Проблема эмансипации в русской и европейской литературе 19 века
После похорон миссис Рид Джейн возвращается в Торнфилд. И вот наступает объяснение. Как внимателен и даже ласков Рочестер, сообщая о своем желании скоро жениться! Он уже подыскал для Джейн место гувернантки – далеко, в Ирландии, и, уж конечно, они больше не увидятся. Тогда зачем он говорит странные слова о «нити», связующей их существа, о том, что, если эта нить порвется, он «истечет кровью», зачем уверяет Джейн, что в разлуке она его забудет, зачем предлагает остаться? Да, он просто настаивает на этом, она должна остаться, и так будет. Нет, этого не будет никогда – отвечает Джейн – она должна уйти и уйдет.
«Неужели вы думаете, я останусь и смогу быть для вас ничем? Вы думаете, что я неодушевленный организм, машина, которая ничего не чувствует? Вы думаете, я стерплю, когда у меня изо рта вырывают кусок хлеба, отнимают последнюю каплю живой воды из чаши моей? Вы полагаете, что если я бедна, незнатна, некрасива, мала ростом, то у меня нет ни души, ни сердца? Вы ошибаетесь! У меня столько же души, сколько у вас, и ровно столько же сердца! И если Бог наградил бы меня красотой, а особенно богатством, я бы постаралась сделать вашу разлуку со мной такой же тяжелой для вас, как она сейчас тяжела для меня. Я теперь говорю с вами, отринув заведенные правила, условности, даже мою смертную оболочку. Это мой дух взывает к вашему, словно мы уже по ту сторону могилы и стоим у ног Господа Бога, равные, как мы и есть на самом деле».83
Велико же потрясение Джейн, когда в ответ на страстную проповедь Рочестер предлагает именно ей, «бедной, незнатной и некрасивой», сердце и руку.да, он любит именно ее и только с ней может быть счастлив. А весь этот флирт с Бланш потребовался Рочестеру, чтобы заставить Джейн открыться. В Джейн видны черты самостоятельной свободной женщины будущего. Несмотря на свою страстную любовь к Рочестеру, она оскорбляется, когда он накупает ей наряды; ей нестерпима мысль, что он будет содержать ее. Главное для нее, что они всегда будут вместе. Она честно предупреждает его, что характер у нее не «ангельский», что у нее свои чувства и представления о жизни и счастье. Если он ждет от нее «каких-нибудь небесных качеств», «его ожидания напрасны». Но Рочестер далек от таких ожиданий, он любит Джейн такой, как она есть, … ясные глаза и умное слово, пламенная душа и характер, который гнется, но не ломается, одновременно и пылкий, и постоянный, доступный влиянию и верный себе, - такой женщине всегда будут принадлежать мои нежность и верность».84 То, что он видит в Джейн, это идеал, его идеал женщины. Впрочем, это идеал не только рочестеровский. Джейн, как ее видит, как изображает Шарлотта Бронте, - в ее глазах идеал женщины современной, вот такой она и должна быть: с «пламенной душой», «прометеевской искрой» интеллекта, честным сердцем, и прежде всего – «свободным человеком с независимой волей», как гордо заявляет о себе Джейн Рочестеру. И это – не пустые слова. Вскоре она доказала их справедливость.
…Рочестер торопит со свадьбой. Церемония должна совершиться очень скромно, в присутствии только самых необходимых лиц. Но происходит непредвиденное. Открывается роковая тайна Рочестера. Священник уже готов связать жениха и невесту навсегда, но один из присутствующих в церкви не замечаемых Рочестером людей заявляет о невозможности свершения брака, потому что в Торнфилде, в заточении, живет безумная жена Рочестера.
Это был брак по расчету, и Рочестер убежден, что Джейн простит его. В отношениях Рочестера к Джейн Эйр и ее к нему Шарлотта Бронте резко выставила разницу между положением мужчины и женщины, вековой эгоизм его и ее самоотверженную преданность. Рочестер не думает о том, что он разобьет жизнь Джейн, когда она узнает, что она не законная жена ему. Страсть оправдывает его обман. Но не потому ли только, что жертвой этого обмана была женщина. Никакая страсть не оправдала бы в его глазах мошенничества, политического предательства. Джейн, напротив того, сделавшись невестой Рочестера, не скрывает ни одного из своих недостатков, свободно высказывает свой пылкий, резкий характер. Но мужчина видит в любви к женщине только свое счастье, удовлетворение своей страсти; женщина в любви к мужчине – свою честь, свой дом. Муж, обманувший жену, считается честным человеком, жена, обманувшая мужа, - бесчестной, опозоренной женщиной.
