Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века
В чем же была тайна громадного успеха романов Шарлотты Бронте? В том, что в ее романах общество почуяло живую правду. Она первая показала обществу страдания женщины, которая видит закрытыми все пути жизни, кроме единственного указанного ей природой и обществом, но видит и этот единственный путь в руках случая. Она первая сказала обществу: «смотри, что ты делаешь с нами». Тайна этого успеха заключалась еще в той, хотя и искалеченной пасторской моралью силе, которая сказалась в ее романах. Этой силе было тесно в тех рамках, в которые уложило ее общество. Шарлотта в ранней молодости писала одной подруге: «Как я часто желала, чтобы судьба определила мне жить в смутные времена последней войны, испытать увлекательное возбуждение великих событий, при мысли о которых мой пульс бился сильнее».93 И это желание – общее молодости всех женщин, в которых бродят живые силы. Их умы тогда были бы заняты великим общим интересом, и, кто знает, быть может, обществу понадобились бы эти силы, которые испаряются в бесплодном брожении. Разумеется, с годами воинственный энтузиазм Шарлотты Бронте сменился разумным взглядом на бесчеловечные бойни, позорящие человечество. Другой причиной ее громадного успеха было то, что она была вполне по плечу своему времени. Если она стояла выше части общества, исповедовавшей символ веры разных Домашних Бесед вроде «Quarterly Review», зато она была представительницей идей и стремлений массы общества. В обществе начинало очень медленно пробуждаться сознание неудовлетворительности его жизни, бедности интересов. Теккерей своими блестящими, многотомными сатирами бросал ему в лицо упрек его пошлости и пустоты. Диккенс в свои талантливые картины жизни общества вставлял мрачные эпизоды нищеты, страданий, угнетения. Шарлотта Бронте сама болела душой от тех язв общественной жизни, на которые указывали и Теккерей, и Диккенс. Пасторская мораль, которую она понимала глубже и чище общества, дала ей идеал жизни более человечной, более разумной, чем та, которою жило общество. Во имя этой морали она обличала недостатки общества.
Взгляды сестры Шарлотты – Эмилии Бронте – и ее творчество, идеи оригинальны, но во многом перекликаются с творчеством Шарлотты.
В этой части работы мы более подробно осветим творчество еще одной из сестер Бронте – Эмилии Бронте. В своем романе она также, как и Шарлотта, вывела новую героиню и по-своему отразила положение женщины в современном ей мире.
Эмилия Бронте начинала со стихов. Герои стихов Эмилии Бронте часто оказываются в положении бездомных скитальцев. Особенно печальна участь женщин: они теряют возлюбленных, родной кров, свободу.
В груди Эмилии Бронте жил метяжный дух, роднивший ее с лучшими поэтами английского прогрессивного романтизма – Байроном и Шелли. Отдаленная от большого мир стенами пастората, она лихорадочно писала о тюрьмах, пытках, войнах, восстаниях, о своей жажде счастья, справедливости и свободы.
Писательница мечтает пронести сквозь жизнь и смерть свободную душу и сердце без цепей.
Слава пришла к Эмилии Бронте в сущности поздно, незадолго до смерти, хотя ей еще не было тридцати лет.
Эмилия знала, что умирает от болезни, против которой медицина ее времени была бессильна. Она встретила свою смерть со спокойным стонцизмом. Возможно, жизнь была для нее тягостна, и поэтому она отказалась от помощи врачей. Она вставала с постели и работала до последнего дня.
«Ей не придется больше дрожать от жестокого холода и резкого ветра. Эмилия уже не чувствует их…»,94 – писала Шарлотта своей подруге. Мы не знаем, думала ли Шарлотта о зимних ветрах йоркишрских холмов, когда писала эти строки, или она имела в виду холодное равнодушие того мира расчетливости и эгоизма, который окружал их.
