годов, он сосредоточился на уяснении социальных причин появления «лишних людей». Тургенев рассматривал теперь трагизм индивидуалистического самосознания героев «Переписки» в связи с историческим положением всего русского народа.
Особое сочувствие у Тургенева вызывала героиня «Переписки» Марья Александровна, так как женщины находились еще под гнетом семейно-бытового уклада, незыблемость которого свято оберегала окружавшая их среда. Известно, что тургеневская героиня имела реальные прототипы: задумана она была под впечатлением только что пережитого Тургеневым «философического романа» с Татьяной Бакуниной, а на последнем этапе работы над повестью образ этот дополнился чертами, характерными для О.А. Тургеневой, на которой писатель в то время, в 1854 году, собирался жениться.
Однако, устанавливая прототипы образа Марьи Александровны, следует иметь в виду, что передовые русские девушки, к которым безусловно принадлежали и Татьяна Бакунина и Ольга Тургенева, в свою очередь находились под влиянием романов Ж. Санд. Ориентация на литературные образцы – давняя традиция. Сложившаяся в среде образованного русского дворянства. Вспомним пушкинскую Татьяну, воспитанную на русских народных сказках и преданиях, с одной стороны, а с другой – на французских романах, героиням которых она подражала, хотя и была «русская душою».
О том, что в русском обществе 1840-х годов сложилось устойчивое представление об облике русской девушке жоржсандовского типа и что такие девушки были нередкостью для среды провинциального дворянства, следует из самой «Переписки». Обывательское мнение о такой девушке изложено в девятом письме Марьи Александровны, которая рассказывает в нем о самой себе.
Идея женской эмансипации, пропагандировавшаяся в романах Ж. Санд, была неотделима от ее социально-утопического идеала. Так, Белинский писал 15 января 1841 года Боткину: «Я понимаю теперь, как Ж. Занд мог посвятить деятельность целой жизни на войну с браком. Вообще все общественные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки, что и будет рано или поздно. Пора освободиться личности человеческой, и без того несчастной, от гнусных оков неразумной действительности…».45
Именно поэтому женские образы, созданные Ж. Санд, подвергались нападкам не только в обывательской среде, но и на страницах охранительных русских журналов. Публицисты этого лагеря утверждали, что Ж. Санд подрывает семейные устои, а Сенковский в «Библиотеке для чтения» неоднократно утверждал, что ее романы – это «тайный панегирик прелюбодеяний». Впоследствии Достоевский иронически замечал, что тогдашние правители поступили недальновидно, допустив в 1830-1840-х годах широкое распространение романов Ж. Санд.
Анализируя развернувшуюся в 1830-1840-х годах полемику по поводу творчества «Егора Занда», соглашаясь с теми, кто утверждал, что созданные французской писательницей героини заключали в себе «будущий яд женского протеста, женской эмансипации», Достоевский подчеркнул, что при этом важно уяснить, «что от этого яда должно было погибнуть и что спастись». С его точки зрения, героини романа Ж. Санд, их нравственные искания оказали плодотворное воздействие на формирование национального характера русской женщины второй половины XIX века. В этом убеждал личный опыт. В заключительной главе июльского выпуска «Дневника писателя» за 1876 год Достоевский рассказывал о знакомой девушке, которая обычно приходила к нему советоваться по поводу учебы. И вот, эта девушка решила отложить экзамен и уехать в Сербию ухаживать за ранеными. Характер и поведение молодой знакомой напомнили Достоевскому героинь Ж. Санд. Он писал: «…вот это именно вроде тех девушек… Тут потребность жертвы, дела, будто бы от нее именно ожидаемого, и убеждение, что нужно и должно начать самой, первой, и безо всяких отговорок, все то хорошее, чего ждешь и чего требуешь от других людей…».46
В образе Марьи Александровны, героини жоржсандовского типа, Тургенев отразил только еще наметившийся в русском обществе процесс формирования нового женского характера, обусловленного задачами общенационального движения. В данном случае связь повести «Переписка» с творчеством Ж. Санд не является непосредственной. Марья Александровна взята была Тургеневым из русской жизни, о чем свидетельствуют реальные прототипы этого образа.
