Александр Вампалов
Принято считать, что Шаманова возрождает к жизни любовь юной Валентины и внезапно вспыхнувшее ответное чувство. Однако в его словах, обращенных к Валентине: "Грустно мне... потому, что меня никогда не полюбит такая девушка, как ты", - нет кокетства или, скажем так, меньше кокетства и позы, с которыми их обычно произносят актеры.
Душа Шаманова еще не пришла в себя, она не проснулась, как и сам герой, она еще не способна на чувства. Вывести героя из сонной одури не могут ни страсть Кашкиной, ни влюбленность юной Валентины. Выводит из летаргии Шаманова чувство, родственное тому, что заставило Колесова порвать диплом, а Зилова - опустить ружье: чувство стыда и унижения.
В данном случае запрет Пашки "касаться Валентины" напомнил ему, что однажды подобная ситуация - только в отношении законности и права - уже была в его жизни.
В режиссерских экспликациях Г. Товстоногова к "Чулимску" много места уделено причинам внезапно вспыхнувшей любви Шаманова. В стенограмме репетиций видно, как Кирилл Лавров - исполнитель главной роли - долго приноравливался и никак не мог приспособиться к внезапности чувства своего героя: "Лавров. Я не могу поверить, что он сразу понял, почувствовал, что влюблен в Валентину. Это произошло раньше, пусть подсознательно"98. В том-то все и дело, что Шаманов не "вдруг" влюбился, а ему "вдруг" запретили это сделать, хотя он скорее всего и не собирался давать волю чувствам, да и не было у него никаких чувств.
Первое объяснение Шаманова с Валентиной заканчивается довольно суровым или, по крайней мере, решительным приговором: "Ты славная девочка, ты прелесть, но то, что ты сейчас сказала, - это ты выбрось из головы. Это чистейшей воды безумие. Забудь и никогда не вспоминай... И вообще: ты ничего не говорила, а я ничего не слышал... <...> Только этого мне и недоставало". Здесь Шаманов мало похож на влюбленного, а вот услышав от Пашки: "Увижу тебя с ней - обоим не поздоровится... Убью, понял", - сразу преображается: "Ты увидишь... Сегодня же ты увидишь. Мы с ней давно встречаемся. Ты опоздал. Ты зря стараешься. Ты ей не нужен, она любит меня... "
Вампилов вовлекает Шаманова в нечто похожее скорее на психиатрический эксперимент, сеанс шоковой терапии, чем на драматическое действие, он "лечит" своего героя методами, которые любит литература романтическо-уголовного толка. (Вспомним, например, Уилки Коллинза - "Лунный камень" или "Женщину в белом".) Автор как бы повторяет в действии то, что однажды раньше уже происходило с героем в его внесценической жизни, и новая "оплеуха", вышибив из него "звон" предыдущей, меняет знак его эмоционального состояния. Если после разговора с Валентиной герой, зло и горько издеваясь над собой, расписывал Кашкиной невозможную модель своего немыслимого перерождения: "Благодарю судьбу, плюю на предрассудки, хватаю девчонку и - привет. Я начинаю новую жизнь. (Другим гоном, с раздражением.) Зина, у тебя политика такая, или ты действительно дура?" - то после Пашкиного "вразумления" перед нами именно тот самый человек, над которым Шаманов только что иронизировал, он испытывает полноту жизни, азарт, радость и остроту чувства, почти счастье: "Как я жил, дальше так жить было нельзя. И вот сегодня... Удивительный сегодня день! Ты можешь смеяться, но мне кажется, что я и в самом деле начинаю новую жизнь. Честное слово! Этот мир я обретаю заново, как пьяница, который выходит из запоя. Все ко мне возвращается: вечер, улица, лес, - я сейчас ехал через лес, - трава, деревья, запахи - мне кажется, я не слышал их с самого детства... "
Суть существования Шаманова в пьесе - это возрождение, превращение сонного обывателя в живого, горячего, деятельного, полного сил человека.
Однако Вампилов-драматург прекрасно понимает, что бескровными такие метаморфозы не бывают, нельзя безнаказанно плюнуть, махнуть на все рукой, проспать некоторое количество времени, а потом радостно, свежо и чисто, бодрой походкой вернуться в жизнь. Искупительницей шамановской социальной вины становится Валентина.