«Она умерла, когда будущее сулило так много»,95 – писала Шарлотта. И ошиблась. Это время уже миновало. Но была пора, сулившая необычайно многое, так много, что произведения Эмили кажутся лишь малой частью неосуществленного, несмотря на всю их значимость. Собственно говоря, Эмили осуществила многое из того, что оно сулило. Очень соблазнительно гадать, насколько больше удалось бы ей осуществить и – что гораздо важнее – сумела бы Эмили сохранить душевное равновесие, если бы не уступила Шарлотте и отказалась поехать в брюссельский пансион. Быть может, видеть в брюссельском эпизоде решающий фактор, определивший несчастья Эмили, не столь уж разумно. Быть может, в этом есть что-то суеверное. Однако в любом случае ничего хорошего Брюссель как будто не принес, хотя Шарлотта, действовавшая всегда из самых лучших побуждений, бесспорно, не видела никакой связи между пребыванием Эмили в Брюсселе по ее настоянию и своим ежедневным беспомощным бдением возле умирающей сестры. А в конечном счете, даже если бы гений Эмили цвел дольше, ее все равно ожидала бы ранняя смерть, как и всех детей Бронте, которые, как когда-то написала Эмили, были «все в полном здравии».
Романы сестер Бронте резко выдавались свежестью и оригинальность в массе фешенебельных, поучительных и чинных романов, которыми ежегодно наводняют литературный рынок бесчисленное множество английских романистов. И если идея этих романов была та же поучительная и чинная, зато форма, в которую она была облечена, поражала смелостью и реальностью, которых публика не привыкла встречать, особенно в женских романах.
О творчестве Шарлотты и Эмилии Бронте написано огромное количество исследований, монографий, биографий. Буржуазные литературоведы нередко пытаются поставить «Грозовой перевал» выше произведений классиков критического реализма на том основании, что Эмилия Бронте якобы раскрыла «вечные» непреходящие порывы человеческой души, никак не связанные с реальной действительностью, приписывают роману мистицизм, называют его «чистой поэзией». «Грозовой перевал» называли «романтичнейшим из романов» (У.Пейтер), «дьявольской книгой, объединившей все самые сильные женские наклонности», одним из самых лучших романов «по силе и проникновенности стиля» (Д.Г. Россети), «одним из манифестов английского гений… романом, перерастающим в поэзию» (Д. Фокс).
Ральф Фокс, принадлежащие к английской прогрессивной критике, дал глубокий анализ «Грозового перевала» своей работе «Роман и народ». Считая это произведение «одной из самых необыкновенных книг, когда-либо созданных человеческим гением»,96 Р. Фокс подчеркивает его органическую связь со своей эпохой: это – «вопль отчаянного страдания, вырванный из груди Эмилии самой жизнью. Книгу эту создала английская жизнь средневикторианского периода».97
2.3. «Грозовой перевал» Эмилии Бронте. Героини в романе
Сюжет романа «Грозовой перевал» навеян отчасти семейными преданиями. Отец Эмилии давно покинул Ирландию, но его еще связывали с родным народом те сказки и легенды, которые он берег в памяти и в долгие зимние вечера рассказывал своим дочерям. Рассказывал он и о своих предках; среди этих семейных историй была одна о каком-то таинственном найденыше, который из мести за испытанные в детстве унижения, разорил воспитавшую его семью. Но не только этот образ, послуживший, видимо, прототипом Хитклира, роднит книгу Эмилии со старыми ирландскими легендами. В суровом колорите романа, в мрачной фантастике некоторых его эпизодов чувствуется дыхание Ирландии, оживают сказания о демонах и феях – эти поэтические грезы оскорбленного и гордого народа.
В «Грозовом перевале» изображена Англия, какой она была в 1847 году. Описанные в романе люди живут не в выдуманном, неземном краю, а в Йоркшире. Хитклиф рожден не на страницах произведений Байрона, а в трущобе Ливерпуля. Нелли, Джозеф и Гэртон говорят языком уроженцев Йоркшира. Чувства и страсти, раскрытые Эмилией Бронте с такой потрясающей силой в романе, разыгрываются в самой реальной и обыденной обстановке. Не случайно роман «Грозовой перевал» начинается с даты – 1801 год, а события, описанные в нем, происходят примерно на протяжении последних сорока лет XVIII века.
Роман «Грозовой перевал» подвергся в свое время ожесточенным нападкам реакционных критиков. Их возмущало несходство этой книги с трафаретными викторианскими романами – полное отсутствие назойливого морализирования, смелое изображение характеров и страстей, сложных человеческих взаимоотношений.