Однако при чтении повести возникают и прямые ассоциации с некоторыми произведениями Ж. Санд. Так, вероятно, замысел «Переписки» и характер ее героини в какой-то степени были подсказаны Тургеневу романом Ж. Санд «Письма к Марси». Это предположение тем более оправданно, что оба произведения написаны в эпистолярном жанре. Кроме того, «Письма к Марси» вышли в Париже отдельным изданием в мае 1843 года, а рукопись первой части «Переписки» датирована 1844 годом, т.е. замысел повести возник и обдумывался как раз в то время, когда появилось это произведение Ж. Санд.
Отмечу сразу же, что художественная задача, поставленная перед собой Тургеневым, шире той, которую пыталась решить Ж. Санд. В ее романе главную роль играет Марси: только ее характер разработан детально и только ее судьба и положение в обществе интересуют автора. В «Переписке» Тургенева оба персонажа, мужской и женский, равноправны. В романе Ж. Санд Марси и волнующие ее проблемы освещаются в ответных письмах ее друга. В повести Тургенева представлена именно переписка. Письма обоих корреспондентов в равной степени важны для уяснения идейно-художественного замысла произведения. Сближает роман Ж. Санд и повесть Тургенева образ героини. И Марси, и Марья Александровна живут в провинции и недовольны своей судьбой. Окружающая их обывательская среда не может удовлетворить их нравственных и интеллектуальных запросов. И та, и другая. Сравнивая роль женщин с ролью мужчин в обществе, приходят к выводу, что женщины способны к активной деятельности, выходящей за рамки семейного круга. Марси и Марья Александровна протестуют против униженного и бесправного положения женщин. И та, и другая героиня хотели бы выйти замуж, но не видят среди окружающих их мужчин достойного претендента. Они боятся остаться старыми девами и предвидят в этом случае насмешки и издевательства со стороны знакомых и даже близких родственников. Приведу для сравнения отрывки из романа Ж. Санд и из повести Тургенева. Вот что пишет друг Марси: «Женщины получают плачевное воспитание – и в этом заключается великое преступление мужчин против них. Они всюду внесли злоупотребление, присвоив себе преимущества учреждений самых священных… для того, чтобы воспрепятствовать женщине приобрести благодаря своей благодетели нравственное влияние над домом и семьей, мужчина должен был найти способ уничтожить в ней сознание нравственной силы; и т.д.».47
А вот отрывок из седьмого письма Марьи Александровны: «Скажите мне – вы умный человек – спросили ли вы себя когда-нибудь, что такое русская женщина? Какая ее судьба, ее положение в свете – словом, что такое ее жизнь?.. мы, женщины, по крайней мере те из нас, которые не удовлетворяются обыкновенными свободами домашней жизни, получаем свое окончательное образование все-таки от вас – мужчин. Но тут-то и является различие между мужчиной и женщиной… большей частью девушка, у которой, на ее беду, мысль зашевелилась в голове… невольно отдаляется от своей семьи, от знакомых… разрыв скоро делается видимым… Они перестают ее понимать, готовы заподозрить каждое ее движение… Как не изнемочь в такой борьбе? Как жить и продолжать жить в такой пустыне?»
Седьмым письмом Марьи Александровны заканчивается часть повести, написанная в 1844 году. Однако интерес Тургенева к проблемам женской эмансипации, как они ставились в произведениях Ж. Санд, нашел отражение в последних письмах Марьи Александровны, работа над которыми велась в 1854 году.
Еще современники Ж. Санд отметили, что «Письма к Марси» - произведение с автобиографической основой, что автор этого романа выразил в нем свой собственный страстный протест против женского неравенства. Поэтому неудивительно, что, задумав Марью Александровну по ассоциации с Марси, Тургенев на последнем этапе работы над ее образом придал ей некоторые черты, характерные уже для реальной Ж. Санд. Так, в девятом письме Марья Александровна, рассказывая о подробностях своей жизни в провинции, воспроизводит эпизоды, аналогичные тем, о которых писала Ж. Санд в своей автобиографии «История моей жизни».
