Александр Вампалов
Историю с венком рассказал Вампилову иркутский геолог... Анатолий. Зилов. Это его коллеге-геологу приятели прислали венок с надписью "Дорогому Юрию Александровичу, сгоревшему на работе". Один из знакомых Вампилова получил телеграмму о смерти отца и не поехал его хоронить. "В пьесе упоминается дом у планетария, где жила Галина до замужества, знакомый каждому иркутянину уголок. Он дорог и самому драматургу"31. Имя своей сестры Галины автор отдал жене герои.
Впрочем, была и обратная, "материальная", фактическая зависимость между пьесой и жизнью. На тридцатилетие - к 19 августа 1967 года - пьеса была уже окончена и прочитана в близком кругу; друзья-литераторы подарили автору ружье, прекрасное тульское ружье ручной работы. Иркутское бюро технической информации (ЦБТИ) увидело в пьесе намек на собственную деятельность и написало на Вампилова жалобу.
Узнаваемость жизненных реалий, коллизий, ситуаций была так велика, что, по признанию И. С. Праковой, хороши знавшей иркутскую литературную братию, пьеса поначалу показалась ей абсолютно домашней, ориентированной лишь на своих историей.
По окончании работы автор предлагал пьесу театрам в Иркутске и в Москве. 26 декабря она зарегистрирована в Театре имени М. Н. Ермоловой. Борис Львов-Анохин, в те годы руководитель Театра имени К. С. Станиславского, попробовал было провести ее по инстанциям Управления культуры, однако разрешения на постановку так и не получил.
Пьеса была опубликована три года спустя в Иркутске в шестом номере альманаха "Ангара" усилиями иркутских литераторов, ни на мгновенье не усомнившихся в ее художественной и нравственной ценности. Издана она по авторской рукописи без переделок и искажений (хотя и с немалым количеством опечаток). Существующее мнение о том, что пьеса напечатана в усеченном виде, - "пьеса пролежала (не по вине театров) очень долго, ее выпустили в свет несколько измененной и теперь уже никто не считает ее острой"32 - не подтверждается документально. (Вопрос об остроте - дело А. Эфроса и времени.) Серьезных изменений текста не было. На этот счет существует и свидетельство И. С. Граковой: "Мы <...> думали о сборнике, оговаривали, какие варианты пьес возьмем. Я задала вопрос об "Утиной охоте".
- Там я ничего менять не буду"33.
По сравнению с рукописью в альманахе "Ангара" было вымарано шесть реплик, в гомике "Избранное", М., 1975, к вымаранным прибавилось еще четыре - итого было убрано десять реплик в одной сцене, существенного влияния на смысл пьесы, а тем более ее художественную завершенность и остроту не оказывавших.
К счастью, "даже опубликованные пьесы он всегда тщательно правил перед тем, как подарить", - вспоминает Е. Л. Якушкина34, и потому купюры "Утиной охоты" оказались легко восстановимы.
Более того, вот уж, действительно, насмешка судьбы, вымаранные реплики демонстрируют весьма ироничное отношение автора к той самой теме, которая послужила основанием вымарки.
|
Авторский текст35 Саяпин. Братцы! Что я вижу! Гляньте на стол! 3илов. В чем дело? Саяпин. Крабы! Валерия. Крабы?.. Красота! Роскошь! Кушак. Действительно, крабы теперь большая редкость. Вера. А мне они не нравятся. 3илов. Это потому, что ты их никогда не пробовала. Кушак. А вот любопытная вещь. Лет пятнадцать назад в магазинах крабами были забиты все полки. Представьте себе, никто не брал. Валерия. Не понимали. Саяпип. Тогда многого не понимали. Жили, как папуасы. Кузаков. Ну а теперь? Саяпин. Что теперь? Теперь другое дело, узнали, что почем, разобрались. 3илов. Не говори. Теперь все дураки стали умниками. Кушак. М-м... Друзья, к чему этот разговор? Саяпин. Да, не будем вдаваться в политику. Кому это надо? Появляется ИРИНА. Она веселая, в светлом платье. |
"Ангара" (1970, N 6) Саяпин. Братцы! Что я вижу! Гляньте на стол! 3илов. В чем дело? Саяпин. Крабы! Валерия. Крабы?.. Красота! Роскошь! Кушак. Действительно, крабы теперь большая редкость. Вера. А мне они не нравятся. 3илов. Это потому, что ты их никогда не пробовала. Кушак. А вот любопытная вещь. Лет пятнадцать назад в магазинах крабами были забиты все полки. Представьте себе, никто не брал. Валерия. Не понимали. Появляется ИРИНА. Они веселая, в светлом платье. |
"Избранное", 1975 Саяпин. Братцы! Что я вижу! Гляньте на стол! 3илов. В чем дело? Саяпин. Крабы! Валерия. Крабы?.. Красота! Роскошь! Кушак. Действительно, крабы теперь большая редкость. Появляется ИРИНА. Она веселая, в светлом платье. |
Следует также отметить опечатки, могущие влиять на общую интерпретацию пьесы или оценку ее отдельных героев. Так, например, в сцене, где возникает идея розыгрыша, в разных изданиях различна принадлежность весьма важных реплик.