Действие романа происходит в глуши Йоркшира – на ферме Грозовой перевал сквайров Эрншо и в поместье Мыза Скворцов потомственного судьи Линтона. На протяжении долгих лет эти семьи были добрыми соседями, пока судьба не столкнула их с «чужим» - Хитклифом, который принес им разорение и гибель. Отразив в романе вполне реальный процесс перераспределения собственности, писательница романтизировала его причину, придала ему понятную для себя форму мести за поруганную любовь, за униженное человеческое достоинство.
«Грозовой перевал» воспроизводит картину жизни в 1847 году. При всей легкости, непринужденности повествования, при всей естественной многосложности родственных связей между героями «Грозовой перевал» - это весьма искусно построенная книга, в которой самым тщательным образом продуманы технические проблемы композиции.
Центральным стержнем произведения является история взаимоотношений Кэтрин и Хитклифа. Эта история проходит через четыре стадии. В первой части, заканчивающейся посещением Мызы Скворцов, повествуется о зарождении душевной связи между Кэтрин и Хитклифом и об их совместном бунте против Хиндли и режима, установленного им на Грозовом перевале. Во второй части речь идет об измене Кэтрин Хитклифу – эта часть закачивается смертью Кэтрин. В третьей части рассказывается о мести Хитклифа, а в заключительной части говорится о происшедшей с Хитклифом перемене и о его смерти. Даже в двух последних частях, действие которых происходит после смерти Кэтрин, взаимоотношения между Кэтрин и Хитклифом по-прежнему остаются доминирующей темой, лежащей в основе всего, что происходит.
Нелегко сколько-нибудь точно определить характер чувства, связывающего Кэтрин и Хитклифа. Вопреки высказываемым порой утверждениям Эмилия Бронте не боялась описывать плотскую любовь; сцена, предшествующая смерти Кэтрин, является достаточным указанием на то, что Кэтрин и Хитклифа связывает отнюдь не платоническая страсть. Кэтрин, только что давшая согласие выйти замуж за Линтона, пытается так рассказать о своих чувствах Нелли:
«Моими большими горестями были горести Хитклифа: я их все наблюдала, все переживала с самого начала! Моя большая душа в жизни – он и он. Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, то не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я не буду больше его частью… любовь к Линтону, как листва в лесу: знаю, время изменит ее, как меняет зима деревья. Любовь моя к Хитклифу похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. Она – источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый. Нелли, я и есть Хитклиф! Он всегда, всегда в моих мыслях: не как радость и не как некто, за кого я радуюсь больше, чем за самое себя, - а как все мое существо».98
Узнав, что Кэтрин при смерти, Хитклиф восклицает: «Я не могу жить без жизни моей! Не могу жить без души моей!»99 Каждый читатель понимает, что речь здесь идет о близости более глубокой, чем половое влечение, о чувстве более сильном, чем романтическая любовь.
Это чувство закалилось в совместном бунте. Для того чтобы правильно понять конкретную и чуждую романтике сущность произведения Бронте, чуждо припомнить характер упомянутого бунта и обратиться к главным персонажам «Грозового перевала».
Огромное влияние оказали на Э. Бронте произведения романтиков Байрона и Шелли, ей были близки и поняты их герои – борцы против несправедливости и насилия. Основным персонажем своего романа она делает личность, похожую на героев романтических поэм Байрона. В характеристике Хитклифа преобладают романтические черты. Это фигура мрачная и зловещая. О его происхождении можно только строить догадки. В детстве – «хотя он был недурен собою, да и разумом не обижен, он умудрялся производить впечатление чего-то отталкивающего». И дальше писательница постоянно подчеркивает в его облике демоническое начало. Он «черен, точно родился от дьявола», его «брови угрюмо насуплены» и т.д. Он одинок, враждует со всем миром; никто никогда не сказал о нем доброго слова, напротив – «жесткий, как мельничный жернов, и зубастый, как пила», говорят о нем окружающие. Даже любящая его Кэтрин считает, что это «лютый, безжалостный человек, человек волчьего нрава». Как истинный романтический герой он наделен сильными чувствами – его страданий не выдержал бы заурядный человек; причина его разрушительной ненависти – попранная любовь, оскорбленное чувство человеческого достоинства.