Повествование это, первоначально печатавшееся частями, вышло отдельным изданием в 1854 году в Париже и приобрело широкую популярность не только в Европе, но и в России. Так, Чернышевский, неизменный и восторженный почитатель Ж. Санд, сам перевел, а частично пересказал «Историю моей жизни». Перевод был напечатан с его же предисловием в «Современнике» в 1855-1856 годах.
Таким образом, не может быть сомнения в том, что Тургенев хорошо знал эту книгу Ж. Санд.
Современники Тургенева уловили в его произведениях сочувственное отношение к Ж. Санд и некоторые из них не одобрили этого. Так, А.В. Дружинин писал Тургеневу 13 октября 1856 года: «Прочел вашего «Фауста», он очень хорош… Окончание очень важно: не усидели вы на Жорж Санде! Понатужьтесь и скакните еще».48 «Фауст» появился после «Переписки» и «Рудина». Именно эти произведения и имел в виду Дружинин, когда писал, что Тургенев прежде «сидел на Ж. Санде». Отвечая Дружинину, этому «милейшему из консерваторов», Тургенев четко определил свое отношение к творчеству Ж. Санд и к ее социальным идеалам. Вот что он писал: «Вы говорите, что я не мог остановиться на Ж. Занд; разумеется, я не мог остановиться на ней – так же как, например, на Шиллере; но вот какая разница между нами: для Вас все это направление – заблуждение, которое следует искоренить; для меня оно – неполная Истина, которая всегда найдет (и должна найти) последователей в том возрасте человеческой жизни, когда полная Истина еще недоступна».49
Вспоминая в связи с кончиной Ж. Санд о встречах с ней, Тургенев писал: «Всякий тотчас чувствовал, что находился в присутствии бесконечно щедрой, благоволящей натуры, в которой все эгоистическое давно и дотла было выжжено неугасимым пламенем поэтического энтузиазма, веры в идеал, которой все человеческое было доступно и дорого, от которой так и веяло помощью, участием».
Следует обратить внимание и на более поздние произведения И.С. Тургенева, в которых выведенные автором образы и характеры являются своеобразным открытием в русской литературе.
В своих романах Тургенев, рисуя женские образы, преследует два начала в русской женщине. Это общечеловеческое начало (Лиза из «Дворянского гнезда») и активное начало, присущее времени (Наталья из «Рудина» и Елена из «Накануне»). И. Тургенев довольно глубокое прослеживает два типа женского характера. Как уже упоминалось выше, еще Пушкин подчеркивал в женщине нравственные преимущества силы, цельные и чистые характеры, ставившие ее выше «лишних людей» дворянской интеллигенции. Тургенев углубляет и развивает это противоречие, противопоставление. «Сколько ты ни стучись природе в дверь, не отзовется она понятным словом, потому что она немая… Живая душа – та отзовется, и по преимуществу женская душа».50 Приведенные здесь слова Шубина из первой главы «Накануне» оправдываются всеми тургеневскими романами. Именно Наталья «отзывается» на призыв Рудина; именно Лизу больше всего взволновала жизненная драма Лаврецкого, и она ответила на его любовь; именно Елена, оставив близких и родину, пошла вместе с Инсаровым на борьбу.
Такие женские образы производили глубокое впечатление на западноевропейскую критику. «Если сущность любви, - писал Юлиан Шмидт», - одинакова повсюду, тем не менее русская любовь в том виде, как описал ее Тургенев, имеет нечто своеобразное».51 Почти везде у Тургенева в любви инициатива принадлежит женщине; ее боль сильнее и кровь горячее, ее чувства искренне, преданнее, нежели у образованных молодых людей. Русская женщина всегда ищет героев, она повелительно требует подчинения силе страсти. Сама она чувствует себя готовой к жертве и требует ее от другого; когда ее иллюзия насчет героя исчезает, ей не остается ничего иного, как быть героиней, страдать, действовать.