Между Джейн Эйр и Рочестером происходит сцена объяснений, до того пламенная, что скандализовала критиков, потому что вышла из-под пера женщины, и один из них написал даже, что автор «Джейн Эйр», вероятно, имел свои причины скрыть свое имя в такой таинственности, и что если он женщина, то наверно одна из тех, которые лишились права на общество своего пола.
Итак, Джейн не может быть женой Рочестера, а любовницей быть не хочет, такова ее воля. Так заставляет ее поступить дан перед самой собой: она никогда не простит себе, если пойдет на компромисс. Зная, что Рочестер ей воспрепятствует, зная, что может и не устоять перед силой его и своей страсти, Джейн тайно покидает ночью Торнфилд.
Керри Белл рассказывает о повседневной жизни Джейн, попадающей из романтической страны грез, где «цветут розы и жасмин» и где небо, «вечно пламенеющее и закатное», располагает к бурным объяснениям и волнениям любви и гордости, в страну реальную, для которой Шарлотта Бронте тоже когда-то нашла определение, страну, где «рассветы серы и скромны, а возникающий день», хотя бы ненадолго, «омрачен тучами».
Одинокая, несчастная, смертельно усталая, Джейн не находит работы, вызывает только подозрение и неприязнь, везде ее гонят, принимая за нищенку. В Мур-Хаусе, добрые обитатели которого окажут ей помощь, она полумертвая от истощения падает на пороге дома пастора Сент-Джона и его сестер.
Сент-Джон мечтает стать миссионером. Но ему нужна помощница в его делах. Он решает, что на роль его жены подходит Джейн, чьи трудолюбие и добросовестность он со временем успел оценить. Но неожиданно выясняется, что они родственники. Несмотря на это, Сент-Джон настаивает на своем предложении.
Он случайно узнал о причине бегства Джейн из дома Рочестера, что закрепило в нем уверенность, что она тот человек, который ему и нужен. Девушка, у которой хватило силы ради преданий святых и праведных жен, бежать от любимого человека, отречься от единственного счастья, посланного ей судьбой после долгих лет одиночества, оскорблений, и обречь себя на нищету и тяжелый труд, могла быть именно таким товарищем.
В самом деле, почему бы Джейн не отправиться в Индию? Что ее привязывает к Англии теперь, когда она потеряла Рочестера? Она по-прежнему любит его и невольно сравнивает двух, столь непохожих людей. Если Рочестер – весь страсть, упрямство и безрассудство, то Сент-Джон в совершенстве овладел искусством самообуздания. Он настойчиво убеждает Джейн принять его предложение. И хотя она не любит его, но понимает, что ей нужна крепкая связь в жизни, ей нужно дело, которому она могла бы отдать все свои силы. Поэтому она соглашается ехать с ним в Индию, работать там и даже умереть (она не сомневается, что тяжелый климат быстро сведет ее в могилу), но как его товарищ, сестра, спутник, помощница, а не как жена. Сент-Джон убеждает Джейн стать его женой, гневается, и вот тогда, когда Джейн, по-видимому, уже готова уступить, а Сент-Джон готов уже торжествовать победу, происходит странное событие. В вечерней темноте она слышит зовущий ее голос. Эта галлюцинация спасает ее от миссионерства. Напрасно Сент-Джон увещевает Джейн слушаться голоса духа, а не плоти. Дух Джейн желает того же, что и ее плоть, а именно – как можно скорее увидеться с Рочестером и узнать, здоров ли он, жив ли.
Она покидает Мир-Хаус и спешит в Торнфилд, где ее ждет ужасное зрелище: Торнфилда больше нет. Она видит обгорелый остов дома. В деревенской гостинице Джейн рассказывают историю ее любви, и рассказчик, старый слуга отца Рочестера, не жалеет энергичных выражений по поводу невзрачной гувернантки. Она неизвестно почему «сбежала», а через два месяца дом сгорел, и подожгла его дама, которая оказалась сумасшедшей женой мистера Рочестера и которую держали взаперти под присмотром надежной женщины Грейс Пул. Во время пожара, когда мистер Рочестер пытался спасти жену, она выбросилась с крыши дома и разбилась насмерть, а на мистера Рочестера упала тяжелая горящая балка, раздробила ему руку и ее пришлось отнять, а еще он потерял зрение, так что теперь совсем беспомощен и живет в другом своем поместье, Ферндин, с двумя слугами.