Кэтрин и Хитклиф не какие-нибудь романтические мечтатели, строящие воздушные замки. Они бунтуют против режима, при котором Хиндли с женой предаются дурацкому безделью, в то время как они должны в углубление под полками и вынуждены читать душеспасительную книгу «Прямой путь к погибели» под надзором лицемерного святоши Джозефа.
Кэтрин и Хитклиф восстают против этой несправедливости, унижающей их человеческое достоинство. Бунтуя, они обнаруживают, что нуждаются друг в друге, что их сближает глубокая и горячая привязанность. Девочкой Кэтрин была хоть и своенравна, но добра и ласкова; она трогательно связана к Хитклифу - товарищу ее игр и защитнику. Хитклиф, отверженный всеми, тянется к живой, одухотворенной и бесстрашной девушке, которая является для него единственной душой на свете, относящейся к нему с человеческим пониманием и предлагающей ему свою дружбу. А Кэтрин, которая по происхождению своему принадлежит к миру Грозового перевала, чувствует, что для того, чтобы полностью проявить свою человеческую сущность, быть верной себе до конца, она должна безоговорочно принять сторону Хитклифа в бунте, который он поднимает против тирании Эрншо и всего, что с ней связано.
Это бунтарское выступление сразу же, чуть ли не с самого начала книги, заставляет нас проникнуться сочувствием к Хитклифу. Понимая, что он отстаивает человеческое достоинство, мы становимся на его сторону. Хитклиф выведен деятельным и умным человеком, способным бороться за положительные человеческие идеалы. Он – сознательный бунтарь. Именно в совместном участии Хитклифа и Кэтрин в бунте берет начало связывающее их особое чувство. Именно благодаря совместному бунтарству каждый из них в глубине души сознает, что измена тому, что связывает их, явилась бы по какой-то неясной и таинственной причине изменой всему на свете, изменой высшим ценностям человеческой жизни.
Тем не менее хорошим задаткам в Хитклифе, его любви к Кэтрин Эрншо, был нанесен непоправимый удар, когда Кэтрин предает Хитклифа и выходит замуж за Эдгара Линтона, обманывая себя мыслью о том, что она сможет удержать при себе и того и другого. Только потом обнаруживается, что, отвергнув Хитклифа, она выбрала смерть. Однако характерно, что «разлучником», на которого направлена месть Хитклифа, Э. Бронте считает не только Эдгара Линтона, но и всех тех, кто толкнул Кэтрин на измену, кто воспитал ее легкомысленной и тщеславной, кто держал самого Хитклифа в невежестве, унижал и создал непроходимую пропасть между ним и его любовью. В несчастье Хитклифа она обвиняет общество. Романтическое одиночество Хитклифа, его вражда со всем миром объясняются вполне рельными причинами.
Но вернемся к истории взаимоотношений Кэтрин и Хитклифа. Итак, Кэтрин согласилась выйти замуж за Эдгара Линтона. Конфликт здесь носит явно социальный характер. Кэтрин соблазняется жизненным укладом Мызы Скворцов, воплощающим для нее наиболее привлекательные, «удобные» стороны буржуазного образа жизни. Она начинает презирать Хитклифа за его «некультурность». Он не умеет поддерживать светскую беседу, не причесывается, ходит грязный, тогда как Эдгар не только красив, но «…он будет богат, и я, разумеется, стану первой дамой в округе. И смогу гордиться, что у меня такой муж».100 Растет и высокомерие, эгоизм и жестокость, и вскоре она не щадит чувств ни Хитклифа, ни Эдгара Линтона, ее «мало что заботило, кроме собственных огорчений». В доме мужа ее капризам, ее «самовлюбленной уверенности» нет предела. К концу жизни «ее бессмысленное, злое беснование и святого бы вывело из себя». Хитклиф исчезает, а Кэтрин становится хозяйкой Мызы Скворцов.
Через некоторое время Хитклиф, повзрослевший и разбогатевший, возвращается в места, где прошли его детство и юность, и социальный конфликт вспыхивает с новой силой.