Романист наделяет своих героинь чертами пленительной женственности, сказывающейся не только в милой внешности, но и в душевной мягкости и грации. Лизе «и стыдно было и неловко. Давно ли она познакомилась с ним, с этим человеком, который и в церковь редко ходит, и так равнодушно переносит кончину жены, - и вот уже она сообщает ему свои тайны… Правда, он принимает в ней участие; она сама верит ему и чувствует к нему влеченье; но все-таки ей стыдно стало, точно чужой вошел в ее девическую чистую комнату» («Дворянское гнездо»). Эти переживания характеризуют тонкость целомудренной натуры Лизы, ее деликатный и в то же время твердый характер. В той или иной степени черты эти свойственны всем героиням тургеневских романов.
Деликатность здесь не означает бесхарактерности. Отличительная особенность женских образов Тургенева в том именно и состоит, что при своей внешней мягкости они сохраняют полную непримиримость в отношении воспитавшей их консервативной среды. Наталье Лагунской внутренне чужда ее мать, ее светский салон, окружающие ее «довольно темные и мелкие существа». Лизе Калитиной также чужда светлая пустота матери. С наибольшей силой эта мысль подчеркнута Тургеневым в «Накануне». «Удивительное существо… странное существо, - говорит об Елене Шубин. – А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вот после этого и рассуждай о крови, о породе. И ведь забавно то, что она точно его дочь, похожа на него и на мать похожа, на Анну Васильевну. Я Анну Васильевну, уважаю от всего сердца, она же моя благодетельница; но ведь она курица. Откуда же взялась эта душа у Елены? Кто зажег этот огонь?» («Накануне»). Те же вопросы приходится ставить и к образам Натальи, Лизы: первая – дочь «светской старушонки», вторая – дочь провинциального дельца. Во всех них «огонь» горит вопреки их родным, их семьям, только и думающим о том, как бы этот огонь затушить. Все они независимы и живут «собственной своею жизнию». Лучшие черты этих девушек порождены передовой русской культурой.
Тургенев делает своих героинь умными, решительными и бескомпромиссными. Таковы Наталья и особенно Елена.
В романе «Рудин» И.С. Тургенев в обстановке дворянской усадьбы запечатлен ряд весьма типических характеров 40-х годов. В противоположность цвету дворянского общества, которое украшает салон Дарьи Михайловны Лагунской, всем тем Волынцевым, Птасовым, Пандалевским, автор создал поэтический образ русской девушки – Натальи Лагунской. Значительную роль в его создании сыграли личные переживания писателя, его взаимоотношения с Татьяной Александровной Бакуниной. В письмах к Бакуниной Тургенев говорит о любви высшей, идеальной, граничащей с самопожертвованием.
Обаяние многих героинь Тургенева, несмотря на разницу их психологических типов, заключается в том, что их характеры раскрываются в моменты напряженного поэтического чувства. В этом сказалось влияние Пушкина. Как и его великий предшественник, Тургенев был очень чутким к миру человеческих переживаний, улавливал их тончайшие оттенки. Он с волнением наблюдал, как расцветают и преображаются молодые существа под влиянием светлой и облагораживающей любви.
И вот Тургенев показывает поистине трогательную и обаятельную в своей любви к Рудину Наталью. Восприимчивая к поэзии и искусству глубоко чувствующая радость и горе семнадцатилетняя Наталья по духовному развитию возвышается над миром пигасовых и пандалевких. Наталья, как умный ребенок, рано заявила свою умственную жизнь каким-нибудь озадачивающим вопросом, метким замечанием, вспышкою своеволия. Сопротивляясь тепличному дворянскому воспитанию в семье, обходя запреты и нудные поучения матери и гувернантки, она жадно читала Пушкина, вдумчиво относилась к людям и ко всему происходящему вокруг. Наряду с природной нежностью и чуткостью Наталья воспитала в себе силу и решительность характера и готова была пойти куда угодно за любимым человеком, даже вопреки воле матери, наперекор любым препятствиям.