И вот долгожданная встреча. Рочестер внешне так же силен и прям, как прежде, но выражение его лица несколько изменилось, в нем есть отчаяние, горестная задумчивость и угрюмая злоба, как у затравленного или плененного зверя. Сцена узнавания и последующего объяснения Рочестера и Джейн полна такой горячей радости и торжества настоящей любви, что заключительные страницы романа – достойная, приподнято-романтическая кульминация торнфилдской части. Любовь преодолела все превратности судьбы, но, самое главное, героиня не поступилась своими принципами, не нарушила долг перед самой собой. Джейн вышла замуж за Рочестера как равная, как любимая и столь же горячо любящая, в конечном счете одержавшая победу в их долгом единоборстве: восторжествовало ее представление о счастье, доме и любви. Джейн выиграла и тот спор, который невольно вела с Сент-Джоном, когда его аскетизму и холодности противопоставила всепобеждающую волю быть любимой «по-земному». Джейн счастлива, ее брак с Рочестером прекрасен, у них есть сын, выросла Адель, благополучно вышли замуж Дайана и Мэри, а Сент-Джон умер в Индии.
Но Ш. Бронте не могла довольствоваться для своей любимицы обыкновенным браком, она усложняет ситуация: оказывается, что Джейн за 300 миль точно слышала голос Рочестера, который в минуту тоски, близкий к помешательству, позвал ветру и облакам отчаянный призыв: Джейн, Джейн, Джейн. Благодаря слепоте Рочестера, Джейн необходима ему ежеминутно и отношения их отличаются той всепоглощающей любовью, которая одна могла удовлетворить пылкой натуре Джейн Эйр. «Мои заботы о муже поглощают все мое время, - говорит героиня, - ни одна женщина не была так близка своему мужу, как я: ни одна не была более костью от его костей, плотью от его плоти».85 Но скептикам при этих словах невольно напрашивается вопрос: если бы Рочестер не был слеп, нашла ли бы Джейн такое полное удовлетворение в браке и не пожалела бы о миссионерстве. Других подвигов, кроме миссионерства, Ш. Бронте не могла указать женщине. К довершения счастья Джейн, Рорчестер после того, как пожар выжег ему глаза, обращается к пасторской морали и считает свои несчастья великой милостью, обратившей его на путь истинный, и в награду за свое раскаяние становится зрячим на один глаз
Критика была оскорблена ролью, которую любовь играет в романе. И вовсе не потому, что в этом романе автор главной задачей жизни ставит любовь, но потому, что любовь заговорила в нем языком страсти, а не условно приличными фразами, которыми объясняются героини чинных романов. Английская чопорность не могла простить автору, тем более женщине, следующих фраз: «Раздражение его дошло до последней степени; он схватил меня за руку и крепко обнял меня. Он, казалось, пожирал меня пламенными взглядами. Физически я была в его объятиях в такой же опасности, как и соломенка, носящаяся над тягой и пламенем ночи, но нравственно я вполне владела собой и во мне было ясное сознание моего близкого спасения».86 За эту фразу Quarterly Review облило Бронте помоями ругательств и грязных намеков. Часть публики, державшаяся воззрений Quarterly, не могла простить эту фразу женщине, и «Джейн Эйр», несмотря на торжество пасторской морали, считалась безнравственной книгой до такой степени, что одна писательница, написавшая какую-то скандальную книгу, сочла себя вправе сказать: «Мисс Бронте, мы с вами обе написали по дурной книге!»87
Равно непонятен и восторг прогрессивной английской критики, приветствовавшей появление этого романа как «необыкновенно светлого явления в литературе».88 Положим, что он имел неоспоримые достоинства и резко выдавался из бесчисленного множества бесцветных рутинных романов оригинальностью характеров, завязки и силой и глубиной чувства, но читатель из беглого обзора содержания видел, что он не может быть одним из тех светлых явлений литературы, которые отмечают шаги общества вперед. Роман не указывает выхода из тесных рамок пасторской морали; протест, который смутно шевелится против них, был подавлен. Герой Рочестер, воплощение этого смутно бродившего протеста, против несправедливо сложившихся устоев общества, не титан, который мог бы быть страшен для них, а просто избалованный барин, который любовь ставит целью жизни и, чтобы добиться этой цели, тратит столько ума, энергии, хитрости и страсти, сколько хватило бы на то, чтобы обусловить в парламенте успех самой радикальной реформе. Он – воплощение минутного узкого протеста исключительно во имя собственного «я». Впоследствии, слепой, он кается перед Джен в своем грешном замысле. И видит в слепоте заслуженную кару за свою нечестивость. Смысл романа ясен: человечество должно подчиняться установленным законам, как бы бесчеловечны они ни были, пока они существуют. Но дело в том, что, если все человечество поголовно будет подчиняться бесчеловечным законам, то они будут держаться во веки веков этим подчинением. Они уничтожаются именно тем, что сначала являются единичные личности, которые не хотят подчиняться им и смело выносят и борьбу и пренебрежение общества во имя своей независимости. Пример этих личностей показывает другим, что возможно не подчиниться бесчеловечному закону; год от году число этих других растет и наконец в целом обществе пробуждается сознание необходимости уничтожить такие законы.