В первоначальном варианте пьесы Валентина, кстати сказать, драма была озаглавлена ее именем99, кончала с собой. Взяв из рук отца ружье, с которым Помигалов выходил встречать дочь, она скрывалась за воротами своего дома и в разгар выяснения отношений между отцом, Пашкой и Шамановым спускала курок. И как часто это бывает у Вампилова, чисто внешние формальные ограничения (цензура) приводили драматурга к не менее глубокому и содержательному решению. Гибель Валентины несла в себе высокую трагедию, катарсис; утреннее появление героини делало вину Шаманова неискупимой (разумеется, речь идет не о житейской, а о художественной системе координат). То душевное увечье, с которым появлялся на сцене в первом действии Шаманов, не растворялось, не исчезало, не было искуплено, а как бы переходило на Валентину. Валентину и Шаманова связывает в пьесе любовь. Но это скорее драматургическая ситуация, чем лирическое чувство. (По законам вампиловской сюжетики нравственная история, нравственные превращения героя всегда связаны с любовью к юной девушке. В центре обычной модели вамниловских пьес молодой, а потом и не очень молодой человек, герой, обретающий все более сложные проблемы; по сторонам драматургического треугольника обычно две женщины: одна юная и прекрасная, бесплотная и идеальная, как сама весна, как возрождение, героиня, на завоевание которой направлены основные усилия главного действующего лица, а другая - так сказать, "старшая жена", усталая, немолодая, порядком изученная героем, которой всегда суждено быть исчадием драматических перипетий, формальным источником бед героя. Это относится даже к Галине, которая, уехав, "подтолкнула" героя к загулу, не говоря уже о внесценической Голошубовой, Макарской, не пустившей героев ночевать, или Кашкиной.) Валентина значительно отличается от своих предшественниц в драматургии Вампилова. Ей, ее чувству, ее судьбе уделено гораздо больше внимания, драматических перипетий и напряжения, чем переживаниям Тани, Нины, Ирины. В какой-то мере это обусловлено сонливой отрешенностью Шаманова от происходящего, но в немалой степени и особенностями образа героини. Чувство Валентины - это полудетская, школьная влюбленность в нездешнего, заезжего, "удивительного" взрослого мужчину, влюбленность игрушечная, заимствованная из довоенных "дамских" рассказов для старшего школьного возраста и не менее ортодоксальных кинофильмов, где усталый, продутый ветрами и припорошенный снегом инженер (начальник участка, прораб или геолог) засыпает у края стола в своей холостяцкой комнате, не сняв болотных сапог и отсыревшего плаща, а юное любящее созданье обиходит к нему и, взамен жены, не вынесшей трудностей кочевого быта, окружает его любовью и заботой. Это влюбленность, подзуживаемая горячим женским любопытством Анны Хороших г Зинаиды Кашкиной (для одной - сострадать древнее, как мир, развлечение в скудной событиями жизни, для другой - приправа к собственному чувству) и неуместными приставаниями Пашки, любовь недолгая, весенняя - действие разворачивается где-то в середине или в конце лета (Кашкина из отпуска вернулась), а в июне Валентина, которой "не более восемнадцати лет", окончила школу и, привязанная своей влюбленностью, осталась подавальщицей в буфете, где обычно завтракает ее герой. Любовь Валентины не похожа на безоглядное, стремительное чувство Тани Репниковой, Ирины или на горделивую строптивость Нины. Первый же разговор Шаманова с Валентиной - болтовня от скуки взрослого с ребенком - погубил чувство героини. Это произошло не потому, что Шаманов ее отверг, а потому, что была раскрыта тайна. Идея любви материализовалась в слове, а материализовавшись, потеряла все свое высокое напряжение. Любовь Валентины - тихое, стеснительное, книжное чувство, которому уютно в тишине воображения, но холодно и страшно быть выраженным в слове, и в то же время - парадокс, точно схваченный Вампиловым, - Валентинино признание взывает не только к чувству своему или Шаманова, но и к... общественному мнению: "Все знают... Кроме вас. Вы один здесь такой: ничего не видите... Вы слепой! Слепой - ясно вам! Слепой... Но не глухой же вы, правда же?"
Корни Валентининого признания уходят непосредственно в школьную программу по литературе: "Вот тут-то бедная Варя и дала полную волю своему неистовому девичьему отчаянью, злому горю: "Дурак слепой! Слепец проклятый! Ничего ты не видишь! Люблю я тебя, с самой весны люблю, а ты... а ты ходишь, как с завязанными глазами! Надо мною уже все подруги смеются, может, уже все люди смеются! Ну, не слепец ли ты? А сколько слез по тебе, врагу, источила... сколько ночей не спала, а ты ничего не видишь. <...> Ну вот и все тебе сказала, добился своего? Дождался? А теперь и ступай от меня к своим Лушкам, а мне ты не нужен, нипочем не нужен такой каменюка холодный незрячий, такой слепец прижмуренный!"100 Однако в силе, открытости и непосредственности чувство вчерашней выпускницы школы уступает переживаниям донской казачки.
Однако влюбленностью образ героини отнюдь не исчерпывается. На протяжении всего действия Валентина с несгибаемым упорством чинит заборчик палисадника, который местные жители не менее упорно не желают признавать за культурное насаждение и обходить по периметру. В связи с этим заборчиком и возникает моральная символика пьесы.