С момента возвращения Хитклифа все попытки Кэтрин примириться с Мызой Скворцовой обречены на неудачу. Теперь во взаимоотношениях Хитклифа и Кэтрин нет места для нежности. Они беспощадно треплют друг другу нервы, одержимые неистовым стремлением погубить один другого. Но когда Хитклиф рядом, Кэтлин не может строить никаких иллюзий в отношении Линтонов. Кэтрин и Хитклифа роднит теперь только презрение к ценностям Мызы Скворцов. Это презрение к Линтону вызвано отнюдь не ревностью – оно имеет нравственную основу. Когда Нелли сообщает Хитклифу, что Кэтрин сходит с ума, он восклицает:
«Ты толкуешь, что она повредилась умом. Как ей бы не повредиться, черт возьми, в ее страшном одиночестве?»101
Эти слова Хитклиф произносит вскоре после того, как он совершил первый из своих жестоких, чудовищных актов мщения – женился на Изабелле. Этот поступок так отвратительно безнравствен, что, казалось бы. Просто немыслимо, чтобы мы могли теперь всерьез принять нападки Хитклифа на Эдгара Линтона, который в конце-то концов, если подходит к нему с общепринятыми мерками добропорядочности, не причинил никому никакого вреда. И тем не менее мы принимаем эти нападки всерьез, потому что сделать это нас заставляет Эмилия Бронте.
Мы по-прежнему сочувствуем Хитклифу, даже после его женитьбы на Изабелле, так как Эмилия Бронте убеждает нас в том, что нравственное превосходство – за Хитклифом, что он отстаивает более высокие ценности, чем Линтоны.
Казалось бы, слова Хитклифа о «страшном одиночестве» Кэтрин звучат парадоксально: ведь, судя по всему, на Мызе Скворцов Кэтрин менее одинока, окружена большей заботой и вниманием, чем в том случае, если бы она связала свою судьбу с Хитклифом. В действительности Хитклиф с огромной эмоциональной убежденностью, заражающей и нас, утверждает, что жизнь, которую он предлагал Кэтрин, более естественна, более полноценна в социальном отношении и более нравственна, чем жизнь в мирке Мызы Скворцов. Многие из тех, кто подвергает образ Хитклифа критике, не понимают его истинной сущности именно потому, что они не чувствуют нравственной силы, звучащий в словах Хитклифа, причем, как правило, они не признают за Хитклифом этой силы, ибо сами-то они, - сознают они это или нет, - одного поля ягода с Линтоном.
Хинтклиф и Кэтрин отвергают общепризнанные нормы буржуазной морали – кульминационной здесь является сцена смерит Кэтрин.
Казалось бы, вся обстановка действия толкает романистку на путь решения этой сцены в традиционных мелодраматических канонах. Кэтрин при смерти, и вот из мрака ночи является Хитклиф.
Предсмертные муки героини – месть за поруганную любовь. Кэтрин «предала собственное сердце», прельстилась богатством и красотой Эдгара Линтона, захотела стать «первой дамой в округе». Однако не в этом поступке Кэтрин, как показывает писательница, заключается трагическое противоречие человека и общества – Кэтрин никто не выдавал насильно за Линтона. Дело здесь в другом: окружающее общество создало двойственность ее души, лишило ее характер цельности и тем самым отняло у нее возможность быть счастливой. Ее слова: «Если мы с Хитклифом поженимся, то будем нищими? А если я выйду за Линтона, я получу возможность помочь Хитклифу возвыситься…» - и наивны и в то же время в них звучит уже буржуазная расчетливость, способность идти на компромиссы. Само ее чувство отравлено и искалечено: любовь в нем сливается с ненавистью, радость краткого свидания омрачается горем разлуки, жестокость обстоятельств делает жестокой и ее саму. Наиболее страшный результат и предательства – одиночество. И Хитклиф, терзаясь своим бессилием помочь ей, говорит: «О, я знаю, она среди вас, как в аду!.. Как ей было не повредиться, черт возьми, в ее страшном одиночестве?»
Здесь перед автором открываются возможности: либо Кэтрин на смертном одре отвергнет Хитклифа, священные узы брака останутся нерушимыми и порок получит по заслугам; либо восторжествует истинная любовь.
Вряд ли Эмилии Бронте даже в голову приходило остановиться на одном из этих возможных решений: и то и другое опрокинуло бы замысел ее романа. Тот факт, что Эмилия Бронте не пошла ни по тому, ни по другому пути, свидетельствует о ее нравственной силе и художественном мастерстве. Ведь отвергнув возможные традиционные решения, подсказываемые обстановкой эпизода, автор придает этой сцене поистине удивительную моральную силу. Хитклиф, застающий Кэтрин при смерти, беспощаден к ней, нравственно беспощаден; вместо слов утешения он с жестокой откровенностью высказывает умирающей свою оценку ее поступков.