Что нового оказала в романе Шарлотта Бронте, если он вызвал в обществе и в литературных кругах критику разного толка? Что представляет собой роман по сути?
Прежде всего следует отметить некоторый синтез в «Джейн Эйр» черт романтизма и реализма. И это касается не только самого текста, где зачастую реалистичный план сменяется романтическим и наоборот. Это можно проследить и на самих образах романа. Так, например, Джейн бунтует, но она одиночка. Ей противостоит общество (впрочем, как и Рочестеру, но в большей степени). Но новое в том, что автор не отторгает ее от общества, как было свойственно романтикам. Джейн – протестующая, мятежная частица общества, которая требует принадлежащего ей достойного места в нем, уважения своих человеческих прав.
Но романтические экскурсы не лишали ни образ Джейн, ни роман реализма: сквозь романтический покров явственно пробивался свет современного реального дня. Именно этим и объясняется раздраженная реакция «Квотерли ревью». И причина была. Героиня, подневольное существо, «бедная и незнатная», стала олицетворением свободолюбия и страстной жажды справедливости, которой буквально была наэлектролизована общественная атмосфера Англии 40-х годов. Рочестеру, образу во многом романтическому, противопоставлена бедная, реалистически изображенная труженица, честно зарабатывающая кусок хлеба тяжким трудом, но обладающая огромным внутренним богатством и нравственным превосходством, перед которым меркнут его знатность, положение, имущественные привилегии. Вот почему в «Квотерли ревью» писали: «Джейн Эйр. Автобиография» прежде всего и абсолютно-антихристианское сочинение. На каждой его странице слышен ропот против преимуществ богатых и лишений бедных, и это – как все мы понимаем – есть ропот против божественного предустановления. В книге чувствуется гордыня и настойчиво утверждаются права человека, для которых мы не находим оснований ни в слове Вседержителя, ни в его произволении. Книга насквозь проникнута безбожным духом недовольства, самого большого и ядовитого зла, с которым в наши дни приходится бороться закону, и церкви, и всему цивилизованному обществу. Мы, не колеблясь, заявляем, что в «Джейн Эйр» выражены те же самые взгляды и мысли, которые ниспровергли власть и отрицают законы, божеские и человеческие, за границей и питают чартизм и смуту в нашей стране».89
Так злободневная действительность вторгалась в роман, так знакомый романтизм и несколько абстрактный идеал свободной человеческой воли переосмыслялся в правдивом образе бедной девушки, больше всего ценящей свою независимость. Перед нами предстает неимущая гувернантка Джейн Эйр, которая зависит материально от своего хозяина Рочестера и находится у него в услужении, но тем не менее она смело говорит о равенстве с ним, богатым и знатным, о своем праве на счастье, о несогласии жить усеченной, лишенной радости, унизительной для ее человеческого достоинства жизнью.
Такова нравственная, психологическая и социальная «формула» романа. В соответствии с духом времени Бронте утверждает приоритет нового человека, нового общественного самосознания человека свободолюбивого, готового на любые жертвы за признание своих жизненных прав. Утверждение такого самосознания, такой новой героини в литературе было одним из признаков реалистического освоения действительности и проникновения в суть общественных процессов. Вознесение этой новой героини в сознании читателей на пьедестал, который до этого занимал традиционный, романтический герой, - одно из качеств реализма писательницы.
Джейн Эйр была новой героиней в английской литературе, новый по сравнению с тем распространенным в обществе идеалом викторианской «милой женственности», который, как нечто само собой разумеющееся, предполагал наличие «ангельского» характера и подчиненного положения в семье.