Тургенев показал героиню в момент проявления ее лучших, сокровенных чувств. Наталья глубоко полюбила Рудина. Этот огонь в ней разгорался медленно, и действие его долгое время скрывалось от других и от нее самой; а потом, когда она сама отдает себе отчет в своем настроении, она все-таки скрывает его от других и одна, без посторонних свидетелей, хозяйничает в своем внутреннем мире. Этой, сначала тайной и робкой, а потом открытой любовью согрет и освящен каждый ее шаг, проникнуто каждое душевное движение. В отличие от Рудина, который не уверен в своем чувстве, который «не в состоянии был сказать наверное, любит ли он Наталью, страдает ли он, будет ли страдать, расставшись с нею», Наталья любит его настолько сильно, что даже не видит его слабых сторон, верит в его силу и способностью к большому делу.
Мысль о превосходстве женской любви над мужской прозвучала у Тургенева в произведениях не один раз. Многие критики отмечали, что писатель обычно проверял волевые качества своих героев на их отношении к любви. Наталья вышла из своей борьбы крепче и вынесла из нее большой запас сознанного опыта. Причины ошибки Натальи лежат не в ней самой, а в окружавших ее обстоятельствах. Рудин был лучшим из окружавших ее мужчин, она его и выбрала; что же делать, если и лучший оказался никуда не годным? Наталья искала в любимом человеке жизни и силы, а наткнулась на вялое резонерство и на позорную робость. Разрыв с Рудиным дается ей мучительно, однако при этом Наталья ни на шаг не отступает от своих нравственных высоких требований к человеку. Ей, как нельзя кстати, подходят слова, характеризующие Елену: «Стоило человеку потерять ее уважение, - а суд произносила она скоро, часто слишком скоро, - и уж он переставал существовать для нее» («Накануне»). Именно такой «скорый» приговор произносит семнадцатилетняя Наталья над Рудиным.
У Лизы эта решительность и бескомпромиссность смягчены, казалось бы, внешней мягкостью. Но и она рвет связи с этим чуждым миром пошлости и эгоизма, и совершает, может быть, еще более решительный поступок, чем Елена. Та покидает дом и родину с любимым человеком и во имя дела этого любимого ею человека. Лиза рвет связи с домом, с любимым ею Лаврецким и, уйдя в монастырь, навсегда отрезает себя от живой жизни. Отгораживаясь таким путем от мира Паншина и Варвары Павловны Лаврецкой, Лиза совершает поступок, свидетельствующий о ее большой нравственной силе.
Поистине замечательные слова сказаны о Лизе Калитиной С.М. Степняком-Кравченским в его статье-предисловии к английскому переводу «Дворянского гнезда». Отметив, что в Лизе «нравственная сила и красота являются перед нами во всей своей правде и чистом, без каких бы то ни было идеальных или эстетических прикрас», Степняк-Кравчинский принципиально утверждал, что «в этой серьезной девственной душе скрыты великие задатки будущего и что страна, в котором мужчины могут рассчитывать на поддержку таких женщин, имеет право рассчитывать на лучшую долю».
Роман «Дворянское гнездо» был написан в 1858 году. В 50-х годах Тургенев пишет ряд повестей, в которых освещает преимущественно интимную, психологическую тематику. В большинстве из них затрагиваются проблемы счастья и долга и на первый план выдвигается мотив невозможности личного счастья для глубоко и тонко чувствующего человека в условиях русской действительности («Затишье», 1854; «Фауст», 1856; «Ася», 1858;, «Первая любовь», 1860). Повести трактуют нравственные, эстетические проблемы и овеяны мягким и грустным лиризмом. Они вплотную подводят писателя к проблематике нового романа – «Дворянское гнездо».
Наиболее близка к «Дворянскому гнезду» повесть «Фауст». Эпиграфом к повести Тургенев поставил слова Гете: «Ты должен самоотрекаться». Мысль о том, что счастье в нашей жизни приходяще и что человек должен думать не о счастье, а о своем долге, пронизывает все девять писем «Фауста». Автор вместе со своей героиней утверждает: о счастье «думать нечего; оно не приходит – что за ним гоняться! Оно – как здоровье: когда его не замечаешь, значит, оно есть». В финале повести автор приходит к весьма грустному выводу: «Жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение… жизнь тяжелый труд. Отречение, отречение постоянное – вот ее тайный смысл, ее разгадка: не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были, - исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку; не наложив на себя цепей, железных цепей долга, не может он дойти, не падая, до конца своего поприща; а в молодости мы думаем: чем свободнее, тем лучше; тем дальше уйдешь. Молодости позволительно так думать; но стыдно тешиться обманом, когда суровое лицо истины глянуло наконец тебе в глаза».