|
"Ангара" (1970, N 6) Саяпин. Труп. Берем его под руки. Кузаков. Ну да, покойник. Боюсь, что нам придется его нести. Санпин (потирает руки) Покойничек! (Смеется) У меня блестящая идея. (Смеется) Завтра мы ему устроим! |
"Избранное", 1975 Кулаков. Труп. Берем его под руки. Саяпин. Труп? Кулаков. Ну да, покойник. Боюсь, что нам придется ею нести. Саяпин (потирает руки). Покойничек! (Смеется.) У меня блестящая идея! (Смеется.) Завтра мы. ему устроим! |
"Дом окнами в поле" Саяпин. Труп. Берем под руки. Саяпин (так. Е.Г.) (потирает руки). Покойничек! (Смеется.) У меня блестящая идея. (Смеется.) Завтра мы ему устроим! |
Если "Прощание в июне" возникло в самой сердцевине молодежного потока литературы шестидесятых годов, а "Старший сын" при всей внешней принадлежности к литературному процессу оказался произведением "оригинального жанра", то характер соотнесенности "Утиной охоты" с театральным и историко-литературным развитием эпохи не столь однозначен. С одной стороны. "Утиная охота" теснее, чем кажется на первый взгляд, укоренена в процессе, берет из него больше, чем, может быть, бросается в глаза, с другой стороны, она в немалой степени опережает исторический ход событий, а возможно, и противостоит процессу.
1965-1967 годы - это пик десятилетия, переломный, поворотный момент его: "от нежных мечтателей к людям опыта"36. как определит впоследствии эту ситуацию Лев Аннинский.
В литературе первую половину десятилетия окрасили "бессильные романтики": "пылкие и грустные, тонкие и хрупкие, безнадежно наивные среди крепких дураков и наглеющих мещан"37.
В драматургии в те годы, в начале шестидесятых, появление нового героя выразилось в особых формах. В центре ее внимания оказалось не совсем обычное для театра существо: человек предельно юный, школьник, подросток - "друг мой, Колька": "Из всех вариантов молодого человека лишь (он. - Е.Г.) один сумел попасть на сцену, сохранив душу живу, <...> свойственные драматическому искусству материальные пределы требовали такого героя, непосредственные действия которого соответствовали бы уровню его самосознания. На театре это потенциальное обновление обернулось жестоким, но честным вариантом: детством. Бунтующий мальчик отразил уровень прозрения молодого героя. По мере того, как герой вырастал в жизни, изживал себя мальчик"38.
"Начало шестидесятых годов - это было время вхождения в жизнь, когда все еще только начинается и неизъяснимо прекрасны тревоги этой молодости, и словосочетание "человек родился" полно символических значений, и не покидает ожидание чего-то небывалого (само придет, только жди), и чистое небо над головой, ну, словом, весна на Заречной улице!.. А если беда или вдруг подступает отчаянье, то, кажется, стоит только сесть на ходу в синий троллейбус, последний, случайный, и боль, что скворчонком стучала в виске, тут же стихает. "Бывает все на свете хорошо, в чем дело сразу не поймешь", - пел другой поэт. Как всегда на пороге молодости, это были чудные, светлые, весенние добрые чувства начинающейся жизни. И как всегда бывает в такую пору, эти чувства согревала, лелеяла, ослепительно золотила, конечно же, немалая доля юношеских иллюзий <...> Недаром вскоре зазвучали, приобретая со временем все большую уверенность, песни другого барда, у которого даже в голосовой интонации клокотало страстное до пересохшей хрипоты желание поговорить о жизни грубее, жестче, резче, без иллюзий, напрямую..."39
Шестидесятые годы в литературе и искусстве - это годы расцвета лирики, ее небывалого качественного и количественного скачка.
Часто в этой связи приводятся слова А. Ахматовой, сказанные ею в 1962 году: "В течение полувека в России было три-четыре стихотворных подъема - в десятые-двадцатые годы, например, или во время Отечественной войны, но такого высокого уровня поэзии, как сейчас, думаю, не было никогда". Как справедливо комментирует эти слова В. Баевский, "мы не обязаны соглашаться с Ахматовой, памятуя, что в десятые годы блестяще писали Блок и многие замечательные его современники, но все же ее мнение важно"40.
Внутренне обновленная поэзия вышла на стадионы, шагнула в театры, питательной средой которых на многие годы стало поэтическое слово.
И это не могло не отразиться на развитии и того и другого. Это были годы новых особенных интонаций прозы и свежих веяний в драме.