Джейн отличалась и от героинь современных романов. Обычно женщина изображалась в привычном амплуа: ей надо было устроить свою жизнь, то есть обязательно выйти замуж, стать хозяйкой дома и так достичь некоего социального статуса – по мужу. Поэтому ее главное «занятие» в жизни быть очаровательной и «заставить» на себе жениться.
Героини Шарлотты Бронте, укрывшая свою «неженственную» индивидуальность под мужским псевдонимом, были совсем иными. Джейн – как раз та самая «личность сама по себе», изобразить которую мечтала известная английская общественная деятельница XVIII века, поборница женских прав, Мэри Уолстонкрафт. В романе «Мэри. Вымысел» (1788) она пытается набросать портрет женщины, которая умеет думать, которая является личностью сама по себе, а не светит отраженным светом, позаимствованным у интеллекта мужчины. Шарлотта Бронте, несомненно, развила уолстонкрафтовскую идею о равенстве полов, высказав, устами Джейн, довольно крамольную для того времени и оспариваемую иногда и сейчас на Западе мысль, что женщина имеет право «чувствовать как мужчина». Томящаяся скукой и монотонностью жизни в Торнфилде, когда в поместье еще не возвратился Рочестер, Джейн думает: «Напрасно утверждают, что люди должны быть удовлетворены бездействием. Нет, они должны действовать, и они выдумывают себе дело, если не могут найти его. Миллионы осуждены на еще более бездейственное положение, чем мое, миллионы молчаливо бунтую против своего жребия. Никому не известно, сколько мятежей, помимо политических, зреет в массах, населяющих землю. Считается, что женщины очень спокойны в большинстве своем: но ведь женщины чувствуют так же, как мужчины. Их способности требуют осуществления и приложения в той же мере, что и способности их братьев, они страдают от чрезмерно строгих ограничений и застоя не менее, чем страдали бы мужчины, и неразумно утверждать, как это делают их более привилегированные спутники, что женщины должны довольствоваться приготовлением пудингов и штопкой носков, игрой на фортепиано и вышиванием сумочек. Бессмысленно осуждать их или смеяться над ними, если они стремятся действовать или знать больше, чем обычай считает достаточным для их пола».90 Воспитанная в традиционных представлениях о назначении и долге женщины, пасторская дочь Шарлотта Бронте выступала теперь против «вековой мудрости», которую служители церкви внедряли в сознание своей паствы, говоря о женщине как о существе суетном, греховном и поэтому подлежащем строгому контролю и руководству со стороны мужчины. У нас нет никаких сведений о том, был ли Бронте знаком трактат американской общественной деятельности Маргарет Фуллер «Женщина в XIX столетии» (1845), где та ратовала за предоставление женщине равных с мужчиной возможностей развития. Источником вдохновения для Фуллер стала известная работа Мэри Уолстонкрафт «Защита прав женщины» (1792), в основу которой были положены идеи «Общественного договора» Руссо, идеи Т. Пейна и У. Годвина о свободе личности. Но Маргарет Фуллер, обогащенная знанием утопического социализма Фурье, ратовала не за абстрактное равенство мужчины и женщины, но за равенство социальное, экономическое и политическое. Женщина имеет право на самое лучшее и глубокое образование и не для того только, чтобы стать просвещенной спутницей и интересным собеседником мужа, но чтобы и природные способности получили дальнейшее развитие на службе обществу. Свобода женщины, утверждала Маргарет Фуллер, неотъемлема от свободы мужчины. И если мужчина хочет быть по-настоящему свободным, пусть предоставит свободу женщине. Критиковала М. Фуллер и традиционный брак: не унизительно ли такое положение, когда женщина лишена права распоряжаться собственной жизнью, когда вместо того, чтобы способствовать расцвету «ее дарований, ее духовной красоты», общество и мужчина обрекают ее на долю «кокетки», «проститутки» или «хорошей кухарки»? Идеалом Маргарет Фуллер была «гармоничная женщина», свободная, прекрасная, всесторонне развитая личность, щедро наделенная дарованиями, женщина, полновластно распоряжающаяся своей духовной, эмоциональной и социальной жизнью.