Восхищаясь Валентининой стойкостью, ее нравственным и гражданским мужеством, театральный критик О. Кучкина вспоминает в связи с вампиловской героиней, и в подтверждение высокого смысла ее заботы, историю об одном известном ученом, крупном руководителе, едва ли не С. Королеве, который запретил заливать асфальтом дорожки на территории своего института до тех пор, пока сотрудники сами не протопчут их в удобных для себя направлениях. Увы, Валентинина деятельность была противоположна логике старого и мудрого человека. Героине Вампилова важно не то, как люди ходят, а то, как надо ходить.
Палисадничек служит в пьесе олицетворением светлого, "правильного" жизненного начала, лежащего в основе образа Валентины, и в то же время вносит в происходящее нечто неожиданное: в чистую мелодию Валентининого добра вплетается резкая нота несгибаемой требовательности, почти фанатизма. Мы не поймем смысла этого соединения, без обращения к драматургии пьесы в целом, и здесь мы столкнемся с одной из самых сложных и серьезных особенностей "Прошлым летом в Чулимске".
Ни история нравственного превращения Шаманова, ни бледненький любовный треугольник, в центре которого оказался герой, не в состоянии дать ту степень драматической напряженности, которую реально содержит в себе пьеса. Все напряжение, всю внутреннюю конфликтность, которую в сложносочиненном мире "Утиной охоты" нес в себе Зилов, принимает на себя мир, жизненная стихия, окружающая Шаманова. Драма осознающего героя оказывается окружена гораздо более значительными и мощными драмами людей, которые о драматизме своей жизни не думают, не подозревают. Фон становится конфликтоносным, драмагенным слоем - фон, быт, микроскопические коллизии обихода.
Свое бессильное, словно под наркозом, существование Шаманов, в отличие от Зилова, вокруг которого "все - картон и сухая штукатурка", ведет в мире, полном ярких, сильных, нешуточных человеческих страстей: Валентина и Кашкина любят Шаманова, Пашка любит Валентину, Дергачев - Анну, Анна - Дергачева, вокруг каждого персонажа просто клубится атмосфера жгучей ревности: Пашка ревнует Валентину к Шаманову, мать - к отчиму, Дергачев ревнует Анну к измене двадцатилетней давности, Кашкина - Шаманова к его прошлому, к его сонному настоящему, возможному будущему. Даже уголовно наказуемые действия в Чулимске и его окрестностях связаны с проявлениями сильных чувств:
"Шаманов <...> в Табарсуке тракторист избил жену. <...> Как нам оттуда сообщили, за "нетактичное поведение".
Кашкина. За что? Наверное, из ревности".
Страсти, лежавшие в основе миростроения "Чулимска", совершенно иного рода, нежели те, что были положены в основу "Провинциальных анекдотов" и "Старшего сына". Там речь шла о жанристике, о веселой фантасмагории, об особом напряжении придуманного и тщательно организованного автором художественного мира, искусно прикидывавшегося царством невинных совпадений.
В "Чулимске" другое. Здесь источником драматизма служит не конструирование ситуаций, а сама жизнь. Драматизм "Чулимска" держится на особом напряжении жизненной реальности, с которой сталкиваются герой и автор, живой жизни в ее естественном, каждодневном течении и почти эпическом объеме. Привычные для персонажей "Чулимска" среда, быт для Вампилова оборачиваются источником постоянного и мощного драматизма.
Жизнь Чулимска не принимает Шаманова, она обтекает его. В их неслиянности одна из самых важных и точно схваченных ситуаций времени.
В этой пьесе Вампилова рядом с размышлениями о социально-нравственной драме человека семидесятых годов, с его муками совести, возникает и другая проблема, не менее острая, но как бы не существовавшая для современников, это драма самостийной жизни Чулимска.
Казалось бы, для Вампилова - уроженца этих мест - стихия чулимской, таежной жизни должна быть абсолютно понятна и знакома. До 1970 года драматург к ней даже не обращался: она не составляла для него специального интереса помнилась такой, какой помнилась. Но когда творческая необходимость заставила его разобраться в том, что именно помнилось и как оно соотносится с тем, что есть, то выяснилось неожиданное.
В пьесе жизнь Чулимска возникает как удар, как нечто удивительное по новизне и дикости разворачивающейся картины. Не случайно в "Чулимске" огромные подробные и "бесполезные" по детализованности для сценографии и настроения ремарки, как, например, упоминание о дальней сопке, "внизу покрытой елью, выше - сосной и лиственницей", о бедных лесных цветочках в палисаднике - это ремарки не столько для театра, сколько для самого автора, внутренне готовившегося к роману.
Чулимск - крошечный городок или небольшой поселок в тайге, являющий собой, так сказать, пограничье леса и городской цивилизации. Это мир, столь же противоположный городу для одних героев пьесы, сколь и адекватный ему для других. Он обладает всеми признаками городского уклада для эвенка Еремеева, голубиной кротости и апостольской чистоты старика, который так же не похож на