Подобный же мотив звучит и в повести «Ася». Причину неосуществившегося счастья в этой повести Тургенев объясняет несостоятельностью «лишнего человека», безвольного дворянского Ромео, который пасует в любви и позорно капитулирует в решительный момент объяснения. Н.Г. Чернышевский в статье «Русский человек на rendez-vous» («Атеней», 1858) вскрыл социальную сущность безволия тургеневского героя, показал, что его личное банкротство является выражением начинающегося банкротства социального.
Весьма интересен отзыв П.А. Кропоткина, который, расценив повести «Затишье», «Ася», «Фауст» как подготовительные этапы и своеобразные этюды к роману «Дворянское гнездо», резюмирует: «В них слышится почти отчаяние в образованном русском интеллигенте, который даже в любви оказывается неспособным проявить сильное чувство, которое снесло бы преграды, лежащие на его пути; даже при самых благоприятных обстоятельствах он может принести любящей его женщине только печаль и отчаяние».52
Роман «Дворянское гнездо» отличается классической простотой сюжета и в то же время глубокой разработкой характеров, на что обратил внимание еще Д. Писарев, назвав в своей рецензии роман Тургенева «самым стройным и самым законченным из его созданий».53
Наряду с глубокими и актуальными идейными спорами в романе получила освещение этическая проблема столкновения личного счастья и долга, которая раскрывается через взаимоотношения Лаврецкого и Лизы, являющиеся сюжетным стержнем произведения.
Образ Лизы Калитиной – огромное поэтическое достижение Тургенева-художника. Девушка, обладающая природным умом, тонким чувством, цельностью характера и моральной ответственностью за свои поступки, Лиза преисполнена большой нравственной чистоты, доброжелательности к людям; она требовательна к себе, в трудные минуты жизни способна к самопожертвованию. Многие из этих черт характера сближают Лизу с пушкинской Татьяной, что неоднократно отмечала современная Тургеневу критика.
Лиза воспитана в религиозных традициях, однако в религии ее привлекают не догмы, а проповедь справедливости, любви к людям, готовность пострадать за других, принять на себя чужую вину, пойти, если это потребуется, на жертвы. Лизе присущи сердечность, любовь к прекрасному и – что самое главное – любовь к простому русскому народу и ощущение своей кровной связи с ним. Это здоровое, естественное и живительное начало, сочетающееся с другими положительными качествами Лизы, уже при первом знакомстве с ней почувствовал Лаврецкий.
Возвратившись из-за границы после разрыва с женой, Лаврецкий утратил было веру в чистоту человеческих отношений, в женскую любовь, в возможность личного счастья. Однако общение с Лизой постепенно воскрешает его былую веру во все чистое и прекрасное. Сначала, еще не отдавая самому себе отчета в своих чувствах к Лизе, Лаврецкий желает ей счастья. Умудренный своим печальным жизненным опытом, он внушает ей, что личное счастье превыше всего, что жизнь без счастья становится серой, тусклой, невыносимой. Он убеждает Лизу искать личного счастья и сожалеет о том, что для него эта возможность уже утрачена.
Потом, поняв, что он глубоко любит Лизу, и видя, что взаимопонимание с каждым днем растет, Лаврецкий начинает мечтать о возможности личного счастья и для себя самого. Внезапное известие о смерти Варвары Павловны всколыхнуло его, окрылило надеждой на возможность перемены жизни, на счастье с Лизой.
Тургенев не прослеживает в деталях возникновение духовной близости между Лизой и Лаврецким. Но он находит другие средства передачи быстро растущего и крепнущего чувства. История взаимоотношений Лизы и Лаврецкого раскрывается в их диалогах и с помощью тонких психологических наблюдений и