Некоторые мысли Шарлотты Бронте по этому поводу обнаруживают поразительное совпадение с принципиальными положениями Фуллер. Более того, получившая весьма скудное образование, Бронте тоже понимала, что благими намерениями и прекрасным образованием (если бы даже оно было доступно всем) проблемы «равных возможностей» не решить, хотя и отмечала в одном из более поздних писем, что современных девушек лучше учат и они не опасаются прослыть «синим чулком», как это было в годы ее молодости. Главное, однако, в социальном положении женщины, считает Бронте, женщина должна завоевать независимое положение, стать хозяйкой своей жизни, но в достижении этой цели могут способствовать только меры радикальные. «Конечно, существуют непорядки, которые можно устранить собственными усилиями, но столь же верно, что существуют другие, глубоко укоренившиеся в фундаменте общественной системы, к которым мы даже не способны подступиться, на которые мы не смеем жаловаться и о которых лучше не думать слишком часто», 91 - напишет она Э. Гаскелл два года спустя после выхода «Джейн Эйр».
Итак, равенство полов предполагало, по мысли Ш. Бронте, равенство социальное, очевидно, политическое и, конечно, эмоциональное, психофизическое. Сказать, что женщины чувствуют так же, как мужчины, уже было большой смелостью в 40-х годах XIX столетия, тем более – для дочери пастора. Смелостью было изобразить Джейн страстной натурой: Бронте рисует иногда поистине непреодолимую страсть, которую Джейн удается сдерживать огромным напряжением воли. Очевидно, и «физический» компонент ее чувства, и смелость, с которой Керрер Белл утверждал его закономерность, вызвал знаменательную ханжескую реакцию уже упоминавшегося «Квотерли ревью», брезгливо вопрошавшего, между прочим, «не женщине ли, которой по некоторой существенной причине возбраняется общество представительниц ее пола», принадлежит роман, обнаруживающий «грубость» в трактовке некоторых сцен. Но это точка зрения тех, кто хотел опорочить автора и тем самым оскорбить его. «Джейн Эйр» интересно сравнивать с романом ее сестры Эмили Бронте «Грозовой перевал» и Энн Бронте «Агнес Грей», которые в декабре 1947 года, наконец, увидел свет. В следующем параграфе мы обратимся к более глубокому анализу «Грозового перевала» Э. Бронте, а пока сделаем несколько общих замечаний по нему и по роману Ш. Бронте. Э. Гаскелл отмечала в «Жизни Шарлотты Бронте», что «первый из этих романов вызвал отвращение у многих читателей той выразительностью и силой, с которой были изображены дурные и исключительные персонажи. Другие в то же время почувствовали его незаурядность, его гениальность, несмотря на то, что она проявлялась в изображении мрачных и отталкивающих преступников».92 Буржуазному читателю, привыкшему к определенным этическим и эстетическим литературным шаблонам, действительно было трудно воспринять роман Эмили во всей его сложности и противоречивости, хотя он мог ощутить удивительную силу этого романа, завоевавшего особое признание в ХХ веке. Существует даже с легкой руки современного английского историка литературы Ф.-Г. Ливиса популярное на Западе суждение, что Эмили Бронте была действительно «гениальной» писательницей, в то время как ее сестры только «талантливыми». Но все усиливающийся на Западе поток «бронтейны» -критических исследований о творчестве сестер – на первое место выносит все-таки Шарлотту Бронте. Эмили Бронте во многом остается для исследователей литературной загадкой – так мало известно о ней самой.
В своем романе силой таланта, присущего ей, Шарлотта Бронте заставляет поверить нас в любовь Рочестера и Джейн и сделать правдоподобным счастливый конец романа, хотя читатель не может иногда не думать, что такой конец продиктован скорее субъективной авторской волей. А вот в «Грозовом перевале» стихийные страсти главных героев – Хитклифа и Кэтрин, невозможность им соединиться, предательство Кэтрин в конечном счете объясняются весьма реальным социальным фактором: дворянским снобизмом Кэтрин, не желающей унизиться до брака с безродным Хитклифом.
«Грозовой перевал», несомненно, как и «Джейн Эйр», - сложное сочетание элементов романтизма и реализма, произведение, которое тоже можно охарактеризовать как явление переходное в эволюции английского романа XIX века от романтической эстетики к реализму. В какой-то мере, если вспомнить удачное определение У. Годвина, то «сказка» о реальной действительности.
Второй роман Шарлотты Бронте – «Шерли» - имел такой же блестящий успех, как и «Джейн Эйр». Героиня его, Шерли, не похожая на чопорных и бледных мисс, которые усердно плодились романистками Англии, произвела общий восторг. Это причудливая, энергическая девушка, которая отстаивает свою свободу наперекор общественным предрассудкам и воле семьи.
Незадолго до смерти она издала свой последний роман – «Villette». Эстетическая критика нашла в