Отношения между Кэтрин и Хитклифом, отражающие стремление к большей человечности и к большей нравственной глубине, чем способны вместить моральные нормы мира линтонов и эрншо, должны пройти через испытание, которому подвергает их здесь Хитклиф. Всякая полуправда, всякая попытка обойти жгучие вопросы, о которых идет речь, или смягчить их остроту, испортила бы все дело, была бы недостойна героев книги. Хитклиф знает, что одно и только одно может дать душевный покой Кэтрин, которую уже никакими силами нельзя спасти от смерти: полное и до конца честное осознание сущности связывающих их уз, принятие как этих уз, так и всего, что стоит за ними. Ни уговоры, ни сделка с совестью не дали бы надежды на душевное успокоение. Любое такое проявление слабости было бы унизительно для достоинства обоих, означало бы, что их жизнь прожита напрасно и что на пороге смерти ничего нельзя изменить. Хитклиф и Кэтрин, которая не желает быть похороненной среди Линтонов, под сводами церкви, и отвергает утешения христианства, сознают, что их отношения важнее самой смерти.
Конец истории Кэтрин и Хитклифа скорее сказочный, фольклорный, чем мистический. Обрекая свою героиню на загробные муки, Э. Бронте стремится как можно сильнее наказать ее. В то же время скитания Кэтрин после смерти и особенно появление духа Кэтрин у окна ее девичьей спальни символически раскрывают мысль о невозможности человеческого счастья в буржуазном мире. Поэтому вряд ли можно говорить о стремлении Э. Бронте придать роману религиозно-мистический характер. «Грозовой перевал» изобилует выпадами не только против церкви и священников, но и против самой религии. Длинная и скучная проповедь (в сцене сна Локвуда) кончается всеобщей потасовкой в церкви. Сами Кэтрин и Хитклиф, поглощенные любовью, мало беспокоятся о христианском долге. Кэтрин обещает Хитклифу: «Пусть меня на двенадцать футов зароют в землю и обрушает церковь на мою могилу, я не успокоюсь, пока ты не будешь со мной!» Вместо раскаяния перед смертью Хитклиф требует: «Никакому священнику приходить не надо, и никаких не надо надгробных речей: говорю вам, я почти достиг моего неба. Небо других я ни во что не ставлю и о нем не хлопочу». И писательница не осуждает своего героя. Божество Хитклифа – его любовь: «Я и под ноги не могу взглянуть, чтоб не возникло здесь на плитах пола ее лицо. Оно в каждом облаке, в каждом дереве – ночью наполняет воздух, днем возникает в очертаниях предметов – всюду вокруг меня ее образ!» В этих словах отголосок пантеизма Шелли. Писательница делает попытку противопоставить официальной религии какую-то иную, новую, в которой поклоняются не бесчувственному и глухому к людским страданиям богу, а человеку, образ которого сливается с бессмертной природой.
Но Э. Бронте не останавливается на достигнутом. Перед нами предстает новая история любви – Кэти и Гэртона. Если Кэтрин Эрншо, эта бунтующая, мятежная душа, порывистая и трагически надломленная женщина, столь не похожая на кротких и доброжелательных героинь стереотипного английского романа и во многом схожая, скорее, со своим возлюбленным, трагедия и вина которой в том, что она, по выражению Хитклифа, «предала свое собственное сердце», искреннюю любовь к товарищу детства променяла на богатство и положение в обществе, погибает, замученная угрызениями совести, то ее ошибку искупает ее дочь. Эмилия Бронте безгранично верит в человека, поэтому закономерна такая эволюция романа и неслучайно введение в сюжет взаимоотношений Кэти и Гэртона.
Характеризуя Кэти и Гэртона, Э. Бронте постоянно подчеркивает, что это здоровые, полные сил и энергии молодые люди. Кэти в детстве – красавица, очень живая, с большим чувством фантазии, поэтическая натура, чуткая ко всему прекрасному; ей знакомы и сильные чувства, но в отличие от ее матери у нее более мягкий характер. Маленькая Кэти больше прислушивается к голосу