Человек в драматургии шестидесятых годов был по преимуществу человеком внешних связей. Ему - особенно в начале шестидесятых - нужно было выстоять в схватке, в столкновении с реальной жизнью, которая сама по себе "в принципе" - всегда права:
|
"Да!" девчатам разбойным, купающим МАЗ, как коня. "Да!" - брандспойтам бедовым, сбивающим горе с меня. (А. Вознесенский) |
Интересы драматургии были обращены на особенности вхождения человека в мир и его. утверждения в этом мире, на характер конфликта, который ложится в основу драмы, но не на процессы, происходившие внутри человеческой личности.
Шестидесятые были и золотым десятилетием советской режиссуры - периодом ее мощного расцвета и утверждения.
Театральная жизнь начала шестидесятых развивалась под знаком становления новой режиссерской эстетики, противопоставленной классицистически неизменным, окаменелым формам прежних лет. "Современник" возник в 1956 году, первые режиссерские опыты Анатолия Эфроса на сцене Центрального детского театра и Театра имени Ленинского комсомола приходятся на 1958-1959 годы.
Их эстетика, так сказать, эстетика театрального неореализма была обусловлена новым пониманием человека, желанием достичь правды мельчайших душевных движений, была вызвана к жизни "непреодолимым желанием видеть на сцене живых людей и их нормальную повседневную жизнь"41, она счастливо совпала с приходом новой драматургии, основным достоинством которой, но выражению одного из тогдашних критиков, было "углубленное пристальное внимание к личности, пришедшее на смену ее принижению и безразличию к ней"42.
Эта театральная эстетика обновляла все: сценографию и пластику актеров, способ передачи психологических нюансов и тип образного мышления в целом. Одной из немаловажных ее черт стала попытка "переозвучить современный театр, сменить голоса, дикцию, тональность, артикуляцию, звуковую выразительность, привести на сцену жизненную скороговорку, жизненную нечеткость и обычную житейскую недоговоренность"43.
Описывая дебют на сцене Театра имени Моссовета в ибсеновской "Норе" Ии Саввиной - молодой студийки театра МГУ, критик Александр Свободны рассказывает не о том, как трактовала дебютантка свою роль, не о том, хорошо или плохо она играла, а о том, что ее сценическое поведение, ее сценический, вернее, "несценический" голос разрушали эстетику крепкого, слаженного академического спектакля.
Не только голоса актеров звучали совершенно по-иному, их пластика, их поведение на сцене были непривычными. Замечание А. Д. Попова о том, что актеров А. Эфроса (речь шла еще о ЦДТ) могут переиграть только собаки, звучало тогда как высшая из мыслимых похвал. Все было предельно приближено к живому естественному поведению, строю чувств, способу чувствования и характеру переживания человека44. Сценография, переживавшая бурный расцвет, давала простор воображению зрителя.
К середине шестидесятых годов эта эстетика утвердилась уже повсеместно, "заставив старейшие театры пересмотреть свои позиции"45. В 1966 году "Современнику" исполнилось десять лет.
Рядом с эстетикой театрального неореализма возникла другая театральная манера. В 1964 году начался любимовский период Театра на Таганке, театра, "умевшего темперировать эмоции" (выражение В. Г'аевского). театра острой сценической формы, эстетика которого была нацелена скорее на анализ механизмов общественного сознания, чем индивидуальной психологии; эстетика, о которой Лев Аннинский грубовато, но точно сказал, что она предполагает "возбуждение массы, а не размышление личности"46.
Середина шестидесятых годов была удивительной по яркости, интенсивности и разнообразию театральной жизни. Театр чувствовал себя новым, чистым, всемогущим и всепонимающим, способным ставить и решать глубокие проблемы. Экзальтации в восприятии театральной формы уже не ощущалось. "Это был период бурного расцвета режиссуры, вторая молодость советского театра"47.
Завоевания режиссуры, ее поступательное движение было связано с пьесами современных авторов о современности. Но при этом важно отметить, что в развитии драматургии и театра, как это чаще всего и оказывается в историческом аспекте соотношения различных видов искусств и даже литературных родов, не было синхронности. Процессы накопления в театре и драме происходили с различной скоростью.
Драматургия, как и литература в целом, и театр "начинали" с интереса к молодому, вступающему в жизнь человеку. Но к тому моменту, когда театр достиг с помощью этой темы своей наилучшей формы, драматургия уже прошла и завершила этот этап своего развития. Юношеский по тематике ее период иссяк. Герой вырос. Он повзрослел в драматургии быстрее, чем в прозе и театре, где еще долго разгуливал в качестве юного максималиста, отправлявшегося проверять свою состоятельность целиной или далекой стройкой. К пику десятилетия, к моменту "поворота от нежных мечтателей к людям опыта" драматургия внешне неуловимо, но существенно изменилась. В начале десятилетия "конфликт человека и обстоятельств существовал в нашей драматургии в чистом виде <...> в обстоятельствах не было ничего человеческого, в человеке тоже не было никакой связанности обстоятельствами; носителем человечности выступал у Розова ребенок, чистая душа, беззащитная наивность и неомраченная доверчивость. <...> Свобода была в чистом виде. И антисвобода была в